Глава 3

Надавив на бронзовую ручку кабинета, я попал из прокуренной комнаты в остальную часть квартиры. Переступил порог, и первое, что почувствовал — разница температур и запахов. Если в кабинете стоял тяжелый, спертый дух элитного алкоголя и мужского эгоизма, то коридор встретил меня стылым сквозняком и отчетливым, резким химическим запахом дешевого чистящего средства. Я прикрыл за собой дверь и осмотрелся, щурясь от бледного света, падавшего из окон соседних комнат.

Мой внутренний оценщик мгновенно просканировал пространство. Классическая сталинка. Монументальная постройка. Высоченные, под три с лишним метра потолки, широкие дверные проемы, толстые кирпичные стены, обеспечивающие звукоизоляцию. Площадь квартиры навскидку переваливала за сотню квадратных метров. В моей прошлой жизни, в центре Москвы, такие апартаменты, даже убитые, стоили бы целое состояние. Но то, во что этот Максим превратил роскошную жилплощадь, вызывало лишь раздражение.

Квартира умирала. Медленно, годами, без косметического ремонта и элементарного ухода. Паркет под моими ногами предательски скрипел, многие плашки рассохлись и шатались. Обои в коридоре — когда-то дорогие, с тиснением — выцвели.

Я сделал несколько шагов по длинному коридору, ведущему к кухне и комнатам. Мой взгляд, привыкший цепляться за детали, начал фиксировать странные, пугающие аномалии в интерьере. Дверь в ванную была приоткрыта. Я машинально потянулся к ручке, чтобы закрыть ее, и она просто осталась у меня в руке. Механизм был вырван. Дерево вокруг замка треснуло и расщепилось.

Я перевел взгляд на стену напротив ванной. На выцветших обоях зияла вмятина. Штукатурка под бумагой осыпалась, обнажив серый бетон. Чуть дальше, возле входа в гостиную, была еще одна. На высоте человеческого плеча.

Я медленно поднял правую руку. Инстинктивно, словно подчиняясь чужой, зловещей мышечной памяти, сжал пальцы в кулак и поднес его к ближайшей вмятине на стене. Кулак идеально вошел в углубление.

По спине пробежали мурашки. Каждая вмятина — промахнувшийся удар. Удар, который предназначался не стене. Я представил, как этот ублюдок, накачанный виски, загонял жену в угол коридора, замахивался и со всей дури бил в стену рядом с ее головой, упиваясь ее ужасом.

Меня передернуло. Я отдернул руку от стены, словно обжегшись. И тут заметил еще кое-что. При всей этой разрухе, при сломанных ручках и выбитой штукатурке, в квартире была одна парадоксальная, не укладывающаяся в голове деталь. Здесь было маниакально чисто. Ни одной пылинки на плинтусах. Никакой паутины в углах высоких потолков. Старый, рассохшийся паркет был натерт до блеска. Зеркало в прихожей сияло так, словно его только что распаковали.

Мой мозг, все еще работающий на стыке двух личностей, мгновенно подкинул ответ. И этот ответ заставил меня стиснуть зубы.

…Два часа ночи. Я возвращаюсь с корпоратива. Пьяный в хлам. Скидываю грязные ботинки. Анна выбегает из спальни в ночнушке. Она сонная, напуганная.

Я провожу пальцем по поверхности обувной тумбочки и подношу его к лицу жены. На подушечке пальца едва заметная, серая пылинка.

— Это что? — тихо, с угрозой спрашиваю я.

— Максим, я убиралась утром. Окно было открыто…

— Я спрашиваю, что это такое⁈ — мой голос срывается на крик. Я швыряю ключи ей в лицо. Металл больно бьет ее по щеке. — Я содержу тебя, чтобы ты хотя бы в доме порядок поддерживала! Вылижи здесь все! Чтобы через час все блестело, или я тебя прямо на этом ковре прибью!

