Глава 21. Разговор

Вдох. Выдох. Всё, я готова. Ну, почти…

Открываю дверь своими ключами, стараясь не шуметь, но почти сразу сталкиваюсь взглядом с Костей.

— Привет, любимая, — он целует меня в висок. — Как ты?

— Всё хорошо, милый, — обнимаю в ответ, но не забываю осматривать коридор. Пусто. — Лучше расскажи, как тут у вас дела.

— Ну… — Константин тянет, и я уже вижу, что не очень. — Думаю, Стас тебе сообщил, что у нас возникла проблема с дочерью.

— Хочу всё услышать от тебя, только дай руки помою.

Скидываю вещи, прохожу в ванную комнату и почти шарахаюсь от собственного отражения в зеркальном шкафу. Забыла уже, как выгляжу — настолько привыкла к внешности подростка. Хотя сколько времени-то прошло? Получается, уехала из дома днём в понедельник, а вечером в субботу возвращаюсь. Пять суток — это много или мало? Достаточно для того, чтобы начать откровенный разговор, или я опять опоздала?

Костя в нашей комнате, и подготовил для меня чай. Вижу, что волнуется, но знал бы он, как сильно переживаю я.

— В общем, в понедельник вроде бы всё шло как обычно. Аня была не в духе, мы немного повздорили, но сразу и помирились. Вечером во вторник она спросила, не звонила ли ты. Я напомнил, что раз ты на работе, то связь мы поддерживать не можем, и она вроде бы кивнула, соглашаясь. А среди ночи я проснулся от звонка по работе и услышал, как она плачет в своей комнате.

У меня внутри всё сжалось, когда услышала это. Моя маленькая девочка плакала, и меня не было рядом, чтобы утешить…

— В общем, Аля сидела на кровати, завернувшись в одеяло, как гусеница, и рыдала. Я попытался выяснить, в чём дело. Помню, ты говорила, что для девочек её возраста скачки настроения нормальны, но не подобные водопады слёз, — муж запускает руку в волосы, и мне становится жалко и его. Сложно мужчинам даются такие вещи, Костя и так делает даже больше, чем от него требуется. — А она тогда сказала, что ты к нам больше не придёшь. Оставишь нас, потому что она сказала тебе что-то очень плохое. Мир, что у вас произошло?

— Скажи, что было дальше, — я вздыхаю, потому что откровенничать с Константином не готова. Да и не нужно это нам сейчас. — Она успокоилась?

— Скорее уж устала реветь. Я напоил Аню чаем, а утром отправил в школу, хотя она и была вся опухшая. Но после среды она ходить туда отказалась. Заявила, что будет ждать дома, пока ты не придёшь. Честно — времени не было оспаривать эти её капризы, поэтому просто написал учителю откупную. Домашку она вроде как делала.

— Уроки меня сейчас волнуют меньше всего, — отмахиваюсь. — Ждала, говоришь… Но сейчас из комнаты не вышла.

— Я сообщил ей, что ты вот-вот вернёшься. Думал, она обрадуется, но вместо этого сидит, и опять в позе гусеницы… Мир?

— Я поняла. Извини, не мог бы ты пока побыть здесь?

Не то, чтобы Костя в восторге от моей просьбы. Такова ноша добытчика семьи — он хочет контролировать всё и вся. Или хотя бы быть в курсе, что происходит на его территории. Но сейчас я должна не распыляться во внимании, а сосредоточиться на Нюше. Ане…

Ухожу на кухню и завариваю мятный чай. Две кружки, в одну кладу немного сахара, буквально половину ложечки. Беру их, ещё горячие, в руки и иду к комнате дочери.

Вдох. Выдох. Нет, не помогает… Значит ещё раз, только медленнее: вдох и выдох на четыре счёта. И… ладно, смысла тянуть дальше просто нет.

Три коротких стука в дверь. Её еле слышное «войдите». В комнате темно и стоит очень затхлый воздух. Не уверена, что она проветривала здесь как надо, зато наверняка провела все последние дни, и даже ела в кровати. На столе валяются книжки и раскрытые тетради, а на полу рядом со стулом стоят целых три кружки и пачка из-под печенья.

Разумеется, мне хочется первым делом открыть настежь окно, а после убрать весь этот бардак. Порядок в доме — порядок в голове, но возможно мои принципы сейчас совсем не к месту. Очень может быть, они уже посеяли раздор между мной и моей девочкой, которая сейчас смотрит на меня испуганным взглядом, завёрнутая в одеяло.

