Глава 7: Теория заговора от бабушки

Мы не успели перевести дух, как от двери VIP-зала отделились две знакомые массивные тени. Охранники. Улыбки на их лицах были натянутыми и на редкость недобрыми. «Гранит» смотрел на нас так, будто мы были несанкционированным захоронением на его идеально ухоженной клумбе, а «Медведь» как-то уж очень заинтересованно потирал ладони.

— Ой, — пискнула Маша, вжимаясь в меня. — Лиза, мне кажется, нас сейчас будут «провожать до столика» через черный ход. Прямо в мусорный контейнер.

Мои ноги стали ватными. Но тут раздался спокойный, немного усталый голос Степана:

— Эй, братаны! Ко мне тут вопрос от шефа по поводу той заброшенной... э-э-э... «винокурни» на окраине. Срочно. Не отходя от кассы.

Охранники замедлились, обернулись. «Медведь» с сожалением вздохнул, а «Гранит» бросил на нас последний уничтожающий взгляд, прежде чем повернуться к барной стойке. Это был наш шанс.

Я схватила Машу за рукав, и мы рванули к выходу, петляя между столиками. У самой двери я на ходу выдернула из кармана купюру и, не останавливаясь, шлепнула её на стойку перед другим барменом.

— На чай Степану! — выдохнула я и вывалилась на прохладную ночную улицу, таща за собой подругу.

Мы бежали, не разбирая дороги, пока не уперлись в стену соседнего сквера. Остановились, тяжело дыша, опираясь на колени.

— Твою...ж... — Маша выпрямилась, её глаза были размером с блюдца. — Лиза... Ты... ты слышала? Она... она назвала себя... суккубом!

— Слышала, — я хрипло выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— А этот... с кожей, как у жука! И его глаза! Ты видела его глаза? Они были... пустые! Совсем! Как два уголька! Или две дыры в универсум!

— Видела, — кивнула я, потирая виски.

— А эти напитки! — Маша почти визжала, хватая меня за плечи. — Лиза, я на сто процентов уверена, что это был НЕ томатный сок! У томатного сока не бывает такого... насыщенного... багрово-матового оттенка! И он не пенится, когда его наливаешь!

— Согласна, — я наконец смогла выдохнуть и прислонилась к холодной кирпичной стене. — Гипотеза про томатный сок выглядит крайне слабой.

— Ты понимаешь, что это значит? — Маша смотрела на меня с дикой смесью ужаса и восторга. — Это значит, что тот твой тип в внедорожнике... он не псих! Он был прав! Не все монстры выглядят как монстры! Некоторые выглядят как человеки, которые пьют не томатный сок!

Она замолчала, переваривая это. Потом медленно, очень медленно провела рукой по своему лицу.

— Ладно. Что будем делать?

— А что мы можем делать? — я пожала плечами. — Идти домой. Попытаться выспаться. А в понедельник...а в понедельник я пойду на работу и буду вскрывать трупы. Самых что ни на есть обычных, человеческих, не пьющих «не томатный сок» трупов. Это сейчас кажется до ужаса скучным и невероятно привлекательным.

Мы побрели по пустынным улицам к её дому, болтая о всякой ерунде, чтобы заглушить тот ужас и трепет, что бушевали внутри. Но на прощание Маша обернулась и сказала уже совсем серьёзно:

— Лиза... Будь осторожна, ладно? Если эти... кто бы они ни были... они явно не шутят. И тот тип в машине, и эти... в баре. Ты им интересна. И мне почему-то кажется, что не потому что ты хороший патологоанатом.

— Постараюсь, — пообещала я.

Мы обнялись и я побрела в одиночестве домой.

Уже подходя к дому возле мусорки я услышала звуки бутылок, невольно я вздрогнула.

— Нет, вот что-что проверять не буду.

Ускорив шаг, практически стоя у подъезда у меня появилось чувство, что за мной следят. Спина заныла от напряжения. Я замерла, сжав ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь.

