Глава 3

Я лежал на матрасе и слушал. Голова ещё немного гудела, а тело было тяжелым, но самое главное — эта ноющая боль в груди пропала, и я мог более-менее нормально дышать. Тот единственный заряд эфира, который я выжал из себя во сне, продолжал удерживать тело на плаву.

Огляделся. Недалеко стоял тазик с водой и полотенцами, а также лежали различные лекарства. Хотел встать, но не смог: слабость накатывала. Но даже не это больше всего мешало, а…

— Аня, ты бы проверила брата, пока я обед готовлю, — донесся уставший женский голос. — Он там один, а вдруг ему плохо и приступ вернулся? Ты же слышала, что Кузьмич говорил? Он до дома еле добрался.

— Мам, отстань от меня! — ответил молодой голос. — Я и так всю ночь бегала, ему давление мерила и температуру. Всё! Хватит! Он просто спит, и я ему в няньки не нанималась! Ты что, думаешь, я буду сидеть над ним? У меня своих дел по горло!

За дверью голоса становились только громче. Я уже мог разобрать слова. Кажется, назревал какой-то конфликт.

— Какие у тебя дела, Аня? — мать явно была недовольна. — Школа? Ты же уроки прогуливаешь! Я знаю о том, что ты уже две недели не ходишь на алгебру.

— А ты откуда знаешь? — голос Ани становился только злее. — Ты за мной следишь⁈ Ты что, звонишь в школу⁈ Мам, ты с ума сошла⁈ Может, хватит меня позорить⁈

С одной стороны, вроде как полноценный бытовой скандал. Такие я слышал сотни раз за кулисами, когда музыканты ссорились из-за денег, баб или последней бутылки воды, но здесь всё было иначе. Здесь чувствовалась настоящая человеческая боль.

— Я никуда не звонила, — мать вздохнула. — Встретила твою классную руководительницу в магазине, и она сказала, что у тебя проблемы с успеваемостью… — она замялась. — Аня, мне же и так непросто…

— А ты думаешь, мне легко? — девочка тоже начала плакать. — Ты думаешь, мне легко⁈ Да у тебя всегда разговоры только о нем! А обо мне? Мама, ты про меня вообще думаешь? Он скоро сдохнет, мам! С его-то пороком сердца! Я знаю это, и ты знаешь! Все знают! Только притворяешься, что всё нормально!

— Аня! — мать почти кричала. — Замолчи немедленно! Как ты вообще можешь такое говорить⁈ Тебе не стыдно⁈

— Не буду я молчать! — Аня не унималась. — Я устала притворяться! У меня своя жизнь! Я хочу жить! Понимаешь⁈ Я не хочу сидеть и ждать, пока он умрет! Хочу, чтобы мне было хорошо, а ты вечно пилишь меня и говоришь, что я неправильно себя веду!

— Анечка, пожалуйста, — мать перешла на шепот, который я едва слышал. — Сделай это ради меня, проверь брата. Просто зайди и посмотри, дышит ли он, и я больше не буду тебя трогать. Обещаю.

Тишина на несколько секунд, а потом тяжелый вздох.

— Ладно, — голос Ани стал спокойнее, но всё ещё был злым. — Ладно, мам. Я зайду, но только потому, что ты меня достала, а не потому, что я хочу.

— Спасибо, доченька, — мать успокоилась. — Спасибо тебе.

— Не благодари, — фыркнула девушка.

Мда, отношения в этой семье были так себе. Голова гудела, а тут еще разборки, причиной которых являлся я. Ну, хотя бы получилось узнать побольше информации, которая помогла мне разобраться, куда я вообще попал. Видимо, я был прав в своих ощущениях: у парнишки и правда врожденная болезнь, порок сердца с этой чертовой недостаточностью, из-за чего страдал не только он, но и все вокруг. Они очень сильно устали, особенно его мать — это было слышно по голосу.

В этот момент послышались шаги, которые быстро приближались к моей комнате.

Я закрыл глаза и откинулся на матрас, делая вид, будто сплю. Дверь открылась, и она вошла.

— Спит. Так же, как и всю прошлую ночь, — сказала сестра тихо. — Боже, как я устала сидеть и нянчиться с тобой все это время…

Она сделала шаг, и я почувствовал, как она наклонилась надо мной.

— Идиот… — прошептала она. — Ты просто идиот… Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что это тебя убивает, и мама плачет из-за тебя. Ты знаешь, что мне… — она замолчала.

Было слышно, как девочка шмыгнула носом.

