Глава 2

Дорога до клиники прошла в напряженном молчании. Аня сидела на заднем сиденье такси, неестественно прямо, вцепившись пальцами в сумочку. Она смотрела в окно на проплывающий мимо весенний город, но я знал, что она не видит ничего, кроме своих собственных страхов.

Я выбрал один из лучших частных медицинских центров города. Никаких обшарпанных коридоров, очередей и запаха хлорки. Пространство клиники напоминало лобби дорогого отеля: много света, живые растения, мягкие диваны, приглушенная музыка и безупречно вежливый персонал.

Я взял все на себя. Сам подошел к стойке регистрации, оформил VIP-сопровождение, подписал согласия на обработку данных, категорически запретив доступ к медицинской карте кому-либо, кроме лечащего врача. Аня все это время стояла чуть позади меня, спрятавшись за моей спиной, как за каменной стеной. Затем ее забрала приветливая медсестра.

— Не волнуйтесь, мы с Анной Викторовной пройдем все кабинеты, — заверила она меня.

Я остался в зоне ожидания. Следующие два с половиной часа стали для меня персональной пыткой. Я, человек, привыкший к стрессу на работе, сидел на кожаном диване, пил уже четвертую чашку эспрессо и не мог найти себе места. Мерил шагами коридор, смотрел на часы каждые пять минут. Мое воображение, подпитываемое памятью Максима, рисовало страшные картины: холодные аппараты МРТ, врачи, хмурящие брови при виде старых переломов, Аня, вынужденная раздеваться и заново переживать унижение, показывая шрамы.

Я ненавидел себя. Ненавидел эти руки, эти широкие плечи, эту физическую силу, которая была дана мужчине для защиты, но использовалась для разрушения. Если бы я мог, прямо сейчас бы вырвал из своей головы все воспоминания Максима, чтобы не видеть, как именно он наносил эти удары. Но я не мог. Это был мой крест.

Наконец, дверь последнего кабинета открылась. Медсестра пригласила меня внутрь. Кабинет главного реабилитолога-травматолога, доктора Ковалева, был просторным и светлым. Аня уже сидела на стуле возле стола врача. Она была одета, но выглядела невероятно уставшей. Под ее глазами залегли тени, плечи были опущены. Обследование вымотало ее эмоционально.

Я подошел, положил руку ей на плечо — коротко, чтобы просто обозначить «я здесь» — и сел на соседний стул. Доктор Ковалев, седой мужчина с умными, проницательными глазами, кликнул мышкой, и на большом мониторе на стене высветились черно-белые снимки.

У меня внутри все заледенело. Смотреть на кости и ткани человека, которого ты любишь, всегда страшно. Но смотреть на сломанные тобой кости — это за гранью.

— Итак, — Ковалев снял очки и посмотрел на нас. Его тон был абсолютно профессиональным, лишенным осуждения, что меня немного успокоило. Он видел, кто платит, и знал, как нужно общаться с такими клиентами. — Мы провели комплексное обследование. МРТ грудного и шейного отделов позвоночника, рентген грудной клетки, УЗИ мягких тканей.

Он взял лазерную указку, навел красную точку на монитор, и продолжил:

— Острых, угрожающих жизни состояний нет. Все травмы старые, ткани давно консолидировались. Но... — врач сделал паузу, — проблема в том, как именно они срослись. Шестое и седьмое ребро справа. Застарелый перелом со смещением. Срослись с образованием избыточной костной мозоли. Эта мозоль периодически раздражает межреберный нерв при глубоком вдохе или повороте корпуса. Отсюда резкая, колющая боль, о которой говорила Анна Викторовна.

Я стиснул зубы, вспомнив, как Аня жмурилась, одеваясь с утра.

— Далее. Шейно-грудной отдел, — точка переместилась на позвоночник. — Мышечный спазм в левой лопаточной зоне. Мышцы зажаты годами. Они пережимают сосуды и нервные корешки. Именно поэтому немеет левая рука по ночам. Организм Анны Викторовны находится в состоянии хронического компенсаторного напряжения. Хорошая новость в том, что хирургическое вмешательство не требуется. Плохая — консервативное лечение займет время и потребует от вас дисциплины.

— Все, что нужно, доктор, — мой голос прозвучал тихо. — Любые процедуры. Бюджет не ограничен.

Аня вздрогнула и посмотрела на меня, но я не отрывал взгляда от врача.

— Прекрасно, — кивнул Ковалев. — Я распишу схему. Первое: интенсивный курс миофасциального массажа. Это будет больно, Анна Викторовна, предупреждаю сразу, но это необходимо, чтобы исправить ситуацию. Два раза в неделю, по выходным, здесь, у наших лучших специалистов. Второе: магнитотерапия и лазер на область сросшихся ребер, чтобы снять хроническое воспаление нерва. Третье: медикаментозная поддержка — нестероидные противовоспалительные препараты в период обострений и легкие миорелаксанты на ночь, чтобы вы наконец-то начали нормально спать. Я сейчас распечатаю подробный протокол лечения и рецепты. Мне нужно пару минут, чтобы согласовать график массажиста в регистратуре. Подождите здесь.