— Нет, Лиза, — сурово сказала я себе. — Хватит. Сегодня достаточно с тебя фриков. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это добраться до квартиры, запереть дверь и заварить себе ромашковый чай. Много ромашкового чая.

Я сделала глубокий вдох и решительно рванула к подъезду. В этот момент из-за мусорного контейнера с громким шуршанием выкатилась пустая стеклянная бутылка, покатилась по асфальту и зазвенела прямо у моих ног.

Я издала звук, средний между визгом и икотой, и подпрыгнула на месте, роняя ключи.

Из-за контейнера на свет выползло... Оно. Маленькое, пушистое и полосатое.

— Мяу? — сказал кот, смотря на меня круглыми, наглыми глазами. Он лениво облизнулся, потом ткнулся мордой в пустую банку от тунца, опрокидывая её с тихим лязгом.

Секунду я просто стояла, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть и убежать самостоятельно.

— Вот чёрт! — выдохнула я, наконец. — Вот же ж ты, пушистый комок шерсти! Я чуть инфаркт не заработала!

Кот, совершенно не смутившись, потянулся, демонстрируя полное отсутствие угрызений совести, и начал вылизывать лапу.

— Ну конечно, — я медленно подняла ключи, чувствуя, как адреналин сменяется дикой усталостью и легким идиотизмом ситуации. — Кот. Обычный дворовый кот. Не оборотень, не посланник тёмных сил, а просто голодное рыжее существо, которое копается в помойке.

Я посмотрела на него с укором.

— Тебе тоже, наверное, снится, что ты тигр и охотишься на антилоп? А просыпаешься с остатками селёдочной головы под когтями? Добро пожаловать в клуб, пушистик.

Он в ответ лишь презрительно чихнул и гордо удалился обратно за контейнер.

Поднимаясь в квартиру, я всё ещё смеялась — нервно и с облегчением. Но, вставляя ключ в замок, я невольно потрогала карман куртки.

Я вошла в дом, и меня встретила непривычная тишина. Бабуля уже спала, и в квартире пахло только лавандой с её подушки и сладким сном. Я на цыпочках прошла в свою комнату, сунула руку в карман куртки и нащупала холодный металл. Монета. Тяжёлая, с шероховатыми краями и каким-то нечитаемым рельефом. «Разберусь потом», — твёрдо пообещала я себе, закинув куртку на стул.

На следующее утро я встала пораньше, чувствуя странную бодрость, несмотря на вчерашние приключения. Пока бабушка ещё посапывала, я нажарила целую сковородку яичницы с золотистым лучком и накрыла на стол.

— Бабуль, подъем! Кушать! — прокричала я, расставляя тарелки.

Из комнаты послышалось довольное кряхтение, и вскоре на пороге появилась она, заспанная, в своем стёганом халатике.

— Ох, Лизанька, да ты сегодня прямо хозяйка-молодец! — она принюхалась, и её лицо расплылось в улыбке. — И яичницу с лучком! Прямо праздник какой-то. Наверное, хорошо вчера отдохнула у Маши? Рассказывай, как всё прошло? Долго гуляли?

Я сделала самое невинное лицо, на которое была способна, и принялась энергично разливать чай.

— Да всё как обычно, бабуль, — затараторила я, избегая её взгляда. — Посидели, поболтали о всякой ерунде. Маша нового кота пыталась дрессировать, чтобы он в унитазе справлял нужду. Безуспешно, конечно. В общем, ничего интересного. Я даже выспалась, потому и встала так рано, полная сил!

Бабушка медленно присела за стол, её мутные глаза будто изучали меня.

— Ничего интересного... — протянула она, подцепляя вилкой пушистый край яичницы. — А от тебя так пахнет... адреналинчиком. И ветром. Как будто ты не в душном баре сидела, а по крышам бегала. Или от кого-то убегала.

У меня в горле комом встал кусок хлеба. Чёрт, её нос — это отдельный детективный аппарат.

— Ветер? — засмеялась я слишком громко. — Бабуль, это ты, наверное, свой чай с ромом опять перепутала! Или у нас сквозняк из окна. Мы с Машей тихо-мирно сидели, пили чай. Никаких крыш. Обещаю.

