Глава 45. Сплетни

Я зашла в палату к Освальду без стука. Если бы он умирал, стучать было бы глупо. Если бы не умирал — тем более.

С первого взгляда — живой. Но выглядел, мягко говоря, как после драки с толпой драконов, проигранной без должного сопротивления.

Лицо осунувшееся, сероватое, глаза — впалые, с тонкой синевой под веками. Щеки ввалились, губы потрескались. Как он еще держался, одному богу известно.

Мужчина в возрасте, между прочим. И пережил розги. Не допрос, не пытку — розги. Те самые, от которых выворачивало все тело, а крик вырывался сам, не спрашивая разрешения. Я знала эту боль. От одной мысли дыхание перехватывало. Там молятся не о пощаде, а чтобы тебя уже забрали.

Не сказать бы, что я чувствовала это на собственной шкуре, но видела множества раз пациентов (девушек), которых избивали. Не буду говорить, кто именно прикладывал к этому руку. В нашем обществе нынче не принято омрачать близких и нарушать семейные узы, пускай они и при этом игнорировали права человека. Но, что же поделать, если говорить об этом более непозволительно.

Однако это было. И я прекрасно видела, что дальше происходило с жертвами. Освальд отделался чуть ли не легким испугом, ведь многие даже погибали.

Я подошла ближе. Постель — чистая, простыни свежие. На нем — тоже все чистое. И бинты, и рубаха. Комната не воняла гнилью и испражнениями, как было принято у местных по старой «традиции».

Видимо, кто-то из недоучек решил, что гигиена — не просто выдумка городских сумасшедших. Точнее, одной городской сумасшедшей. Я про себя, если что.

Я села рядом. Освальд лежал ровно, как будто все тело у него заново выстроили по линейке. Глаза были закрыты, но он дышал размеренно. Привычка медика заставила сразу же прикинить: состояние тяжелое, но стабильное. Костлявую еще не видел.

— Ты пришла? — послышался слабый и хриплый голос Освальда.

— Конечно пришла, — ответила я, изогнув бровь. — А ты думал, я тебя оставлю на этих недоучек?

Я взяла его руку. Кожа — сухая, но теплая. Пульс есть. Даже более-менее стабильный. Уже что-то.

— Недоучки… — Освальд тихо рассмеялся. — Ты в своем репертуаре.

— Ну, мои крики принесли плоды, — я махнула рукой, оглядываясь. — Комната, гляжу, чистая. Без плесени, без тараканов. Нет обрызганных стен. Даже запаха уксуса нет. Революция.

— Они испугались. Я орал по твоему славному методу, — слабо улыбнулся он. — Я, видишь ли, орал не только от боли. Я их материл. По очереди. С перечислением их ошибок. Видимо, кто-то из них решил, что проще навести порядок, чем слушать, как я разбираю их лечение на части. Или их самих…

— Лечили, значит? — уточнила я.

— Пытались. Но я… — он с усилием сглотнул. — Я сам себе лечу. Духовно, в смысле. Ты же знаешь, здесь даже к себе применять магию нельзя. Все искажает. Убивает.

Я кивнула. Была в курсе. Оповестили меня уже и была я наученной в том, что лечиться магией гиблое дело. Мне самой вещали, что скоро помру. Да и другим тоже.

— Я прослежу, чтобы твои раны зажили быстрее. Составлю тебе мазь. Или сделаю компрессы. По старинке. Без магии.

— Спасибо… — он выдохнул. — Добрая ты душа. Возишься со стариком, который сам был готов умереть. И тебя бы… погибнуть дал…

Он отвернулся. Голос дрогнул.

Я сжала его руку крепче.

— Прекрати, — сказала тихо. — Ты же знаешь, что это было не твое желание. Навязанное. Кто-то другой держал поводья. С твоим — это не имеет ничего общего. Великий человек, который искал научное объяснение и старательно вычерчивал себе путь, чтобы донести до умов пользу медицинских методов. Ну, кто ж виноват, что идиот-императора хочет всех поубивать магически, а не лечить, как матушка-природа удумала.

Он не ответил. Лишь нервно начал кусать щеку изнутри. Все равно чувствовал себя виноватым за то, что сказал мне вначале нашего знакомства. По мне – пустая трата нервов. Сказано – сделано. Если не устраивает, то стоит изменить нынешнее и будущее, а не раздумывать о прошлом. Иначе в нем так и останешься.

— Сам ты хотел другого, Освальд. Хотел жить. И чтобы людей лечили, а не калечили. Чтобы врачи были врачами, а не мясниками с магией. Ты всю жизнь шел к этому. Не позволяй этой дыре уничтожить то, кем ты был. Не позволяй себе уничтожить самого себя.

— Говоришь, как проповедник.

— А я и есть, — я усмехнулась. — Проповедую разум, гигиену и нормальную медицину. Даже если она кому-то поперек горла.

— Ты единственная, кто поверил моим словам, — прошептал он.

— Как же я не поверю, если говорю то же самое?

Я улыбнулась, хотя язык чесался добавить что-то колкое. Но сдержалась. Рядом лежал побитый жизнью, розгами и медицинской глупостью Освальд — человек, который, несмотря ни на что, оставался моим союзником. Да и друзья у меня были — на вес золота, в прямом смысле.

Их было очень мало.

— Ты мне вот что скажи, милейший мой друг… — начала я, делая голос нарочито невинным. — Слишком ли тонкие здесь стены?

Освальд резко замер, а потом так посмотрел на меня, будто я предложила ему что-то ужасное.

— Ну… — протянул он с осторожностью опытного политзаключенного. — Если говорить шепотом, то вряд ли услышат.

Он сказал это так, что я почти услышала многоточие в конце.

— Даже драконы? — уточнила я. Очень тихо. Настолько, что сама с трудом себя услышала.

Освальд скосил глаза в угол комнаты, будто ожидал, что кто-то резко зайдет или свалится с потолка.

— Даже они… вроде бы, — еще тише добавил он.

— Славно! — просияла я и потерла ладони с предвкушением. — А то мне как раз надо посплетничать о двух наших драконах.