Я ухожу в кабинет и падаю на кровать. А она… она берет ведро, тряпку и ползает на коленях до самого утра, стирая пальцы в кровь.

Она держала эту разрушающуюся квартиру в идеальной чистоте не из любви к уюту. Она делала это из-за парализующего, сводящего с ума страха перед любой ошибкой. Чистота была ее единственным, хрупким щитом от моей ярости.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Мне нужно было двигаться дальше. Нужно было увидеть все, чтобы понять масштаб катастрофы.

Следующая дверь по коридору. Приоткрытая на пару сантиметров створка, покрашенная когда-то белой, а теперь пожелтевшей краской. Детская.

Я толкнул дверь кончиками пальцев. Она открылась с противным, протяжным скрипом несмазанных петель. Я шагнул внутрь и замер на пороге. В моей прошлой жизни у меня не было детей. Мы с девушкой откладывали это на потом. Но я много раз видел детские комнаты у своих друзей и партнеров по бизнесу. Они всегда ассоциировались у меня с уютом и любовью: розовые или голубые обои, яркие плакаты, горы игрушек, мягкие пуфы, светящиеся гирлянды, огромные окна, пропускающие максимум солнца. Детская — это место, где зарождается личность. Место, где ребенок должен чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Комната, в которой я стоял сейчас, убивала все человеческое. Она была самой маленькой в квартире. Окно здесь выходило во внутренний двор, поэтому даже днем здесь царил полумрак. На потолке висела единственная голая лампочка на дешевом пластиковом патроне. Обои были серыми, в тусклую, депрессивную полоску. Никаких плакатов. Никаких рисунков на стенах.

В углу стояла узкая деревянная кровать с продавленным матрасом, застеленная застиранным, выцветшим одеялом. Рядом — хлипкий письменный стол и обшарпанный стул.

Но самое страшное таилось в углу у окна. Игровая зона. Там стоял дешевый пластиковый ящик из строительного магазина. Я подошел ближе и заглянул внутрь. Сердце сжалось.

В ящике лежали игрушки. Десяток предметов. Старая, выгоревшая на солнце пластмассовая кукла без одной руки. Набор деревянных кубиков со стертыми буквами. И несколько мягких зверей.

Я протянул дрожащую руку и достал плюшевого зайца. Когда-то он был белым, но от бесчисленных стирок стал грязно-серым. У него был оторван один глаз. Вместо него чернела неровная впадина. А на животе виднелся грубый, кривой шов. Кто-то зашивал его толстыми черными нитками, судорожно, в спешке.

В голове снова возникла вспышка.

Я спотыкаюсь об этого зайца в коридоре. Соня забыла его убрать. В бешенстве хватаю игрушку, иду на кухню, беру нож для мяса и на глазах у рыдающей, бьющейся в истерике дочери вспарываю зайцу живот.

— Еще раз бросишь свое дерьмо у меня под ногами — я все твои игрушки в мусоропровод выкину! Поняла, дрянь мелкая⁈

Я отшвырнул зайца обратно в ящик, словно он был раскаленным углем. Попятился к двери, не в силах больше находиться в этом помещении. Это была не детская комната, а самый настоящий карцер. Тюрьма строгого режима для маленькой девочки, виновной лишь в том, что она родилась у монстра. Девочка жила здесь, как мышь под веником, стараясь не дышать, не шуметь, играя сломанными уродцами, потому что на новые у ее отца «не было денег».

Я выскочил в коридор, тяжело дыша. Одно дело — уволить человека. Другое дело — методично, каждый день уничтожать психику собственного ребенка.

Оставалось последнее место. Сердце любой квартиры. Место, где семья должна собираться вместе. Кухня.

Я прошел по коридору до конца и повернул направо. Кухня была просторной, но такой же запущенной. Дешевый, прожженный в нескольких местах линолеум, скрипучие шкафчики, покрытые несмываемым налетом жира и времени. В углу монотонно гудел старый холодильник.