Она покачала головой, но тронутая моим «праздничным» завтраком, решила не допрашивать.

— Ладно, ладно, верю я тебе, — вздохнула она, но в её голосе звучала лёгкая насмешка. — Ты у меня девочка скромная. Тихая. Сидишь себе, книжечки читаешь. Никогда никуда не ввязываешься. — Она подмигнула своим слепым глазом так, будто прекрасно всё видела. — Ну, раз силы есть, значит, после завтрака мой фикус пересадим? А то он у меня совсем затосковал.

— Конечно, бабуль, — с облегчением согласилась я, с энтузиазмом принявшись за еду. — Что угодно, только не книжечки!

Пока она увлеченно рассказывала о капризах фикуса, я незаметно потрогала карман своих домашних штанов. Там лежала та самая монета. Холодная, чужая и молчаливая. «Разберусь потом», — снова пообещала я себе, отодвигая странную находку подальше. Сейчас главное было — дожить до конца этого завтрака, не спалиться и не пробормотать под нос что-нибудь вроде «А знаешь, бабуль, а суккубы, оказывается, вполне симпатичные...».

* * *

Мы пересаживали бабушкин фикус, и я старалась делать всё максимально осторожно, будто имела дело не с растением, а с доказательствами по делу. Бабушка сидела на табуретке и руководила процессом, периодически тыча своим багетом в горшок.

— Не так, Лизанька, корни он не любит, когда их тискают. Он же живой, чувствует. Ко всем нужно с уважением, будь то фикус, будь то... — она запнулась и покачала головой, —...ну, кто угодно другой.

Её слова задели меня за живое. Воспоминания о вчерашнем вечере, о том, как на меня смотрели эти не-люди — с любопытством, голодом, насмешкой, — всплыли с новой силой.

— Бабуль, — осторожно начала я, стряхивая землю с пальцев. — А ты... а ты никогда не слышала историй про... ну, не совсем обычных людей? Не про русалок или леших, а про тех, кто... живёт среди нас, но они другие?

Бабушка замолчала. Её слепые глаза казались смотрящими куда-то далеко, вглубь времени.

— Историй-то, детка, много, — наконец сказала она тихо. — Жили-были, да не выжили. Мир-то стал жестокий к сказкам. Но кое-кто приспособился. Прячется.

Она помолчала, будто прислушиваясь к чему-то.

— Была тут, помнится, одна история. Про мальчика одного. Звали его Алёшкой. Жил он на окраине, с тёткой злой. И был он тихий, замкнутый такой, всё больше по лесу да по оврагам один шлялся. А потом пошли слухи. То овцу у соседей волк задрал, а на пороге след босой детский нашли. То в погребе у лавочника мясо пропало, а на земле — опять же — следы босых ног. И всё на полнолуние это приходилось.

Я замерла, перестав дышать. Ком земли застыл у меня в руке.

— А Алёшка-то, — продолжила бабушка, понизив голос до шёпота, — стал меняться. Силён стал не по годам, глаза у него горели ночами, будто угольки. И на людей стал коситься, чуя что-то в них, чего другие не видят. Говорили, будто он... оборотень. Не зверь страшный из сказок, а так... мальчик-волк. Не справлялся с собой, бедолага. Не виноват он был, что кровь у него такая играла.

— И... что с ним стало? — выдохнула я.

— А кто его знает, — вздохнула бабушка, разминая пальцы. — То ли убежал в леса, не вынеся страха в глазах соседей. То ли его те, кто постарше и посильнее, нашли. Говорят, такие есть. Которые следят за своими. Чтобы порядок был. Чтобы «убирали за собой», как они там говорят. Чтобы люди не пугались зря. — Она снова повернула ко мне своё невидящее лицо. — А может, просто научился жить с этим. Смирился. Принял в себе и зверя, и человека. Самое трудное — это не убежать, а остаться и совладать с собой. Ведь самый страшный зверь всегда внутри нас сидит, а не в лесу бродит.

