Глава 4

После обеда я отправился обратно в комнату. Сел на кровать: голова всё ещё кружилась, но уже не так сильно, как раньше. Это радовало, но самое главное — я мог нормально дышать, а не задыхаться от кашля. И ещё пропала эта ноющая боль в груди. Как же я тогда охренел в этом подземном переходе! Жесть.

Так, надо немного подумать. Если даже по телевизору официально объявили о моей смерти, видимо, назад мне уже не вернуться. Получается, я здесь надолго — по крайней мере, снова умирать мне не особо хотелось. Только вот с новым телом мне не повезло: в комплекте шла эта врожденная херня, порок сердца, который, видимо, и убил предыдущего владельца.

— Надо заняться исследованием… — тихо сказал я вслух, чтобы никто не услышал.

Голос звучал всё ещё непривычно. Забавно, но мой внутренний голос остался прежним, из прошлой жизни. Я никак не мог привыкнуть к этому телу, этим рукам и ногам.

Я осмотрелся по сторонам.

Комната была маленькой: три шага в длину, два в ширину. Обои местами вздулись возле батареи. На полу лежал старый ковер — вытертый, почти без ворса, но чистый. Кто-то заботился о нем? Я? Судя по тому, что я успел узнать про Колю, вряд ли. Скорее всего, мать. Она заботилась обо всем в этом доме. Откуда только у этой женщины берутся силы после такой тяжелой работы?

Решил порыться в вещах: может быть, удастся найти что-то интересное. Для начала выбрал шкаф. На верхней полке, под стопкой белья, обнаружилась небольшая картонная коробка. Я встал на цыпочки и достал её. На крышке была надпись фломастером:

«Коля. Важное».

Поставил её на кровать и открыл.

Внутри лежали фотографии, многие из них — старые и пожелтевшие. Я взял одну. На ней, судя по всему, еще маленький Николай, года четыре, а может быть, пять. Мальчик стоял в парке возле ёлки и улыбался, а рядом с ним — молодая женщина, державшая его за руку. Видимо, его мать.

Я перевернул фото. На обороте была надпись детским почерком, кривыми буквами:

«Коля и мама. Парк».

Отложил её в сторону и взял следующее фото.

На нем Коля, уже постарше, стоял с веником и изображал игру на гитаре. Я даже усмехнулся. Перевернул и увидел надпись:

«Моя первая гитара. Я стану звездой».

Я задумался.

— Какая же ирония, — сказал я тихо. — В твоём теле и правда теперь звезда. Ты умер от своей болезни, а я — от яда, и вот мы встретились с тобой тут.

Я отложил остальные фотографии в сторону. В коробке нашлось кое-что еще — старые тетради в клетку, с потрепанными обложками, на которых были изображены различные иномарки. Я взял первую попавшуюся под руку и открыл.

«Дневник Коли Соколова» — гласила надпись на первом листе.

Почерк был детским, корявым, а буквы прыгали так, будто их писал правша левой рукой. Коляну с таким почерком — только во врачи. Если бы одним из вступительных экзаменов были нихрена не понятные иероглифы, парнишка точно поступил бы на бюджет. Зуб даю.

Я открыл наугад страницу и начал читать.

«Сегодня я опять играл в переходе. Люди бросали деньги, значит, им нравилось. Совсем немного, но мне все равно! Когда я играю, то забываю про сердце, врачей и прочее. Я просто играю и чувствую себя живым. Мама говорит, что я должен беречь себя, но как беречь, если внутри тебя бомба замедленного действия? Я умру рано или поздно и просто хочу успеть оставить след. Хотя бы маленький».

Что-что, а вот след в истории музыки я оставил. Я бы даже сказал — след ботинка сорок пятого размера. Хотя лучше бы оставил его на мерзкой харе Пухова.

Перелистнул на следующую страницу.

«Сегодня я видел, как играет уличный музыкант. Он был достаточно старый и седой, но ловко справлялся со своей гитарой и играл блюз. Старик играл так, что у меня мурашки пошли. Тоже мечтаю так уметь. Я стоял около часа и слушал, пока он не закончил. Потом музыкант посмотрел на меня и спросил: „Ты тоже играешь, судя по тому, что у тебя гитара с собой?“ Я кивнул. Он улыбнулся и сказал: „Играй, пацан. Пока можешь! Пока сердце бьется!“ Я запомнил его слова. Он даже не представляет, насколько они были в точку».

Дальше.