Ковалев встал, накинул халат и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Мы остались одни. В кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь легким шумом кондиционера. Монитор на стене продолжал светиться, безжалостно демонстрируя черно-белые доказательства моих преступлений. Криво сросшиеся ребра. Зажатые позвонки.

Я сидел, опираясь локтями о колени и сцепив пальцы в замок. Никак не мог набраться смелости взглянуть на Аню. Вся та выдержка, весь мой контроль над ситуацией рухнули, разбившись об эти снимки. Я думал, что сильный. Думал, того, что делаю, достаточно, что исправить ситуацию в семье. Каким же я был кретином.

Максим своими собственными руками превратил жизнь светлой, талантливой девушки в бесконечную физическую пытку. Она не могла дышать полной грудью. Не могла спать. Она была заперта в клетке из собственной боли, которую построило для нее это тело.

— Максим?.. — тихо позвала Аня. Она почувствовала, как изменилась энергетика в комнате. Привыкла считывать мои состояния.

Я попытался сделать вдох, но горло перехватило.

— Прости... — вырвалось из меня. Это был не мой обычный, уверенный голос, а хриплый, надломленный шепот человека, стоящего на краю пропасти. Я не смотрел на нее. Я смотрел на свои руки, сцепленные в замок. Те самые руки.

— Не нужно…

— Аня... прости меня, — я покачал головой, слова полились из меня бесконтрольным потоком. — Я смотрю на эти снимки и не понимаю... не понимаю, как я мог быть таким чудовищем.

— Максим, все же хорошо... — ее голос задрожал. Она снова пыталась успокоить меня, привычно беря вину и сглаживая углы.

Но я перебил ее. Впервые за эти дни — резко.

— Не хорошо! — мой голос сорвался, эхом отразившись от стен кабинета. — Ни черта не хорошо, Аня! Ты все это время жила в таком состоянии! Терпела и… молчала.

Я зажмурился. И вдруг произошло то, чего я не ожидал от самого себя. Мои глаза обожгло огнем. Влага, которую я не мог контролировать, скопилась под веками, и первая капля сорвалась вниз, разбившись о костяшки моих сцепленных пальцев. За ней последовала вторая. Третья.

Я плакал. Здоровый, двадцатипятилетний мужик, ворочающий миллионами, сидел в кабинете врача и плакал от бессилия и всепоглощающей, разъедающей душу ненависти к самому себе. К прошлому Максиму.

— Я ненавижу его... — прошептал я, не осознавая, что говорю о себе в третьем лице. — Я так ненавижу того ублюдка, которым я был. Я сломал тебя. И я не знаю... не знаю, как с этим жить. Как смотреть тебе в глаза после этого. Как прикасаться к тебе, зная, что эти руки делали...

Я закрыл лицо ладонями, пряча свои слезы, проваливаясь в черную яму самобичевания. Мои плечи судорожно затряслись от беззвучных рыданий, которые рвали грудную клетку изнутри.

Аня замерла. Она сидела на своем стуле, не в силах пошевелиться. В ее картине мира мужчина никогда не плакал. Максим кричал, бил посуду, мог угрожать, шантажировать, смеяться в лицо. Но он никогда не проявлял слабости. Никогда не испытывал раскаяния.

А сейчас перед ней сидел человек, который разрушил ее жизнь, и плакал над рентгеновскими снимками. Плакал не от жалости к себе, не от страха наказания. Он плакал из-за боли жены.

Для жертвы, годами жившей с психопатом, увидеть искренние, неконтролируемые слезы раскаяния своего мучителя — это шок.

И тут внезапно я услышал шорох. Сквозь пелену собственных эмоций я не сразу понял, что происходит. Шорох одежды. Скрип стула. А затем я почувствовал прикосновение. Мягкие, теплые женские ладони легли поверх моих рук, закрывающих лицо.

Я вздрогнул и замер, перестав дышать. Аня была передо мной. Она опустилась на колени прямо на холодный кафель медицинского кабинета, чтобы оказаться на одном уровне. Ее пальцы с удивительной силой потянули мои руки вниз, заставляя меня открыть лицо.

Я посмотрел на нее сквозь слезы. Мои глаза были красными, по щекам текли влажные дорожки. Маска неуязвимости была разбита вдребезги. Я был жалок и абсолютно открыт. Но в ее глазах, устремленных на меня, не было ни страха, ни отвращения, ни торжества мести.

