Глава 24. Спасти или… добить?

— Какая? — спросила я, едва не запинаясь.

В голове еще гудела злость из-за Фридриха, руки дрожали от того, что только что распорядилась выбросить «пищу для умирающих».

Но работа зовет, и в медицине не место панике — только быстрым решениям.

— Медсестры тоже начинают заболевать… — выдавил Освальд, глядя в пол.

Очевидно, что он не любил сообщать плохие новости.

И в этот миг до меня дошло: лишние руки, которые нам так нужны, начинают отваливаться. Плохо. Очень плохо.

— Такие же симптомы? — спросила я коротко, удерживая голос ровным.

Нервы сдавали уже даже у меня.

Он кивнул.

— Я собрал информацию, пока ты разбиралась с едой. Основные — высокая температура, озноб, боли в мышцах, тошнота, диарея. И еще… — он посмотрел на меня так страшно, что я приготовилась к худшему, — заболели только те, кто питался в центрах помощи и в лечебнице.

Сердце у меня прыгнуло. Врачи — чаще всего, глупо, — живут среди людей, питаются тем, что дают, и платят за это.

Если больные и персонал ели одно и то же — источник почти у нас под носом.

— Персонал ел ту же еду? — я повернулась к Лизе, и в ее глазах мелькнула паника.

Она кивнула.

— Да. У нас иной еды нет. Остальное — у других господ, не нашего уровня, — выдавила она, начав комкать одежду.

«Не нашего уровня», — эхом прозвучало в голове.

То есть богатые — в достатке, а бедным подсовывают то, что осталось или то, что доставляет «эффект».

Эффектом же было массовое отравление. Грязное молоко. Немытые овощи. Мясо, которое, по слухам, готовили из того, что едва дышало вчера утром.

Знать бы, смеялся ли Фридрих, выполняя распоряжения Эдгара, или выполнял приказы осознанно — с этого не становилось легче.

— У них не менингит, — тихо сказала я.

— А что же? — Освальд посмотрел на меня с надеждой.

— Листериоз, — выдала я, потому что за десять минут в палате мне хватило наблюдений, анамнеза и этой мерзкой ниточки: молоко, сыры, мясо, капуста — все то, что любит Listeria monocytogenes.

В комнате повисла тишина. Медсестры и пациенты смотрели на меня как на какую-то смесь идиота и умалишенной. Мне было все равно. Когда в дело вовлечены жизни — стыд за свои догадки приходит позже, если придет.

А я была уверена в своей догадке.

— Освальд, — распорядилась я, — срочно делай то, что я тебе говорю. Найди еду. А еще нам нужны антибиотики. И не позже чем вчера. Если это Listeria, пенициллин/ампициллин дают лучший эффект. И всем, у кого признаки системного поражения — немедленно.

Он моргнул и слегка подвис.

— Я полагаю, можно использовать то, что ты мне приносила? — проговорил он осторожно, помня о моих скромных ночных подвигах.

— Именно. Те запасы, которые я притащила. Их должен доставить не ты, а кто-то из твоих знакомых. Попробуй их дозваться, не выходя на улицу. Пусть все оставят под дверью. Никакого контакта.

Освальд ушел, и я вернулась к больным. Внутри меня жгло осознание вины: я сначала повела себя как «менингитник» — по привычке — но мир вокруг дал дополнительные факты, и диагноз сместился.

Ошибаться — часть профессии. Главное — признать это и исправить.

Я поднялась и крикнула так, чтобы все слышали:

— Никакой пищи из общих подач от Фридриха! Ничего в рот, пока не проверю и не прокипячу! Выбросьте те подносы, что принесли, и привезите чистые тарелки. Молоко — кипятить обязательно!

Лиза откашлялась, но молча подчинилась. В ее глазах мелькнул страх, возможно даже крошечное уважение. Она шла, словно на суд.

Я сделала ряд коротких, точных распоряжений.

К счастью, Освальд быстро нашел человека, который доставил продукты. Я быстро осмотрела принесенное: хлеб, овощи, немного мяса, крупы, фрукты.

— Так, — сказала я деловито, — вот что. Все, что можно сварить — варим. Все, что можно прожарить — жарим. И не смейте подсовывать мне трупятину. Поняли?

Медсестры закатили глаза, но кивнули. Я подробно расписала порядок: молоко — кипятить, овощи — мыть и ошпаривать, мясо — варить до потери внешней привлекательности. Пациенты будут недовольны, но живы. Это я им гарантирую.

А вот дальше началась самая интересная часть. Мы с Освальдом устроились в отдельной комнате, где пахло сыростью и плесенью. Иронично — именно эта плесень могла спасти десятки жизней.

— Для начала нужна сама плесень, — сказала я. — Добудем ее из хлеба.

Освальд быстро справился с тем, чтобы хлеб с помощью магии обрел товарища в виде плесени. То, что занимает многие дни – для него дело пары секунд.

Я чуть не расцеловала старика.

Когда Лиза ворвалась в комнату, я уже по локоть возилась в плесени.

— Светлана… — выдохнула она, переминаясь с ноги на ногу. — Там Фридрих желает с вами встретиться.

Я уставилась на нее.

— Фридрих здесь?! — не выдержала я. — А я-то думала, он уютно сидит у себя дома, пьет чай из фарфора и ждет, пока все подохнут.

Лиза вздрогнула, но продолжила:

— Он видел, что вы сделали. И желает разобраться с вами. Вы… ослушались приказа. И нарушили его планы.

Я закатила глаза.

— Господи, ну еще и этот старый пердун решил со мной воевать. Ладно. Веди, — бросила я, вытерев руки об одежду Освальда. — Освальд, делай плесень. Много. Чтобы у нас хватило лекарства на всех.

Старик фыркнул, но кивнул.

Мы с Лизой двинулись через коридоры. Она шла как на похороны — свои собственные. Я отмечала, что пациенты уже выглядели чуть лучше. Антибиотик примут и вообще жизнь заиграет новыми красками.

Ну, если не считать того, что санитарные условия все еще оставляли желать лучшего. Но не до идеалов — пока хотя бы живы.

Лиза свернула к дальней двери, которую я прежде не видела. Она дрожащими пальцами ткнула в ручку.

— Он… здесь, — прошептала она так, будто за дверью сидел сам черт.

Я дернула дверь — и замерла.

В маленькой душной комнатке на полу сидел Фридрих. Без сознания. Лицо серое, дыхание хриплое.

На постелях рядом лежали Эдгар и Данте. Потные, бледные, в конвульсиях. Два мужика, которые успели испортить мне жизнь, и теперь сами балансировали на краю.

В руке Фридриха зажата записка. Я вытащила ее и прочла вслух:

«Им осталось пять минут. Я не знаю, что…»

И дальше чернила смазались. Отлично. Театр абсурда в одном акте: инспектор, офицер и старый шарлатан-врач дохнут у меня на глазах.

И что мне с ними делать? Спасти или… добить за все потравленные и умершие души, наконец-то?!