«Сегодня мама плакала. Она думала, я сплю, но я всё слышал. Она говорила с кем-то по телефону и просила денег. Я чувствовал себя виноватым, но я не могу перестать играть. Это единственное, что у меня есть».

Я закрыл тетрадь.

— Наивный ты был пацан, Коля. Слишком наивный…

Я положил дневник обратно, закрыл коробку и убрал её на полку.

Взял гитару, которая всё это время стояла в углу, сел на кровать, положил инструмент на колени и провел по струнам.

Звук был так себе, но я знал, что с ней делать.

— Я сделаю из тебя настоящую гитару, — сказал я. — Ты будешь так петь, плакать и разрывать залы, что люди будут рыдать. Я знаю как… Ведь уже делал это раньше и сделаю снова.

Я настроил инструмент по-быстрому, а потом взял аккорд. Начал перебирать струны. Сначала медленно, неуверенно: тело не слушалось, да и пальцы были слабыми, ненатренированными. Но я чувствовал, что прогресс есть. Мой опыт накладывался на мышцы Коли.

Я играл всё лучше и лучше. Звук разносился по комнате, врезался в стены, возвращался эхом. Пальцы привыкали к грифу, двигались быстрее, увереннее. Я закрыл глаза. Представил, что я на сцене и тысячи людей ждут, пока я устрою для них настоящее шоу.

Наконец я закончил, позволяя последним аккордам затихнуть в комнате, и наслаждался этими отзвуками.

Положил гитару на место и подошел к окну.

За ним был обычный двор: старые пятиэтажки, детская площадка с ржавыми качелями и те самые старухи на лавочке. У ларька стоял мужик в трениках и тапках, пил пиво.

Вдруг голова закружилась сильнее. Я отошел от окна и присел на кровать. Надо было набраться сил, поэтому я решил прилечь отдохнуть и сам не заметил, как уснул.

Утро следующего дня.

Я проснулся, на часах было 6:30. Безумно хотелось в туалет. Вышел из комнаты и пошел по коридору. Квартира была маленькой, но поиск туалета стал целым испытанием. Сначала я открыл одну дверь — за ней оказалась еще одна комната, чуть больше моей. Там стояла антресоль и две кровати, на одной из которых еще спала Аня. Видимо, мать и сестра Коли жили в одной комнате. Прошел дальше, открыл следующую дверь — там была кладовка. В туалет хотелось уже нестерпимо. Что бы ни ждало меня за следующей дверью, я нассу прямо там. Открыл её — и слава богу! За ней меня ждал совмещенный санузел. Я снял трусы и увидел агрегат этого парня.

— Ну нихрена себе размерчик, с виду так и не скажешь… — присвистнул я.

Сделав свои дела, я помыл руки и вышел в коридор. Услышал звуки на кухне и пошел туда. Мать уже стояла у плиты всё в том же старом халате.

— Коля, — сказала она тихим голосом, обернувшись. — Ты уже встал? Как ты себя чувствуешь? Сердце не болит? Не кружится голова?

— Все нормально, спасибо, — я сел за стол.

— Ну и ладно! Я сейчас пойду на работу, завтрак на плите. Буди сестру и собирайтесь.

— Собираться? — я нахмурился. — Куда?

— Как куда? В школу! — ответила она удивлённо. — Ты забыл? Сегодня понедельник, начинается учебная неделя. Это очень важно: ты и так много пропустил, а у тебя выпускной класс. Скоро экзамены, ты должен получить аттестат. Иначе куда ты пойдешь после школы? Ко мне на завод?

Я открыл рот… Да какая нахрен школа⁈

Мне пятьдесят восемь лет! Я объездил полмира, играл на стадионах, где собирались десятки тысяч человек. Пил виски с лучшими рок-музыкантами планеты, проводил ночи с лучшими женщинами — и теперь я должен идти в школу⁈ Сидеть за партой с сопляками и слушать, как училка рассказывает про войну 1812 года?

— Коля? — мать забеспокоилась. — Ты чего? Ты не хочешь идти? Я понимаю, ты устал и тебе плохо, но если ты пропустишь еще одну неделю, тебя не допустят к экзаменам. Ты должен ходить на занятия. Я не хочу, чтобы ты остался без аттестата. Это важно для твоего будущего.

— Хо… Хорошо… — я сделал глубокий вдох. — Я просто забыл про понедельник. Совсем потерял счет времени.

— Это из-за болезни, — она покачала головой. — Ты слишком много переживаешь.

Я вышел из кухни и пошел в комнату.