Я подошел к нему. Моя рука легла на пластиковую ручку. Я знал, что должен открыть его. Дернул дверцу на себя. Тусклая желтая лампочка внутри моргнула.

Внутри не было нормальной еды. Вообще. Весь холодильник был заставлен пластиковыми контейнерами. Разными: от старых коробочек из-под мороженого до дешевых, помутневших от времени лотков с отломанными защелками.

Я достал первый. Открыл крышку. Внутри лежала порция переваренных макарон самой дешевой марки. Макароны слиплись в единый, неаппетитный ком. Никакого масла. Никакого мяса.

В следующем контейнере лежала половинка заветренной белокочанной капусты. В стеклянной банке — какой-то мутный, жидкий бульон, сваренный, судя по запаху, на самых дешевых суповых костях, где мяса не было по определению.

На дверце стоял пакет молока. Я машинально взял его в руки. Он был легким. Я заглянул внутрь — молоко было наполовину разбавлено водой. Чтобы хватило на дольше.

На самой нижней полке, стыдливо задвинутая в угол, лежала упаковка бумажных, розовых сосисок. Три штуки. Самых дешевых, из сои и костной муки.

Мой мозг мгновенно провел расчеты. Я прикинул стоимость всего содержимого этого холодильника. Копейки на целую неделю. И тут же перед моими глазами всплыла другая картина. Буквально двадцать минут назад. Мой кабинет. Пустая бутылка односолодового виски на столе.

Я вспомнил Анну из своих видений. Ее впалые щеки, прозрачную кожу, мешки под глазами. Она не просто уставала. Она голодала. Она кормила Соню этими разбавленными макаронами и соевыми сосисками, а сама, вероятно, доедала остатки. Она занималась отчаянной математикой, растягивая копейки, которые Макс швырял ей как собаке, чтобы дотянуть до следующей подачки.

И при этом она должна была улыбаться своей дочери. Должна была вымывать квартиру до блеска.

— Тварь… — прошептал я. Голос сорвался. — Какая же ты тварь, Макс…

Контейнер с макаронами выпал из моих ослабевших рук. Пластик с треском ударился о линолеум, серая масса вывалилась на пол.

Я не обратил на это внимания. Контраст между элитным алкоголем в кабинете и разбавленным молоком на дверце этого старого холодильника стал последней каплей. Яд чужой жизни, чужой жестокости и чужого безумия, который я впитывал последние полчаса, достиг критической отметки.

Мой желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам. В глазах потемнело. Я бросился к кухонной раковине, с грохотом отбросив ногой табуретку. Едва успел схватиться за грязные, покрытые известковым налетом края железной мойки, как меня вывернуло.

Меня рвало желчью, кислотой и остатками вчерашнего дорогого алкоголя, который этот ублюдок заливал в свое горло, пока его ребенок ел пустую кашу.

По лицу текли слезы, смешиваясь с холодным потом. Руки тряслись так, что я едва мог удержать собственный вес. Я смотрел на сливное отверстие раковины, и в этот момент все иллюзии окончательно рассеялись. Я больше не был бизнесменом Антоном, запертым в чужом сне.

Я был здесь. Был им. И вина за каждый синяк на теле Анны, за каждую разбавленную каплю молока теперь лежала на мне. Я медленно поднялся на ноги. Включил холодную воду и долго умывал лицо, смывая с себя остатки слабости.

Когда поднял голову и посмотрел на свое бледное, искаженное отражение в мутном кухонном окне, мой взгляд изменился. Больше не было шока. Не было паники. Остался только холодный расчет.

Осмотр завершен. Масштаб катастрофы ясен. Значит, пора переходить к управлению. И для начала мне нужны были деньги. Те самые деньги, которые лежали сейфе ублюдка Максима, о чем услужливо подсказала его память.

Я вытер лицо рукавом рубахи и решительным шагом направился обратно в кабинет. Пора было начинать спасательную операцию.