— Здравствуй, Анечка, — говорю спокойным и мягким голосом, смотря дочери в глаза. — Я принесла мятный чай.

Она молчит, просто продолжает сидеть и смотреть. Меня же начинает подташнивать то ли от волнения, то ли из-за того, что здесь катастрофически не хватает кислорода.

— Не против, если сяду? — она кивает, и я присаживаюсь на край неубранной постели. Одну кружку при этом ставлю на её тумбочку, а вот другую продолжаю держать в руках. Горячее стекло помогает не терять связь с реальностью. Даёт возможность сосредоточиться на том, что надо сказать и сделать.

— Детка, я хочу извиниться, — делаю вдох — воздуха мало. Тяжело. — Прости за то, что из меня получилась далеко не самая лучшая мать. Я даже представить себе не могу, как тяжело тебе было без меня, и никогда не пойму, что ты испытывала. И это я исправить не в состоянии, но хочу, чтобы ты знала — я тебя очень сильно люблю. Что бы ты ни сказала или ни сделала, моё отношение к тебе не поменяется, и ты всё также останешься самым ценным, что у меня когда-либо было. Мысли о тебе не давали сдаться даже когда всё было совсем плохо, а бережно хранимая в душе твоя детская улыбка стала единственным, что выдернуло из забытия там, в стенах больницы. И, как я уже сказала, исправить твои годы без меня я, к сожалению, не смогу. И ты в праве не прощать меня, но всё равно я извиняюсь. Прости, Анечка.

Это было тем, что мне посоветовала Лёля: извиниться и рассказать о своих чувствах. Возможно сейчас дочка и не в состоянии всё осознать и оценить, но если просто будет обо всём знать, то этого окажется достаточным, чтобы она не падала в пучину отчаяния ещё глубже.

Тошнит. Плохо… Из-за этого и от волнения совсем не могу сосредоточиться, но надо ведь договорить…

— Мама? Мам, ты чего? Мама!

Нет, всё-таки не выдерживаю — несусь к окну и открываю его настежь, снося с подоконника какие-то книжки, две плюшевых игрушки и что-то ещё. В комнату врывается холодный воздух почти ночного города, и пятна перед глазами почти сразу же уходят.

Чёрт… Опять я не смогла сосредоточиться на дочери, а сделала так, как нужно было мне. Ну и что я за мать, которая даже успокоить себя не в состоянии?..

— Мамочка, ты как?

Оборачиваюсь, и вижу свою девочку. Она напугана, она переживает за меня. И как же хочется её сейчас обнять…

— Прости, опять я перетягиваю на себя одеяло, — слабо улыбаюсь, отходя от окна. — Немного плохо стало, не хватало кислорода.

— Мам…

— Милая, я могу тебя обнять?

Нюша смотрит на меня. По любимым щёчкам градом стекают слёзы, и вот она сама летит в мои объятия. Мамочки, как же мне этого не хватало!

— Не хочу, чтобы ты умирала. И чтобы бросала нас, тоже не хочу! Не уходи, пожалуйста…

— Не уйду, солнышко моё, — вжимаю в себя дочь.

Бедная моя маленькая девочка. Это ведь только кажется, что она взрослая, потому что ростом с меня. А по факту, всё такой же ребёнок. Да я бы и сама порой не отказалась, чтобы хоть кто-то так же мог обнять и меня саму.

Некоторое время мы ещё стоим так, посреди комнаты дочери, а потом я тяну нас на её кровать. Тошнота отступила, но меня, если начистоту, с трудом держат ноги. Нужно немного прийти в себя.

Чай мой, оказывается, разлит прямо на пол, и именно это напугало Нюшу — вид того, как я даже не замечаю, что что-то не так. Но вот с её кружкой всё в порядке, и мы отхлёбываем оттуда по глоточку, а я тихо радуюсь, что положила туда сахар.

— Анечка, скажи мне, что у тебя произошло? — дочка молчит, опять насупившись, но так не пойдёт. — Мы обязательно забудем про тот день, и не расскажем никому-никому, включая папу. Но мне нужно знать, в чём была причина.

Нюша смотрит на меня исподлобья, но тут же закусывает губу. Я знаю этот жест, она переняла его от меня. Минута, может даже чуть меньше, и обязательно расколется.

— В понедельник у нас была презентация. «Женщина, вызывающая восхищение».

— Помню, — киваю, потому что Нюша ждёт моей реакции. — Ты подготовила отличные слайды по Марии Склодовской-Кюри.

Действительно хороший доклад, я сама потом пробежалась взглядом по тексту, и там не к чему было придраться. Что же могло пойти не так?