Школа… Эта мысль так и не давала мне покоя. Сорок лет прошло с тех пор, как я последний раз переступал порог школы, может, даже больше, и возвращаться туда не хотелось совершенно.

Так, а во что вообще сейчас одеваются школьники? Я открыл шкаф и, не обнаружив там формы, понял, что одеться можно как угодно. Достал джинсы, футболку, чистые носки и оделся. Посмотрел на себя в зеркало.

Коля Соколов. Худой, высокий, но довольно бледный. Волосы русые, взлохмаченные — как будто он только встал, хотя так оно и было. Глаза зеленые. Я выглядел как типичный школьный лох. Надо будет точно поработать над стилем.

Я взял старый потертый рюкзак с дыркой на лямке и закинул на плечо. Вернулся на кухню. Мать уже ушла, а на столе стояли две тарелки с гречневой кашей и сосисками плюс две кружки чая. Я поставил рюкзак рядом и принялся есть. Из коридора послышались шаги. Аня.

Она вошла на кухню — злая и сонная, волосы собраны в хвост.

— А ты чего проснулся? — спросила она. — Стоишь как истукан. Я вообще-то в школу опаздываю! Это ты можешь сделать вид, что тебе плохо, и остаться лежать дома, а мне надо бежать!

— Вообще-то я тоже иду, — сказал я.

Она удивленно подняла бровь.

— Серьезно? Ты идешь? Ты же никогда не ходишь! Всегда находишь причины. А сегодня вдруг решил?

— Да, я иду, — повторил я. — Давай ешь, и пойдем.

Она быстро, практически на ходу, проглотила завтрак, и мы вышли из квартиры. На улице было свежо, где-то лаяла собака.

Аня шла быстро, не оборачиваясь, а я шагал за ней молча и не торопясь. Мы проходили через дворы, мимо того самого ларька, который я видел из окна (мужик всё так же пил пиво), мимо остановки, где стояли люди с уставшими лицами. Сразу понял, что мы находимся на окраине города, правда, пока непонятно какого.

Через пятнадцать минут мы дошли до школы. Старое здание с облупившейся краской. Вход вел через массивную металлическую дверь, над которой висела вывеска:

«Средняя школа № 17».

Мы вошли внутрь, мимо охранника, которому было вообще плевать на нас — он был занят чтением какой-то книги. Дальше попали в длинный холл с высокими потолками. Было очень шумно: десятки детей бегали, смеялись и кричали. Типичная школа — такая же, как и сорок лет назад. Особо ничего не изменилось.

Девчонка сразу рванула в сторону. Быстро, не оглядываясь.

— Аня! — крикнул я.

Она не обернулась и скрылась за поворотом.

Я остался один. Ну зашибись, и что мне делать дальше? Куда идти? Где класс? Какие уроки? Кто учителя? Слишком много вопросов и абсолютный ноль ответов. В голову пришла одна-единственная мысль: надо найти расписание. По памяти я вспомнил, что обычно в школе его вешают на первом этаже. Именно там располагалась информационная доска. Я отправился по коридору на её поиски.

Что я сразу заметил? Никто не обращал на меня внимания. Как будто меня вообще не существовало. Вспомнил свою школу: как только я заходил внутрь, сразу же встречал друзей, а тут — никого. То ли мне так повезло, то ли у парнишки не было друзей в принципе. Впрочем, второй вариант был не так уж и плох, потому что адекватный диалог со старыми знакомыми вести я бы сейчас всё равно не смог.

Я прошел по коридору и наконец-то нашел расписание. Вспомнил слова матери про выпускной класс. Мне повезло: такой в этой школе был один-единственный. Нашел в расписании нужную строку:

«11 „А“. Русский язык. Кабинет 203».

Судя по номеру, это был второй этаж. Я поднялся по лестнице, нашел нужный кабинет, открыл дверь и вошел.

Внутри скрывался самый обычный класс: парты в три ряда, доска, учительский стол. На стенах висели портреты классиков русской литературы: Пушкин, Достоевский, Булгаков. За партами уже сидели ученики. Кто-то болтал, кто-то тупо залипал в телефоны.

Когда я вошел, несколько голов повернулись в мою сторону.

— Смотрите, Соколов пришел, — сказал кто-то. — Живой! Мы думали, ты уже умер. Чего решил навестить нас? Скучно стало дома сидеть?

Кто-то заржал. Я прошел к пустой парте на последнем ряду у окна и сел.

