Глава 4

Дорога от кухни до кабинета заняла у меня не больше двадцати секунд, но по ощущениям я словно прошел босиком по битому стеклу. Каждая половица в этом длинном, чистом коридоре скрипела под моими ногами, напоминая о том, на чьей территории нахожусь.

Я плотно закрыл за собой тяжелую дверь кабинета. Щелкнул замок, отсекая меня от того удушающего ужаса, которым была пропитана остальная квартира. Здесь, в этой прокуренной берлоге эгоиста, мне было проще дышать. Здесь я мог мыслить категориями своей прошлой жизни — цифрами, активами, ресурсами.

Я подошел к массивному столу, брезгливо смахнул на пол переполненную пепельницу — она с глухим стуком перевернулась, рассыпав серый пепел по паркету, — и тяжело опустился в кожаное кресло руководителя.

Кресло мягко, услужливо скрипнуло, принимая форму моего тела. Тела Максима. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Мне нужен был код доступа.

В своей консалтинговой практике я часто сталкивался с необходимостью извлекать информацию из скрытных, враждебно настроенных людей. Я умел читать между строк, анализировать, взламывать психологические защиты. Но сейчас мне предстояло взломать не чужой компьютер, а чужой мозг. Мой собственный биологический жесткий диск, на котором были записаны пароли мерзавца.

«Чертоги разума» — так это называют в кино. На деле же это больше походило на погружение руки в ведро с грязной, ледяной водой в поисках упавшей монеты.

Я заставил себя расслабить мышцы шеи. Сосредоточился на пульсации в затылке, которая осталась после первого, неконтролируемого приступа воспоминаний. Я начал сознательно, шаг за шагом, прокручивать в голове образ Максима в этой комнате.

Я сижу в этом самом кресле. Поздняя ночь. В квартире абсолютная тишина — они боятся даже дышать. Я допиваю стакан виски. Мне нужно достать наличные. Я встаю.

Мои веки подрагивали, пока я смотрел это «кино» от первого лица. Я видел, как фантомный Максим подходит к правой стене кабинета. Я открыл глаза и посмотрел в ту же сторону.

Стена была оклеена темными, фактурными обоями. В самом центре висела большая, заключенная в черную раму репродукция какой-то абстрактной картины: хаотичные, агрессивные красно-черные мазки на сером фоне. Отражение внутреннего мира хозяина.

Я встал с кресла и подошел к картине. Провел кончиками пальцев по краю рамы. За ней не было пыли. Ее часто двигали. Взялся за нижний правый угол и потянул на себя. Рама бесшумно отошла в сторону на скрытых петлях, открывая вмонтированный в кирпичную кладку стальной сейф. Цифровая панель блеснула в полумраке кабинета. Сейф был надежным. Такой не вскроешь болгаркой за пять минут, не разбудив половину дома.

Нужен пароль. Я снова закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодной стали дверцы.

…Палец зависает над клавиатурой. Я улыбаюсь. Самодовольно, криво. В голове бьется мысль о собственном превосходстве. Я считаю себя гением. Люблю только себя.

Какие цифры наберет человек, чье эго раздуто до таких размеров? Дату рождения жены? Нет, он ее презирает. Дату рождения дочери? Порой в пьяном бреду он даже имя ее забывал.

Дата своего триумфа.

В памяти высветился документ. Приказ о назначении Максима Сергеевича на должность руководителя регионального направления. Должность, которая дала ему доступ к откатам, левым схемам и большим, грязным деньгам. Должность, которая окончательно сорвала ему крышу.

Восьмое октября. Год его рождения — девяносто восьмой.

Восемь. Один. Ноль. Девять. Восемь.

Нет, слишком сложно. Эгоисты ленивы. Они любят простые комбинации, которые тешат самолюбие. Я посмотрел на клавиатуру. Красная кнопка сброса. Поднял руку и медленно, неуверенно нажал первую цифру.

Единица. Девять. Девять. Восемь. Год его рождения. Просто, банально, нарциссично.

Короткая, зловещая пауза. А затем внутри стальной коробки что-то тихо щелкнуло. Зеленый диод над клавиатурой мигнул, подтверждая догадку.

Я потянул за металлическую ручку, и массивная дверца плавно, без единого звука, отворилась настежь. Внутри сейфа автоматически зажегся мягкий светодиодный свет. Из нутра стального ящика на меня пахнуло специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом — запахом старой типографской краски, банковской бумаги, дорогой кожи и холодной стали. В моей прошлой жизни этот запах сопровождал меня постоянно. Запах больших денег.

Но то, что я увидел внутри, заставило меня замереть. Не от восхищения, а от удушливой ненависти. Сейф был забит. На средней полке аккуратными, ровными штабелями лежали пачки наличных. Банковские упаковки, стянутые бумажными лентами с печатями. Красные пятитысячные купюры. Десятки пачек. Рядом, отдельной стопкой — прессованные пачки стодолларовых банкнот, перетянутые резинками.

Я машинально пробежался взглядом по корешкам, прикидывая объем. Около трех миллионов наличными. И тысяч пятьдесят долларов.

