Глава 8: Метод тыка (и клыка)

Осознание того, что ты, возможно, не просто монстр, а монстр с потенциалом охотника, — штука воодушевляющая. По крайней мере, на первые полчаса. Потом приходит трезвая мысль: а как, собственно, этим всем пользоваться? С чего начать?

Я решила подойти к вопросу с научной точки зрения. Если во мне есть некий потенциал, его надо изучить. Провести эксперименты.

Эксперимент № 1: Кухня, утро. Стимул: сырое мясо. Я купила самый кровавый стейк, каким только пугают веганов, и положила его перед собой. Смотрела на него. Внутренне командовала: «Ну, давай! Превращайся! Острые когти должны сами вылезти и разорвать его!». Результат: я проголодалась и пожарила стейк. Было очень вкусно. Превращения не случилось. Вывод: мой внутренний зверь — гурман и терпеть не может сырятину.

Эксперимент № 2: Ванная, вечер. Стимул: агрессия. Я смотрела в зеркало и старательно злилась. Вспоминала Бориса Игнатьевича, кричащего про акты; таксиста, вышвырнувшего меня; охранников в баре. Я корчила рожи, рычала на своё отражение. Результат: я поняла, что выгляжу как золотой ретривер, пытающийся прогавкать. На большее мой лицевой аппарат не способен. Вывод: мой внутренний зверь — философ и предпочитает сохранять олимпийское спокойствие.

Неделя экспериментов не дала ровным счётом ничего. Я уже начала думать, что всё это — галлюцинации на почве профессионального выгорания. Но судьба, как всегда, подкинула сюрприз. В самый неподходящий момент.

В квартиру пришла соцработница. Молодая, строгая девушка в очках с блокнотом в руках. Пришла с внеплановой проверкой — то ли кто-то нажаловался на «странную старушку», то ли у них был плановый рейд.

Бабушка, к счастью, дремала в своей комнате. Я, стараясь выглядеть максимально нормально и благонадежно, наливала гостье чай.

— Так вы говорите, Анастасия Петровна ни на что не жалуется? — соцработница уточняла, бдительно оглядывая квартиру.

— Абсолютно! — я слащаво улыбалась. — Цветы пересаживаем, сериалы смотрим. Всё как у людей.

И в этот самый момент мой организм, на которого не подействовали ни стейк, ни лунный свет, решил отреагировать на стресс. На стресс от вранья и боязни, что у бабушки отберут единственный дом.

Я почувствовала знакомый, уже почти забытый привкус меди на языке. В висках застучало. Зрение стало каким-то... острым. Я вдруг отчётливо увидела каждую пору на коже соцработницы, каждую пылинку, летающую в воздухе, и с ужасом осознала, что могу по запаху определить, какой шампунь она использует.

— С вами всё в порядке? — девушка нахмурилась, заметив, что я замерла с чайником в руке и странно на неё смотрю.

— Да-да! — пискнула я, и мой голос прозвучал на тон выше обычного. — Просто... чайник тяжёлый!

Я поставила его на стол и судорожно сглотнула. Нужно было успокоиться. Сейчас. Немедленно. Я попыталась дышать глубже, но вместо успокоения почувствовала, как по спине пробежала знакомая дрожь. Лёгкая, щекочущая. И самое ужасное — у меня начал чесаться нос. Сильно. Невыносимо.

— Вы знаете, — говорила соцработница, листая блокнот, — мы получили сведения, что ваша бабушка может нуждаться в...

— Апчхи! — это был не просто чих. Это был мощный, оглушительный рев, больше подходящий медведю или, простигосподи, тигру. От чиха слетели очки с носа у соцработницы, а занавеска на кухне задрожала.

Воцарилась мёртвая тишина. Я сидела, широко раскрыв глаза, и боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно движение — и из меня полезет что-то, с чем не справится даже МЧС.

Соцработница медленно подняла очки. Смотрела на меня не мигая.

— У вас... это... аллергия? — голос её дрогнул.

— Да! — выдохнула я с нездоровым энтузиазмом. — На... на социальную несправедливость! И на пыль! Очень сильно на пыль!

Я вскочила и схватила тряпку.

— Вот, видите? Пыль! Везде пыль! Я сейчас! Быстро! Всё протру!

Я начала лихорадочно вытирать стол, пол, подоконник, бормоча что-то про чистоту и гигиену. Энтузиазм был неестественным, движения — резкими, животными.

Соцработница, похоже, решила, что имеет дело с неадекватом, от которого старушку нужно спасать как можно скорее. Она поспешно собрала свои бумаги.

— Я... я всё поняла. Мы свяжемся с вами позже. Выздоравливайте.

Она почти выбежала из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни с тряпкой в руках, слушая, как затихают её шаги на лестничной площадке.

Дрожь постепенно уходила. Зрение и обоняние пришли в норму. Остался только дикий стыд и понимание полного провала.