— Почему ты не можешь быть нормальным? — ее голос дрожал. — Почему ты не можешь просто сидеть дома? На что ты надеешься? Что тебя заметят? Что ты станешь звездой? Ты бездарность, да еще хронически болен. Как будто у тебя что-то может получиться…

Я открыл глаза. Рядом со мной на кровати сидела симпатичная девчонка. Волосы густые, растрепанные, глаза зеленые, слегка влажные от слез. На ней был надет старый свитер на два размера больше и джинсы с дырками. В руках она держала градусник, полотенце и какие-то лекарства. Видимо, хотела померить мне температуру и помочь. Притом я заметил эти вещи еще после пробуждения — очевидно, кто-то сидел возле меня всю ночь. Неужели она?

— Ты очнулся… — сказала она.

Я не успел ничего ответить — она сразу бросила на кровать пакет с таблетками и мокрое полотенце.

— На, держи! — Аня фыркнула. — Как же я устала быть твоей нянькой!

Я молча смотрел на неё.

— Знаешь, кто приходил, пока ты в отключке валялся? — она встала надо мной, уперев руки в боки. — Кузьмич! Твой драгоценный дружок-старичок! Приперся, весь такой из себя заботливый! Рассказал, как ты на лавочке валялся и едва не двинул коньки! Мама бы твоей смерти не пережила! Она столько лет пашет ради тебя, а ты… Ты просто решил себя угробить!

Я дал ей выговориться и в целом не собирался отвечать. Но меня почему-то позабавила ее реакция, и я просто улыбнулся. Видимо, это взбесило её еще больше.

— Ты улыбаешься⁈ Хочешь мне что-то сказать⁈ А ну молчи! — ткнула девочка в меня пальцем. — Я не хочу слушать твои оправдания! Играешь на этом своем говне в переходе, собираешь копейки… Как же всё надоело!

Она ходила по комнате взад-вперед, как тигр в клетке.

— Ты что, думаешь, тебя в каком-то грязном переходе заметят? Думаешь, к тебе подойдут продюсеры и скажут: «О, да ты гений, давай подпишем контракт»? Ты что, реально на это надеешься? Ты бездарность, Николай! Слышишь? Бездарность! И ничего у тебя не получится! Да ты вообще ни на что не годен!

За ней действительно было забавно наблюдать.

— Ты что, даже не будешь оправдываться? — она прищурилась. — Ты что, согласен, что ты бездарность?

— По крайней мере, я не веду себя как маленькая избалованная дура, — ответил я ей со смешком.

Она замерла от неожиданности и выпучила глаза. Видимо, раньше брат не давал ей отпора. Потом схватила упаковку, встала и швырнула её мне прямо в лицо.

— Жри свои таблетки! — буркнула она. — И больше не проси помочь тебе! Меня и так все в школе считают такой же конченой, как ты!

Я поймал упаковку на лету. Сработал старый рефлекс, наработанный за годы, когда я ловил микрофоны, медиаторы и бутылки с водой. Она посмотрела на меня с удивлением, потом развернулась и сделала пару шагов к двери. Девчонка, в целом, была не самой плохой — ведь брату она помогала, просто… устала.

— Аня, — я попытался привстать. — Спасибо за лекарства.

Она остановилась и, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Я не для тебя это сделала, а для мамы… Чтобы она не плакала, понял? Ты мне никто. Ты просто… мне мешаешь…

Она вышла и снова хлопнула дверью так сильно, что стены задрожали. Я остался один. Лежал на матрасе и смотрел на закрытую дверь.

Ну и сестренка у тебя, парень, боевая. Просто огонь.

Попытался подняться — теперь получалось намного лучше, мышцы наконец-то слушались. Сел на кровати, голова слегка кружилась. Надо было принять таблетки, но какие и сколько? Подумал, что это же не аскорбинки, и с таким больным сердцем, если выпить лишнего, лекарство может сработать в обратную сторону.

Дверь открылась, и на пороге появилась незнакомая женщина. На вид лет сорока пяти. Волосы местами седые, глаза потухшие, с синяками под ними. Лицо с морщинами — их было больше, чем должно быть в таком возрасте. На ней был старый халат, застиранный до дыр. Руки сухие, с мозолями, но она смотрела на меня и улыбалась. Я сразу понял, что это мать парнишки. В целом, не нужно было быть гением, чтобы догадаться.

— Коленька! — обратилась она ко мне с безусловной материнской любовью в голосе. — Ты очнулся! Слава тебе, господи!

Она сделала шаг вперед и присела на край кровати, беря меня за руку.

— Как ты себя чувствуешь? Сильно болело? У тебя был приступ? Коля, я так испугалась! Кузьмич пришел, рассказал, что ты еле дышал. Как же нам повезло, что он тебя встретил и довёл до дома!

Я молчал. Не хотел наговорить чего-то лишнего, пока до конца не разобрался в ситуации.