— Мне поставили за него пятёрку, я же отвечала первой, — шмыгает дочь, и смотрит в сторону. — А после меня начала рассказывать Лиза. Она подготовила презентацию о своей маме.

— Оу.

А что тут ещё сказать? Это был… интересный ход. Неясно, конечно, с чьей всё происходило подачи, но такие вот вещи… они подкупают, особенно старшее поколение.

— У них четверо детей в семье, — Нюша шмыгнула носом. — Лиза — старшая. Даже учительница плакала во время того, как Лизка показывала картинку за картинкой и рассказывала, каким было её детство. Что мама — её лучшая подруга. А когда Лизе было десять, и она попала в трудную ситуацию и её буллили, именно мама помогла ей выкарабкаться и перевела в другую школу.

Медленно прикрываю глаза. А ведь в конкретном этом случае я даже завистью такое назвать не могу. Просто глухое осознание, что кто-то оказался в схожей ситуации, но не страдал, как ты, и всё из-за того, что у него была поддержка. Та самая, которой не было у тебя. Теперь понятно, из-за чего была та вспышка недовольства — разумеется, Нюше стало обидно. И я хочу знать, за что.

— Анют, — вздыхаю. — Мне никак не исправить тех лет твоей жизни без меня. И извиниться я, кажется, тоже не смогу. Но расскажи, что было. Что не даёт тебе покоя до сих пор? Чьи перешёптывания за спиной не позволяли спокойно жить?

— Мам, да всё нормально было.

И вот опять этот взгляд напуганного зверька. Но правда нам сейчас просто необходима. Нельзя замалчивать.

— Аня, нет. Я больше не поддерживаю эту папину политику «забыли прошлое». Оно было, и нам очень нужно разложить всё по полочкам, чтобы больше не возвращаться к нему в будущем. Поэтому — расскажи.

Говорю мягко, потому что не хочу напугать её ещё сильнее. Ей было больно тогда, но не хочу, чтобы вся эта гадость продолжала отравлять нашу жизнь.

— В общем, меня дразнили. Не то, чтобы прям палками кидали, или что-то совсем унизительное. Но знаешь, они вроде бы и жалели, что ты ушла от нас, но так… по злому, что ли. И не давали забыть.

— Кто? — спрашиваю я. Не мягко, а уже строго. — Расскажи, я не буду устраивать разборки.

— Мам, да неважно уже, — и вот опять она насупливается. — Забыли, я больше с ними не общаюсь.

— Нет, не забыли. Ань, ты ведь не стала бы так переживать, если бы это был кто-то посторонний для тебя. Но я хочу знать, кто позволил себе поступить так с хорошей девочкой и подругой.

— Лиля, — всё-таки отвечает моя девочка. А потом едва слышно добавляет: — И Тоня.

Хм… Что ж, интересно. А ведь эти девчонки считались Нюшей за близких подруг. Получить удар в спину от тех, кого считала опорой, особенно когда потеряла другую — это действительно катастрофа.

— Ты ведь понимаешь, почему они так поступили? Каждая?

Потому что мне причина ясна, как белый день. Лиля — девочка-прилипала, которая тянулась к Нюше ещё с детского сада. Такие будут спокойно дружить с тобой, пока вы на равных и вам нечего делить. Но если почувствуют в чём-то твоё превосходство, то жди зависти. А если узнают о болевых точках, обязательно уколют. Не то, чтобы мне нравилось, когда дочь с нею общалась. Но если дети ходят в одну группу садика, посещают одни кружки и их записывают в один класс, выбора друзей не так уж и много. К тому же, я не могла сказать Нюше «не общайся с этой девочкой, она мне не нравится» — я не судья, и тоже могу ошибаться.

А вот Антонина — это уже другая песня. Они с моей Нюшей не то, чтобы дружили, а вот её мама очень хотела дружить со мной. Вернее, не со мной, конечно, а быть вхожей в наш дом. Потому что у Тонечки не было отца, а вот у Нюши он имелся.

Костя был тем человеком, который спокойно мог прийти после работы что-то сделать в классе, если была необходимость. И в подготовке к праздникам иногда помогал. Видный, активный, красивый… Маму Тони я могу понять. Но и осудить, тоже — не стоит решать свои личные проблемы за счёт чужого ребёнка. Тем более, делать вид, что так проявляешь заботу.

