Глава 11. Она

Я в панике.

По спине струится пот.

Взмахиваю руками нелепо, как шарнирная куколка. Ноги разъезжаются в разные стороны.

Как при замедленной съемке, я вижу лицо водителя. Оно искажается гневом, злостью. Его рот открывается, видимо, выпуская матерную брань.

Потому что никто не хочет быть виноватым в наезде на пешехода, да?

И, поверь, я тоже не хочу… Не хочу под колеса!

Я тоже не хочу быть здесь, жить здесь, мне тошно, душно, мне никак не выпутаться из этой клоаки, в которую засунула меня жизнь и неосторожный роман с мужчиной…

Вот только от меня сейчас ничего не зависит!

В мыслях только одно: мне нельзя умирать, нельзя!

Меня резко дергает назад.

От страха я зажмуриваюсь, в лицо летит холодный снег.

Губы трясутся, зубы выбивают чечетку.

— Мне нельзя… Нельзя умирать. Моя дочь… Ксюша… Боже! Бабушка же ее в детдом отправит! Нельзя…

— Катя! Твою мать! Ты что творишь?!

Меня встряхивают.

Еще и еще…

Горячая рука по лицу.

Хлопот двери машины.

— Охренела, дура! Ты зачем под колеса бросаешься?! Думаешь, самая умная, разводила нашлась? — рявкает на меня посторонний мужской голос.

Я понимаю, что… боли нет.

Вернее, есть немного от ушиба, но он легкий, и это совсем не похоже на то, чтобы меня раздавили.

Или парализовало мгновенно?

Осторожно открываю глаза, поняв, что я лежу в сугробе. Снег грязый, серый, сбитый в кучу для того, чтобы его потом вывезли.

Я в этом сугробе лежу, ко мне летит пузатый мужчинка, тот самый, лицо которого я видела за миг до удара.

— Знаю я вас, кидаетесь под колеса, а потом предлагаете тихо-мирно разойтись! Но требуете деньги! — орет он, тряся кулаками.

Его подбородок колышется, от возмущения лицо приобретает бордовый оттенок.

— Успокойся, ты! Или я тебя, на хрен, успокою! Свали!

В сторону возмущенного водителя срывается высокий, широкоплечий мужчина.

Я моргаю, трогаю собственное лицо. На нем тают снежинки.

Кровь во рту. Я прикусила губу, чуть-чуть болит.

С удивлением узнаю в мужчине, который за меня вступился, Леонида Власова.

А ему-то что здесь понадобилось?!

Конфликт быстро сходит на нет, а я поднимаюсь.

Поднимаюсь и ищу взгялдом небольшой пакет из аптеки, в котором лежало жаропонижающее и градусник.

Его нет.

Ах нет, есть.

Кусочек зеленого пакетика виднеется под передними колесами автомобиля.

— Ладно-ладно, не кипятись. Понял…

Я неловко поднимаюсь. Власов подходит и помогает подняться. Стараюсь избежать прямого контакта с ним, но не получается.

— Может быть, хватит? Что ты творишь! Бедовая ты…

— У меня просто скользкие подошвы ботинок.

Я опускаю взгляд вниз и вижу, что к моим бедам добавилась еще и подошва, которая снова отклеилась.

Настолько, что даже шерстяной носок виднеется.

Власов тоже это замечает и злится, даже потемнел лицом.

— Какая ты, блин, гордая! Вместо того, чтобы пойти в коммуникацию со мной и договориться о достойном содержании на нужды тебя и ребенка, ты решила… — матерится. — Вот что ты решила, скажи? Будешь и дальше отрицать необходимость помощи? Или все-таки ты сможешь посмотреть в глаза правде и признать, в какой глубокой заднице находится сейчас твоя жизнь и жизнь… нашей дочери! Или ты снова отрицать будешь, что она и моя тоже?!

— У меня нет на это времени, Власов, — произношу глухим голосом. — А что касается задницы, то что такому, как ты, об этом известно? Что ты знаешь о том, как жить и экономить на всем? Что ты знаешь о том, как сгорать от стыда, потому что не можешь дать ребенку то, что есть у всех его сверстников? Что ты можешь сказать о том, как тебе в лицо плюют и считают тебя и твою дочь неполноценными, недостойными, просто потому, что твой любимый мужчина посоветовал избавиться от ребенка?!

— Ничего, — цедит сквозь зубы. — А как насчет того, что у меня были доказательства твоей неверности?!

— Какие доказательства? Ты бредишь, что ли?! По большому счету, мне плевать, я не хочу с тобой ссориться, у меня есть дела поважнее. Мы вот-вот окажемся на улице, у моей дочери температура, и я не хочу копаться в событиях многолетней давности! — кричу я, вытирая слезы.

— Что?

Власов смотрит мне в лицо, словно злой волк, но потом уточняет:

— Ксюша болеет? Что случилось?

— Температура высокая!

— Так почему мы стоим и ругаемся вместо того, чтобы взять и помочь ей? Ты скорую вызвала? Или…

— Нет. Не вызвала! Я пошла в аптеку за градусником, потому что…

— Неважно! Пошли к ней. И, твою мать… Хотя бы сейчас. Спрячь. Свою гордыню! Бесполезную в данной ситуации! Потому что я могу помочь и обеспечить ей достойный уход, внимание со стороны медицинского персонала… Ради дочери ты можешь это сделать?!

Я киваю несмело, делаю торопливый шаг в сторону дороги, к злополучному пешеходному переходу.

— Постой! — Власов тормозит меня. — Ты точно можешь идти? Ничего не тянет и не болит? Я серьезно спрашиваю. Я с трудом тебя удержал от падения и швырнул… Извини, было не до церемоний, ты могла погибнуть! Или серьезно пострадать.

— Да-да. Все в порядке… Я могу идти. И… спасибо, — выдавливаю из себя.

***

— Живешь с мамой? — уточняет Власов, поднимаясь следом за мной по ступенькам.

Пока мы дошли до дома, он вызвал врачей.

— Да. Или уже нет, я точно не знаю, — пожимаю плечами.

— Это как?

— Очень просто. Мы повздорили с мамой… Пока я была на работе, она сменила замки и уехала. Может быть, это знак, что нам с дочкой нужно съехать? — невесело усмехаюсь.

Власов никак это не прокомментировал. Мы дошли до квартиры нашей соседки. Я сразу же бросилась к дочери, Ольга Дмитриевна уговаривала дочку попить немного, Ксюша отказывалась.

— Солнышко, как ты?

— Мне жарко, мамочка. Мне так жарко… — с трудом разбираю слова.

Ксюшу лихорадит.

Чувствую, как мою спину прожигает внимательным взглядом Леонида.

Каждой клеточкой тела ощущаю его недовольство.

У меня шею сводит от напряжения.

Ксюша переводит взгляд за мою спину и спрашивает.

— Это тот самый дядя, мам?

Власов шагает вперед и садится рядом с диваном на корточки.

Я никак не ожидала, что он скажет:

— Привет, малышка. Я твой папа.