В ее огромных глазах стояли собственные слезы, но лицо светилось каким-то невероятным, пронзительным светом. Она смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. Словно сквозь черты ненавистного ей Максима проступила моя настоящая душа.

— Максим... — ее голос был тихим, срывающимся, но в нем звучала нежность. Она не стала ничего объяснять. Не стала говорить дежурных фраз «все пройдет». Аня просто подалась вперед. Она обхватила мою голову обеими руками, пальцы зарылись в мои волосы на затылке. Аня уверенно притянула меня к себе.

Я уткнулся лицом прямо в ее живот, в мягкую ткань ее спортивного костюма. Мои руки, лишенные воли, безвольно опустились вниз. Она обняла меня. Женщина, которую я ломал, прижимала к себе мою голову, защищая от моего же собственного внутреннего ада. Она гладила меня по волосам, перебирая пряди, укачивая, как ребенка.

— Тише... ну чего ты, — шептала она куда-то мне в макушку. Я чувствовал, как ее слезы капают мне на волосы. — Я здесь. Мы здесь.

Мои руки дрогнули. Инстинкт взял верх над чувством вины. Я медленно, боясь, что она отстранится, поднял руки и обхватил ее за талию. Она не сдвинулась. Наоборот, прижалась ко мне еще крепче, словно желая впитать мою боль в себя.

— Аня... — прошептал я, чувствуя, как с каждой секундой в этих объятиях отступает холод, сковавший мою душу. Она чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Заставила меня поднять голову. Большими пальцами аккуратно, бережно вытерла слезы с моих щек.

— Послушай меня, — сказала она. Ее голос дрожал, но в нем была невероятная женская сила. — Того Максима больше нет. Я не знаю, как это произошло. Не знаю, что случилось с тобой в тот день. Но я вижу перед собой другого человека.

Она смотрела мне прямо в глаза, ища в них подтверждение своим словам. И находила его.

— Все эти дни... эти последние недели, — Аня прерывисто вздохнула. — Я просыпаюсь и не верю. Я боюсь, что это сон. Я, Соня... мы живем как в сказке. Мы вместе завтракаем, гуляем. Мы вместе красили стены в детской. Ты подарил мне мастерскую. Не дал Тамаре сказать обо мне плохое слово. Я так долго боялась поверить. Думала, что скоро ты сорвешься. Ждала этого. Но сейчас... сейчас, видя твои слезы... видя, как тебе больно из-за меня... Я хочу довериться тебе, Максим.

Слова ударили меня в самое сердце. Она не просто прощала. Она делала осознанный шаг в неизвестность, выбирая доверие вместо страха.

— Аня — мой голос был твердым, несмотря на сорванное дыхание. Я накрыл ее ладонь на своей щеке своей рукой. — Клянусь тебе, я никогда больше не наврежу тебе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть твое доверие.

— Знаю, — прошептала она.

Она снова подалась вперед и на этот раз обняла меня за плечи, уткнувшись лицом мне в шею. Я уткнулся носом в ее ключицу, закрыв глаза. Мы сидели так в кабинете врача, среди белых стен, под безжалостным светом рентгеновских снимков, которые больше не имели власти над нашим будущим. Этот короткий разговор стер все невидимые барьеры между нами, выстроенные из боли, недоверия и страха.

Когда в коридоре послышались шаги и щелкнула ручка двери, мы успели отстраниться. Я помог Ане подняться с колен, а сам быстро вытер лицо рукавом и встал на ноги, расправляя плечи.

В кабинет вошел доктор Ковалев, держа в руках стопку распечатанных листов. Он бросил на нас быстрый, профессиональный взгляд, но ничего не сказал, хотя наверняка заметил красные глаза.

— Ну что ж, все готово, — бодро произнес врач. — График массажей согласован. Первый сеанс в эту субботу. Вот рецепты на препараты.

Я взял бумаги. Мои руки больше не дрожали. Внутри разливалось спокойствие и твердая уверенность.

— Спасибо, доктор, — я крепко пожал ему руку. — Мы будем в субботу.

Когда мы вышли из клиники на улицу, весеннее солнце показалось мне самым ярким за всю мою жизнь. Свежий ветер ударил в лицо, высушивая остатки слез.

Аня шла рядом. И когда мы подошли к такси, произошло еще одно маленькое чудо. Она не стала покорно ждать, пока я открою ей дверь. Она сама, первая, протянула руку и скользнула своими тонкими пальцами в мою широкую ладонь, переплетая наши пальцы.

Я замер, глядя на наши сцепленные руки. Затем поднял на нее глаза. Аня улыбалась. Слабо, устало после врачей, но совершенно открыто. Мы вместе сели на заднее сиденье. Прижались плечами, чувствуя друг от друга уверенность, спокойствие.

Мы были на правильном пути.