Мой взгляд скользнул ниже. Полка была обита красным бархатом. На ней покоились три массивные шкатулки из полированного дерева. Я открыл первую. На черной шелковой подушечке, тускло поблескивая сапфировым стеклом и платиновым корпусом, лежали часы. Я знал толк в хронометрах. Вторая шкатулка скрывала драгоценное кольцо. Третья — золотой браслет в виде тяжелой якорной цепи. А в самом низу, в специальной выдвижной нише, лежали они. Две бутылки коньяка.

Я стоял перед открытым сейфом, опершись рукой о стену, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мое дыхание сбилось. Математика — упрямая, безжалостная наука. В этот самый момент, стоя в лучах тусклого света от сейфа, мой мозг проводил самую страшную аудиторскую проверку в моей жизни.

На одной чаше весов лежал этот сейф. Три миллиона наличными. Дорогущие часы. Коньяк, глоток которого стоит как месячная зарплата какого-нибудь инженера. Миллионы рублей, замороженные, превращенные в фетиш, в инструменты.

А на другой чаше весов лежал старый, гудящий холодильник, пластиковый лоток с серой, слипшейся массой дешевых макарон, пакет разбавленного водой молока. А еще — плюшевый заяц с вырванным глазом и зашитый черными нитками.

Контраст был настолько чудовищным, настолько извращенным, что мой разум отказывался его принимать. Этот ублюдок не был нищим. Он не был неудачником, который срывает злость от своей финансовой несостоятельности на семье. Нет. Это было нечто гораздо страшнее. Он морил их голодом намеренно. Он обладал ресурсами, чтобы превратить жизнь своей жены и дочери в сказку. Мог нанять лучших врачей, лучших репетиторов, сделать шикарный ремонт, одевать их в бренды, возить на море четыре раза в год. Но он выбрал финансовую удавку. Сознательно держал их в абсолютной, унизительной нищете, выдавая копейки на еду, чтобы они каждый день, каждую минуту чувствовали свою рабскую зависимость от него. Чтобы они смотрели на него снизу-вверх, как на жестокое божество, от чьего настроения зависит их выживание. Пока они давились соевыми сосисками, он надевал на руку часы, садился в кресло и пил коньяк, упиваясь своей властью.

Я ударил кулаком по стене рядом с сейфом. Ссадины на костяшках отозвались острой болью, тонкая струйка крови выступила на содранной коже, но мне было плевать. Эта боль отрезвляла. Она смывала остатки моей старой жизни.

Антон умер. Его контракты сгорели. Счет в банке заморожен. Но я жив. И у меня есть миссия. Проект, который я обязан довести до конца, даже если мне придется сдохнуть во второй раз. Я вытащу этих двоих из той выгребной ямы, в которую их загнал этот кусок дерьма. Я сломаю тот мир, который он построил, и возведу на его руинах новый. И для этого мне нужен стартовый капитал.

Я протянул руки к полке с деньгами. Движения стали четкими, автоматическими. Схватил две толстые банковские пачки пятитысячных купюр — ровно миллион. Разорвал бумажные ленты, перетянул деньги найденными тут же резинками и распихал по глубоким карманам своих штанов. Бедра мгновенно потяжелели от приятной, спасительной тяжести. Этих денег хватит на первый этап. На шоковую терапию.

Остальное я пока не трогал. Деньги в безопасности, и светить всей суммой сразу нельзя — это вызовет лишние вопросы и панику. Я захлопнул тяжелую дверцу сейфа. Механизм клацнул, намертво блокируя замки. Сдвинул абстрактную картину обратно, скрывая стальной квадрат в стене.

Я поправил рубаху, вытер вспотевшие ладони о штаны и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Так, первый шаг сделан. Ресурсы получены. Теперь нужно…

Мои мысли внезапно оборвались. Звук донесся из коридора. Резкий, отчетливый, металлический. Звук ключа, проворачивающегося в замочной скважине входной двери. Замки были старыми, и их открытие сопровождалось характерным лязгом.

Я замер, словно парализованный. Время вокруг меня мгновенно замедлилось. В тишине квартиры скрипнули дверные петли. Входная дверь открылась и тут же тихо закрылась. Послышался шорох снимаемой одежды. Тихий, прерывистый вздох. И едва уловимый, легкий топот детских ботиночек по паркету прихожей.

Они вернулись. Анна и Соня. Жена и дочь. Жертвы, которые вернулись в клетку к своему мучителю после короткой, жалкой утренней прогулки, пока он отсыпался. Пот мгновенно прошиб меня с головы до ног. Мое сердце забилось чаще.

Одно дело — испытывать гнев и строить планы возмездия, стоя в пустой комнате над кучей денег. Другое дело — посмотреть в глаза женщине, чью психику ты ломал годами.

Я опустил взгляд на свои руки. На сбитые костяшки. Для них эти руки — орудия пыток. Мое лицо, мой голос, мой запах — все это для них являлось триггером неконтролируемого ужаса.

— Тихо, Сонечка, тихонько… Папа еще спит… — донесся до меня сдавленный шепот Анны. В этом шепоте было столько обреченности, что мне захотелось выть.

Я стоял посреди кабинета и понимал, что прямо сейчас, через несколько секунд, мне придется выйти за эту дверь. Спектакль начинается. И у меня нет права на ошибку, потому что любая моя реплика может спровоцировать у них паническую атаку. Я должен убить Максима в их глазах.

Я сжал кулаки, глубоко вздохнул и направился к двери.