Из комнаты послышалось шарканье тапочек. На пороге появилась бабушка.

— Кто это тут у нас так шумно чихал? Словно медведь в берлоге просыпается.

— Соцработница, бабуль. Ушла.

— Наверное, испугалась, — философски заметила бабушка. — Не все готовы к такому... искреннему проявлению эмоций. Ты чего это так разнюхалась? Пахнешь испугом, потом и... дикой мятой какой-то.

Она повернулась и ушла, оставив меня наедине с главным выводом дня.

Мой внутренний зверь — не только гурман, философ и домосед. Он ещё и паникёр. И вылезает ровно тогда, когда это максимально неуместно. Контроль над ситуацией явно был не на моей стороне.

Нужен был другой подход. Научный, методичный и вдали от соцработников. И, возможно, с противогазом на случай очередного чиха.

Неделя моих безрезультатных экспериментов закончилась так же внезапно, как и началась — новым «творческим» трупом на столе в морге. Та же манера. Та же жуткая эстетика в надрезах. Только на этот раз жертвой стал отпетый уголовник, которого все давно мечтали упечь за решётку навсегда.

И странное дело — пока я, надев перчатки, проводила осмотр, во мне не было того животного ужаса, что был раньше. Был холодный, ясный, почти профессиональный интерес. И... тихое, глубокое удовлетворение. Словно кто-то большой и тёмный внутри меня потянулся и довольно урчал: «Наконец-то сделали что-то полезное».

Эта мысль была настолько чужой и пугающей, что я чуть не уронила пинцет. Я провела остаток дня на автопилоте, отвечала на вопросы Бориса Игнатьевича односложно и мечтала об одном — добраться до дома, рухнуть на кровать и отключиться.

Дома я молча доела оставленную бабушкой котлету, молча помыла посуду и, борясь с подкашивающимися ногами, поплелась в спальню. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, утяжелённой свинцом усталости. Даже монета в кармане куртки казалась просто холодным куском металла, а не символом какого-то другого мира.

Сон накатил мгновенно, как чёрная, бездонная волна.

Но это был не тот сон с бегом и хвойным запахом. Я стояла в том самом баре, «Гробнице». Он был пуст и погружён в густые, бархатные сумерки. За одним из столиков сидел Грух, тот самый тролль из моих старых детских снов. Он не пил свой мутный напиток, а просто сидел, уставившись на меня своими каменными глазами.

Я почувствовала, что могу говорить. Не во сне, а по-настоящему.

— Это снова ты, — сказала я, и мой голос прозвучал громко в звенящей тишине.

— А кто же ещё? — пробурчал он, и его голос был скрежетом двух валунов. — Опять начудила? Опять пол-леса за собой в клочья изорвала?

— Это была не я, — попыталась я возразить, но звучало это слабо и неубедительно даже для меня самой.

— Ага, как же, — он фыркнул, и от этого по поверхности его бокала пошли трещинки. — Знаешь, что самое главное правило? Самое первое, которое я тебе говорил?

Во рту у меня вдруг стало сухо. Я знала, что он скажет. И я ненавидела себя за то, что знала.

— Убирать за собой, — прошептала я.

— У-би-рать за со-бой! — он ударил своим корявым кулаком по столу, и тот затрещал. — А ты что сделала? Оставила следы? Напугала людей? Опять на нас всех внимание обратила? Охотникам своим лишний повод дала пошуровать?

— Я не хотела! — вырвалось у меня. — Я не контролирую это!

— А должен кто-то другой контролировать? — он поднялся, и его тень накрыла меня целиком. Он пах влажной землёй, мхом и древней, непробиваемой яростью. — Ты думаешь, это игра? В кошки-мышки? Ты — мышка, а все вокруг тебя кошки? Нет! Ты стала кошкой! Ты! И если ты не научишься убирать за собой свои когти и свои зубки...

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его каменной кожи.

—...то тебя саму уберут. Как мусор. Как опасный, неконтролируемый баг. Поняла меня, человечишка?

Я не поняла. Я проснулась.

Резко села на кровати, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. В комнате было темно и тихо. Но эхо его слов звенело у меня в ушах, такое же реальное, как биение собственного сердца.

Убирать за собой. Иначе тебя уберут.

Это была не просьба. Это был ультиматум. Закон этого нового, чужого мира, в который я попала.

Я медленно подняла руки и посмотрела на них в слабом свете, пробивающемся из окна. Обычные руки. Но теперь я знала — в них была сила, способная разрывать плоть. И теперь я знала — за эту силу придётся платить. Не страхом, не слезами, а холодной, методичной осторожностью.

Игра действительно была не в кошки-мышки. Она была в выживание. И моя роль в ней была куда сложнее и опаснее, чем я могла представить.

Я больше не была просто Лиза, патологоанатом с кризисом идентичности. Я была тем, кто должен научиться охотиться, чтобы не стать добычей. И первый урок начинался с самого простого и самого сложного: надо было научиться убирать за собой.