Глава 10. Я лечил с помощью науки

А когда открыла глаза — вскочила так резко, что сама себя испугала. Тело ломило, будто меня неделю таскали по булыжной мостовой.

Голова была тяжелая. Дышать было непросто. Перед глазами все плыло. Во рту разлилась горечь и обосновалась сухость. А как болели мышцы… боже, меня точно переехали трактором.

Все это больше походило не на временный сон, а на наказание.

Я осмотрелась. Полумрак. Запах — затхлости, мокрой ткани и тухлятины. Непередаваемая «ароматическая гамма», от которой хотелось сию минуту убить того, кто когда-то придумал корабли. И антисанитарию.

Комната была длинная, вытянутая, и очень напоминала один из нижних отсеков.

Койки стояли рядами, как гробы на выставке. У стены — шкафы и полки, местами покосившиеся, облепленные паутиной.

«Снова корабль?» — мелькнула мысль.

Я скривилась. А где все остальные? Где этот балаган обреченных, которые должны были кряхтеть, стонать и проклинать все на свете?

И тут — кашель. Хриплый, тяжелый, словно человек выплюнул вместе с воздухом пару камней.

— Проснулась, девонька? — раздался старческий голос.

Я вздрогнула. Голос этот я уже слышала. Сквозь сон.

— Здравствуйте… да, — осторожно сказала я, стараясь понять, в какой именно части ада я нахожусь. — Я немного не понимаю, что произошло.

— О, мы остались тут с тобой одни, — хмыкнул он.

Я медленно повернулась к источнику звука. Старик сидел через койку от меня, и я, наконец, смогла его рассмотреть.

Он был крепкий, не тощий доходяга и не толстяк, а скорее мужчина в «рабочем весе».

Суховатые плечи, прямые, хоть и чуть опущенные от усталости. На груди висела старая замшевая жилетка, изрядно потертая, но все еще держащая форму.

Под ней — льняная рубаха, когда-то белая, а теперь цвета пепла, с рукавами, закатанными выше локтя. Штаны — простые, грубой ткани, заправленные в старые сапоги, потрескавшиеся у носка.

Волосы его были белыми, коротко подстриженные, стояли ежом, будто он их всю жизнь чесал только рукой. Кожа — сероватая, как у людей, которых жизнь полировала ветром, солнцем и недоеданием.

На лице густая борода — такая же белая, аккуратно подстриженная, с легким завитком у подбородка.

Глаза серые, холодные, но при этом ясные. Они не бегали, не метались. Смотрели прямо, спокойно и, будто бы, слишком многое знавшие.

Он сидел на койке ровно, без сутулости, спину держал прямо, будто старость для него была пустым словом. Руки положил на колени, пальцы крупные, с набухшими суставами, но крепкие. На правом запястье болталась кожаная завязка, когда-то бывшая ремнем от сумки.

И еще деталь: возле него на койке лежала книга. Настоящая, в темном переплете, изрядно затертом.

И я не могла разглядеть, что именно это за книга.

— Одни? Как это «одни»? — осторожно переспросила я.

— Вот так, девонька, — спокойно ответил он, чуть наклоняя голову, будто говорил о чем-то привычном. — Остальные ушли… и, скорее всего, погибли.

Сердце пропустило удар. В горле пересохло.

— Погибли? — я сузила глаза. — С чего такая уверенность?

Он хрипло усмехнулся, провел рукой по бороде и посмотрел на меня своими серыми глазами так, что по спине пробежал холодок.

— Туман, девонька. Все он виноват. Здесь, на границе империи, он словно сам дышит смертью. Тех, кого сюда ссылали, уже никто не считал людьми. Безнадежные, слабые, неудобные… проще было добить. — Он хмыкнул. — Ведь магия, что?

Я кивнула.

— Магия ухудшает состояние, — спокойно сказала я, и сама удивилась, насколько свободно с ним говорила.

Старик довольно прищурился.

— Вижу, ты уже успела собрать сведения, — заметил он, склонив голову набок. — Смышленая девочка. Уважаю таких. Я Освальд. Будем знакомы.

— Света, — представилась я и тоже кивнула.

Мы замолчали. В отсеке было тихо, только где-то над головой скрипели доски, и казалось, что сам корабль шепчет старые, зловещие истории.

Значит, после того как началась неразбериха и мы все упали… я провалялась во сне, а остальные куда-то удрали. Погибли или нет – неизвестно.

Я решила, что пора перейти к сути.

— Не сочтите за грубость, — осторожно начала я, — но почему вас сослали сюда, Освальд? Вы больны чем-то серьезным?

Он махнул рукой. Хрипло засмеялся.

— Старостью, милая, — сказал он, уголки его губ дернулись в горькой усмешке. — Но сослали меня не поэтому.

Я внутренне напряглась. В его голосе звучала какая-то странная смесь: горечь, смирение и тихое упрямство. И все же на подсознании я чувствовала, что Освальд темная лошадка. Но этой лошадке можно и доверится.

Он, вообще-то, остался тут со мной! Уж не знаю почему, но не бросил же.

— Я пытался лечить людей с помощью науки, — произнес Освальд наконец. — Настоящей науки, а не этой их глупой магии.

У меня внутри что-то дрогнуло.

— Лекарства? — осторожно уточнила я.

— Да, — он кивнул. — Настойки, отвары, чистая вода, травы. Все, что дает земля и новые технологии. Но у империи свой порядок. Здесь лечить можно только магией. Все остальное — ересь. Закон суров. И меня сослали сюда, чтобы окончательно добить. Чтобы никто от таких, как я, не вернулся живым.