— Ты чего молчишь? Снова плохо? — женщина слегка напряглась. Я понял, что если молчать дальше, ничем хорошим это не закончится.

— Норм… Нормально, — ответил я. — Уже лучше… Тут… таблетки принесли… а как их пить? Ну… сколько?

— Коля, ты чего? — она вздохнула. — Настолько всё плохо, что память отказала? Надо срочно врача вызывать!

Нет, вот никаких врачей мне тогда точно было не нужно.

— Да нет… Не надо никого… Мне правда лучше, просто напомни инструкцию, — попытался я её успокоить.

— Ну смотри: вот эти желтые — каждый день, три раза в день, а вот эти с синим текстом — в моменты, когда особенно плохо! Именно их тебе Кузьмич дал, — ответила она.

— Спа… Спасибо… — сказал я и закинул синюю таблетку в рот.

— Я так боялась за тебя, ты же знаешь, как я всегда переживаю… Ну почему ты не понимаешь, что нужно беречь себя?

Она замолчала, и я увидел, как ее глаза наполнились слезами.

— Колюш, — её голос дрожал. — Почему ты это делаешь? Зачем ты ходишь в этот переход? Мы же договорились, что ты больше отдыхаешь и бережешь себя.

Она прижала мою руку к щеке, и я почувствовал её горячие слезы на своей коже.

— Обещаешь? — переспросила она.

Я просто молчал, только слегка кивнул.

— Я буду счастлива, если ты будешь здоров. Береги себя — это единственное, о чем я прошу.

Она встала и вытерла глаза.

— Раз тебе стало лучше, пошли на кухню. Пообедаем вместе, как нормальная семья.

После этих слов женщина вышла из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.

Я снова остался один, слушая, как удаляются её шаги.

Встал и подошел к шкафу. Открыл и увидел там старую одежду: джинсы, футболки, свитера. Быстро выбрал одну из маек и шорты, надел их и вышел из комнаты, направившись по коридору на кухню.

Она была маленькой и тесной. Стол, покрытый клеенкой, три стула. На плите — кастрюля. Почувствовал запах домашнего супа. За столом уже сидели мать и Аня. Сестра показушно отвела от меня взгляд в сторону.

— Садись, Коля, — мать отодвинула стул. — Садись и покушай. Ты, наверное, голодный. Суп будешь? Тебе надо поесть.

Передо мной появилась тарелка горячего супа с лапшой и курицей. Пар ударил мне в лицо, и я взял ложку.

— Майонез надо? — спросила женщина.

— Нет… не надо, — ответил я.

— Как ты себя чувствуешь? — мать не унималась. — Голова не кружится?

— Норм, — коротко ответил я.

В целом — нихрена не норм! Голова гудела, тело ломило, я находился в чужой оболочке, но кому я мог это сказать?

Аня посмотрела на меня, а потом фыркнула так громко, что мы все услышали.

— Ну вот, начинается, — сказала она язвительно. — Коля, тебе сколько лет? Ты до сих пор ребенок? Что она с тобой носится как курица с яйцом!

— Аня! — мать повернулась к ней. — Прекрати!

— А что я такого сказала? Я просто констатирую факты.

— Аня! — мать стукнула кулаком по столу. — Немедленно прекрати! Я сказала!

— Не буду я прекращать! — Аня вскочила из-за стола. — Я устала притворяться и делать вид, что все нормально! У нас нет денег! Живем в каком-то сарае! Да у нас вообще нихрена нет! Мама, ты работаешь на заводе по двенадцать часов, а этот… еще и дополнительные проблемы создает!

— Аня, ты сейчас не права… — тихим голосом сказала мать.

— В чем я не права? Скажи мне, где я не права⁈ Скажи, что у нас есть деньги? Ты убиваешься на работе, чтобы купить лекарства, а этот ничего не делает, кроме как бренчит на своей гитаре!

Она замолчала на несколько секунд, а потом продолжила:

— Что вы вообще творите? Вы оба живете в своем маленьком вымышленном мире, а я хочу жить по-настоящему!

— Аня, — мать встала и подошла к ней. — Я понимаю, но… мы твоя семья! В последнее время мне кажется, что тебе важнее твои друзья… Они не те, с кем ты должна общаться. Я слышала, что о них говорят учителя… Пьянки, драки… Пожалуйста, не связывайся с ними. Это ни к чему хорошему не приведёт.

— Не надо, мам, — Аня отвернулась. — Не надо мне рассказывать, кто хороший, а кто плохой. Я сама разберусь. Я уже взрослая.

— Анечка… — мать попыталась дотронуться до нее.

— Отстань! — Аня вырвалась. — Ты вечно меня контролируешь и лезешь в мою жизнь! А ты не знаешь, что там происходит! Ты даже не представляешь!