— В классе нужна была та, над которой издевались, — между тем, шмыгает Нюша. — Вот они и выбрали меня. Хотя Тонька делала вид, что жалеет, и даже домой к нам как-то с мамой пришли. Вафли свои жирные ещё притащили, я их выбросила потом, есть не стала. А Лиля так и вовсе сливала всем в классе сплетни о нашей жизни. Рассказывала, как у нас дома всё было, и что ты только перед другими хорошенькой казалась и специально её сладостями угощала, чтобы она со мной дружила.

— Вот же ж!.. — слов у меня не было. Вернее, как раз были, вот только не для ушей моей девочки. — Ты рассказала папе, что тебя обижают?

— Ему учителя рассказали, да он и сам хотел переезжать. Ну или мне так говорил, — Нюша пожимает плечами. — В общем, не стал папа ни с кем скандалить, забрал мои документы и всё, мы переехали. А в новой школе я никому ничего не говорила. Просто сказали, что ты уехала по работе — там большая школа и всем плевать было, кого из родителей в чат записывать.

— А новым подругам ты призналась? — уточняю осторожно. Потому что в нежном возрасте сложно держать язык за зубами, даже несмотря на то, что у тебя уже появился плохой опыт.

— Призналась, — девочка моя вздыхает. — Но они не осудили. А потом ты вернулась, и всё стало хорошо. Мам… Я так счастлива была, когда ты нашлась. Папа меня прямо с уроков тогда забрал, а я в машине сидела и всё поверить не могла.

Я снова тянусь обнять дочь, а та укладывается головой мне на колени и обнимает совсем как когда была ещё крошкой. Девочка моя…

— Анечка…

— Мам, — короткий всхлип. — Называй меня снова Нюшей, а?

— А разве ты не слишком выросла для такого детского прозвища? — уточняю, улыбаясь.

— Зато так меня называешь только ты.

Я шепчу «договорились», и мы просто сидим так ещё какое-то время.

В комнате становится практически холодно, ведь окно мы так и не закрыли. И я чувствую, что мы с Нюшей начинаем дрожать.

— Детка, давай-ка приведём твою комнату в порядок и будем укладываться баиньки, — ласково провожу рукой по волосам дочки. — А может хочешь я посплю сегодня с тобой? Когда была маленькой, частенько просилась ко мне под бок, помнишь?

— Нет, давай всё-таки не надо… — Нюшу едва заметно кривит, и я, чуть смеясь, понимаю — девочка уже совершенно выросла. — Но я есть хочу.

— Ты хоть питалась тут без меня, или просто кусочничала? — смотрю строго, но дочка знает, что это я не всерьёз.

— Ну… всяко было.

Качаю головой, и поднимаюсь с кровати. Носок тут же попадает в чайную лужицу, и выбора, кроме как топать за шваброй, у меня уже нет.

— А знаешь, мам, — Нюша окликает меня, уже стоящую в дверях. — Я бы, пожалуй, тоже написала про тебя доклад. Потому что ты — удивительная.

— Не вздумай! — тут же одёргиваю дочь. Нет, к этому я не готова. — Сплагиатишь идею, и она уже не будет цеплять, а к докладам нужно подходить творчески. Но сейчас давай-ка ты творчески возьмёшь все бумажки и выбросишь их в мусорку. И учти, завтра нас ждёт генеральная уборка.

— Ну ма-а-ам!

Улыбаюсь и ловлю улыбку дочери. Мир? Разумеется, мир.

— Не хочешь рассказать, что же у вас такого произошло перед твоим уходом в понедельник? — интересуется Костик, когда мы оба уже в постели. — Или решили оставить меня не у дел?

На часах уже первый час, а все потому, что после уборки в детской мы ужинали, потом все вместе посмотрели пару серий детектива, как тюленьчики завалившись на нашу кровать, а после ещё долго просто болтали ни о чём. Глаза слипались у всего семейства, и подушка манила сильнее, чем всё остальное, вместе взятое.

— Не хочу, — мотаю головой, откладывая мобильный на тумбочку. Даже новости скролить не охота. — Милый, пусть это останется между мной и Нюшей, ладно?

Не то, чтобы Костя рад таким тайнам, но я ему говорить ничего не намерена. Это всё-таки наше с дочерью дело.

— Ну ладно, — наконец выдыхает он, и обнимает меня, целуя в висок. — Устала за сегодня?

— Просто безумно, — признаюсь, и утыкаюсь лбом ему в плечо. Родной и любимый муж. За последний месяц мы оба так успешно делали вид, что у нас всё в порядке, что так оно видимо и стало. — Но высплюсь, и всё придёт в норму.

— Чем планируешь заниматься?