Никто даже толком не поздоровался со мной. Я оглядел одноклассников. Парни и девушки сбились в кучки по интересам, а я был одиночкой. Впрочем, учитывая болезнь парня, неудивительно.

Прозвенел звонок, и в класс вошла учительница. Женщина лет пятидесяти: очки на носу, волосы собраны в пучок, на вид строгая.

— Здравствуйте, класс, — сказала она. Все встали, и я последовал их примеру. — Садитесь. Открываем тетради и записываем тему.

Я открыл рюкзак и достал первую попавшуюся тетрадь с ручкой.

Женщина стала что-то диктовать, но я её уже не слушал — продолжал изучать класс.

Заметил парнишку на соседнем ряду. Крупный такой, но не спортсмен, скорее жирноват. Он общался с друзьями, которые называли его Димоном. Я бы лучше назвал его Беляшом! Это имя ему явно подходило больше. Он постоянно оглядывался, и я чувствовал его взгляд на себе. А потом он что-то шептал своим товарищам, и они громко смеялись.

— Так, тихо! — рявкнула учительница, и парни сделали вид, что пишут в тетрадях.

После этого они еще несколько раз повторили тот же самый ритуал, и я понял: просто так это не закончится. Что-то эти мелкие девственники задумали.

Время тянулось бесконечно долго. Мне стало скучно настолько, что я нарисовал в тетради ручкой гитару. Наконец раздался звонок на перемену. Я встал и вышел в коридор с вещами.

Блин, надо было сразу посмотреть расписание на второй урок, а так придется снова спускаться вниз. По пути я увидел туалет и зашел туда — хотелось умыться холодной водой.

Когда я вышел из сортира, Димон уже стоял у стены вместе с тремя своими дружками.

— Эй, Соколов! — окликнул меня Димон. — А ты чё не здороваешься? Мамка не научила?

— Ну привет, — сказал я спокойно. — Что-то хочешь?

Он удивился. Явно не ожидал такого спокойного ответа от забитого Коли.

— Ты че, смелый стал? — он подошел ближе. — Болезнь прошла? Решил, что ты крутой? Забыл, кто ты такой и где твое место? Мы же тебе сказали в прошлый раз: теперь будешь называть меня «мой господин»! Ну и где?

Он ткнул меня пальцем в грудь.

— Ты меня слышишь, мусор? Что молчишь? Ты тут никто, просто пустое место, и я могу сделать с тобой что угодно.

Я посмотрел на его палец, потом поднял глаза и одарил его самым презрительным взглядом, на какой был способен.

— Убери палец, — сказал я тихо. — Иначе я тебе его сейчас сломаю и в задницу засуну.

Он замер. Дружки тоже. Они смотрели на меня с диким недоумением.

— Что ты сказал? — переспросил Беляш.

— У тебя еще и со слухом проблемы? Жестами показать? — сказал я, делая шаг вперед. — Знаешь, я передумал. Палец-то я тебе сломаю точно, вот только засуну его в зад не тебе, а ему.

Я показал пальцем на одного из дружков. Те явно стояли и не понимали, что вообще происходит.

В этот момент я увидел Аню. Она бежала ко мне из другого конца коридора, и в её глазах читался неподдельный ужас.

Она подбежала, схватила меня за руку и оттащила в сторону, пока одноклассники так и стояли с открытыми ртами.

— Ты что, совсем с ума сошел⁈ — зашептала она. — Решил покончить с собой? Хочешь, чтобы они тебя убили? Ты забыл, кто это? Это же Димон! Совсем забыл, как он в прошлом году тебя в мусорку закинул со своими друзьями?

Серьезно? Не-е, теперь одним пальцем дело точно не обойдется.

— А тебе разве не всё равно? — спросил я. — Ты же сама сказала, что я тебе никто. Что там еще было? Дай вспомнить… «Если меня убьют, тебе же лучше будет — избавишься от проблемы. Сможешь жить свободно без брата-инвалида». Так что считай, делаю тебе одолжение.

Было интересно посмотреть на её реакцию. Она замерла, глядя на меня, в ее глазах блеснули слезы, но она быстро их смахнула.

— Ты… ты дурак… — сказала она тихо. — Ты просто дурак!

Раздался звонок, и перемена закончилась. Она выдохнула, сделала шаг назад и бросила:

— Иди уже на свой чёртов урок!

Потом развернулась и быстрым шагом направилась в противоположную сторону.

Я обернулся, чтобы закончить дела с Беляшом и его шакалами, но их тоже уже след простыл. Я остался один… Класс… А куда идти-то?