Я молча наблюдал за всем этим и толком не знал, что сказать.

— А ты чего сидишь, смотришь? — Аня повернулась ко мне. — Молчишь? Вот и правильно! Это вообще всё из-за тебя!

— Аня! Я тебя сейчас выгоню из-за стола, если ты не прекратишь! — прикрикнула женщина.

— Да пожалуйста! Я и сама уйду!

Она развернулась и выбежала из кухни, хлопнув дверью. Грохот так сильно ударил по вискам, что захотелось зажать её голову и хлопнуть так же.

Комнату наполнила тишина, и было слышно только часы, тикающие на стене. Тик-так. Тик-так.

Мать села на стул и закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она. — Что я делаю не так? Почему она такая? Почему она не слушает меня?

Я пытался всем своим видом не казаться странным, поэтому молча уставился в тарелку и ел суп. Мои руки все еще потряхивало — то ли отголоски приступа, то ли я еще не до конца научился управлять этим телом.

— Я боюсь за нее, Коля… — мать подняла голову. — Ты знаешь, какая сейчас молодежь… Она связалась с плохой компанией: они пьют, курят и гуляют до утра. А если ее изобьют или она наделает глупостей? Я не переживу.

Я не знал, что ответить, и не думал, что вообще имею право вмешиваться. Поэтому просто оценил суп, который стоял передо мной, — он и правда был вкусным. Быстро с ним расправился, чем немного порадовал уставшую женщину. Она слабо улыбнулась.

— Второе будешь? Там макарошки с сосиской! Твои любимые.

Я слегка кивнул.

— Ты у меня хороший, Колюш, — сказала она. — Всегда был хорошим, даже несмотря на свою болезнь.

Женщина поставила новую тарелку передо мной, и я принялся за еду. Мы сидели в тишине. Периодически я искоса поглядывал на мать. На ее морщины, седые волосы и уставшие глаза. Эта женщина отдала всю себя детям. Работает по двенадцать часов, чтобы они могли жить.

Что тут скажешь? Это вызывало сильное уважение. Но было видно, насколько она истощена.

Она потянулась к пульту и включила телевизор.

Старый, с пузатым кинескопом, он стоял на холодильнике в углу. Видимо, включила просто для фона. На экране шел выпуск новостей. Я не сразу обратил внимание на диктора, но вдруг услышал кое-что, мимо чего пройти не смог.

— Сегодня мы оплакиваем уход легенды русского рока… — раздался голос симпатичной ведущей с каштановыми волосами.

Я поднял голову и уставился в экран.

Там появилась очень знакомая фотография: я на сцене с гитарой. Седой красавец-мужчина в кожаной куртке.

— Алексей Корсаров, известный как Корсар, умер вчера прямо на сцене во время концерта в Санкт-Петербурге, — продолжала ведущая. — Причиной смерти стал сердечный приступ. Корсару было пятьдесят восемь лет. За свою карьеру он записал пятнадцать студийных альбомов, дал более тысячи концертов по всему миру. Его называют иконой русского рока, а его песни знают наизусть миллионы людей…

Внутри всё перевернулось. Какого хрена⁈ Сказать, что я был в ахере — ничего не сказать! Вроде только-только начал осознавать произошедшее, а эта новость снова выбила почву из-под ног. Смотреть на собственную смерть со стороны — то еще зрелище. Как будто ты уже не ты, а кто-то другой…

— Коля, ты чего? — мать заметила, что я застыл. — Что-то увидел?

— Нет, — быстро бросил я. — Просто… интересно. Про смерть какого-то рокера.

— А-а, — мать кивнула. — Да, я тоже слышала. Он был очень известный. По телевизору часто показывали. Жалко, конечно.

Ведущая продолжала говорить о моей карьере и песнях, и тут в кадре появился Пухов. Меня аж передернуло. Пухов стоял перед камерами в черном костюме с галстуком. Он выглядел глубоко скорбящим, но я знал эту суку слишком хорошо и видел фальшь в его глазах.

— Алексей был моим другом, — говорил Пухов на камеру голосом, полным трагизма. — Мы прошли вместе тридцать лет. Он был талантлив… даже гениален, и я скорблю о нем всем сердцем…

Он шмыгнул носом. Провел рукой по лицу, вытирая несуществующие слезы. Ну браво! За такое «Оскар» давать надо, какая игра!

— Но, — Пухов поднял палец, — мы должны чтить память Алексея и помнить его песни.

— Вот сука… — прошептал я.

Мать вскинула голову, округлив глаза:

— Николай⁈ Что ты сказал?

— Ничего… — я покачал головой. — Просто… что-то мне нехорошо стало. Пойду прилягу…