Вопрос с подвохом, это я уже поняла. И, разумеется, готова к нему.

— Уже придумала, как обновить резюме, так что с утра понедельника я снова в строю соискателей.

Говорю это нарочито бодрым голосом, и Костя мне то ли верит, то ли делает вид. Ладно, самое главное — мы закончили эпопею со «Вторым шансом», и больше я не собираюсь оставлять ни мужа, ни дочь. Обычные офисные будни — мой удел, и осталось только разобраться с будущей специальностью.

Константин молчит, мы оба устраиваемся поудобнее и гасим настольную лампу. Некоторое время он ещё читает книгу перед сном, но вот и его мобильный откладывается, а меня обнимают поплотнее.

— Мир? — едва слышно интересуется муж.

— М..? — отвечаю сонно. Тон Кости не игривый, а значит просыпаться смысла нет. Просто хотел что-то уточнить, не больше и не меньше.

— Я, кажется, только сейчас начинаю осознавать, что Анька уже совсем взрослая.

— Мои поздравления, из нас двоих ты дошёл до этого первым, — хихикаю, но глаза всё равно слипаются. — Молодец, завтра испеку тебе пирожки.

— А ты не думала, что нам стоит завести ещё одного ребёнка?

— Угу, завтра и этим вопросом займёмся, — киваю, а потом поворачиваюсь на другой бок. — Но сейчас — спать.

— Мир, я серьёзно.

Стоп. Ребёнка?

Кажется, сон с меня как рукой сняло, и я даже усаживаюсь в подушках.

— Кость, ты это о чём?

— Ну… — муж тоже садится, и запускает руку в волосы. — Это не то, чтобы указание к действию. Просто я подумал: Нюша уже совсем взрослая, у нас своя квартира, машина, никаких кредитов и долгов. Мы ведь когда-то уже хотели родить второго. И я не настаиваю, ты не подумай! Просто если вдруг это случится, то знай, что я буду только «за».

Несколько долгих секунд я молчу. В спальне темно, и видно в основном силуэты. Возможно, именно из-за темноты мой слух обостряется, и я прекрасно слышу, как громко и часто стучит моё сердце.

Ребёнок. Ещё одного ребёнка мы собирались завести почти пять лет назад. А через два месяца после этого мне поставили диагноз.

— Милый, но ты ведь понимаешь, что мой цикл всё ещё скачет?

И это правда. Первые полгода после выписки из больницы месячных не было совсем. Врач говорил, что это норма — организм только восстанавливается, ему не до размножения. Опять же, могли сказаться и предыдущие мои перемещения, когда я по два месяца находилась в анабиозе. Сейчас, разумеется, способность к зачатию вернулась, но ни о какой стабильности речи пока нет. Да я, если честно, об этом даже и не думала.

— К тому же, мы уже давно не юны, и быстро может не получиться, — накидываю ещё аргументов, притом даже не понимаю, для себя я это делаю, или для Кости. — И мы ведь вроде обсуждали, что мне стоит выйти на работу…

— Мир, не суетись, — я не вижу, а скорее слышу и ощущаю, как муж улыбается. — Это не указание к действию, я же сказал. И да, я понимаю, что в нашем возрасте уже может ничего и не получиться. Хотя вон сколько друзей-ровесников идут за вторым-третьим, а то и за четвёртым. Просто хотел сказать, что если вдруг у нас получится, то буду только рад. Тем более, мы ведь не предохраняемся, а значит беременность вполне может наступить в любой момент.

Чёрт, а ведь действительно — мы не предохраняемся…

— Всё, милая, спи.

Меня целуют в лоб, и Костя укладывается поудобнее. Я слышу мерное и глубокое дыхание мужа, и вроде бы пора настроиться на сон самой. Но не могу. Не получается. В голове так и продолжают звучать слова Константина о ребёнке, и я не понимаю, что со всем этим делать.

Новая жизнь? Существо, маленькое и нежное, приятно пахнущее молоком и любимым человеком. Было в моей жизни время, когда я только и мечтала ощутить мягкость кожи младенца ещё раз. Витала в облаках, ощущая себя счастливой. Кажется, это было даже не одну, а много жизней назад, задолго до того, как услышала страшный диагноз. Наверное, за столько времени можно было бы и избавиться от неприятных ассоциаций, и я была уверена, что уже давно всё позабыла. Но, кажется, только вводила себя в заблуждение.

Ребёнок. Ещё один ребёнок… Костя сказал, что будет ему только рад, но как же я? Действительно ли я хочу ещё одного малыша, и если нет, то какова причина?

Конец