Она умолкла, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Её слова падали в мою душу тяжёлыми, отлитыми из свинца истинами. Не справлялся с собой. Кровь такая. Убирали за собой. Совладать с собой.

— Почему ты... почему ты именно эту сказку рассказала? — прошептала я.

Бабушка протянула руку, её тёплые, шершавые пальцы нашли мою щеку.

— Потому что сказки — они не для развлечения, доченька. Они — предупреждение. И утешение. Чтобы знала: какой бы ты ни была, ты не одна такая на свете. И твоя история — она не первая и не последняя.

Она потрепала меня по щеке и снова уткнулась лицом в свой халат, будто ничего особенного не произошло.

— Ну, чего застыла? Фикус ждёт! Корешки расправь, земельки подсыпь, живём дальше.

Я машинально вернулась к пересадке, но мысли мои были далеко. Мальчик-волк. Алёшка. Убирали за собой. Слова того типа в внедорожнике. И самое главное — совладать с собой.

Я молча, старательно расправляла корешки фикуса, переваривая историю про мальчика-волка. Тишину нарушало только потрескивание старого радио и ровное дыхание бабушки.

— Так все-таки, что ты думаешь случилось с ним? — наконец не выдержала я. — Никто ему не помог? Никто не объяснил, что да как? Прям совсем никто?

Бабушка вздохнула, её пальцы замерли на стебле растения.

— Кто его знает, детка. Может, и сгинул. А может, и нашёлся у него... проводник.

— Проводник? — я подняла на неё глаза, хотя она всё равно не видела моего взгляда.

— Ну да, — она кивнула, и в её голосе появились нотки чего-то древнего, былинного. — У каждой твари, у каждого такого, как Алёшка, должен быть свой охотник. Или свой пёс.

Моё сердце ёкнуло. Пёс. То самое слово из её бреда.

— Что... что значит «пёс»? И при чём тут охотник? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А это уж смотря кто, — таинственно протянула бабушка, и её слепые глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня, в какую-то другую реальность. — Пёс — он проводник. Сила старая, дикая. Он может прийти к тебе во сне, может явиться наяву. Кто его позовёт — тому он и служит. А служит он Охотнику.

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этих слов.

— Охотник — он не тот, кто с ружьём за зайцами бегает. Он... страж. Надзиратель. Он следит, чтобы равновесие сохранялось. Чтобы те, в ком просыпается дикая кровь, не натворили лишнего среди людей. Чтобы не выдали тайну. Одних он усмиряет. Других... направляет. Говорят, самые сильные из Охотников сами когда-то были по ту сторону баррикады. Потому и понимают всё без слов.

В голове у меня всё сложилось в единую, жуткую картину. Внедорожник со шрамом. Он... Охотник?

— И... как они находят? Таких, как тот мальчик? Или... — я не закончила, сглотнув ком в горле.

— Чуют, — просто сказала бабушка. — Пёс чует. А Охотник идёт по следу. Говорят, они кровью чуют друг друга. Как акулы в океане. Охотник чует дикую душу, а дикая душа чует Охотника за версту. Страх перед ним в крови сидит.

— А ещё... говорят, у каждого Охотника есть свой знак. Печать такая. Чтобы свои понимали, с кем имеют дело.

Я невольно сунула руку в карман, сжимая в кулаке ту самую странную монету. Её шероховатые края впились в ладонь.

— И... что, этот Охотник, он всегда... плохой? Он убивает? — прошептала я.

Бабушка хмыкнула.

— Плохой, хороший... Это для сказок, детка. Он — необходимость. Как гроза. Кого-то она напугает, кого-то прибьёт к земле, а для кого-то — живительная влага. Всё зависит от того, с какой стороны молнии оказаться. Если твои намерения чисты и ты хочешь совладать со своей природой, а не сеять хаос... он может стать и учителем. А если нет... — она провела пальцем по горлышку, и жест этот был ужасающе будничным. — Тогда он будет палачом. Всё просто.

Она отряхнула руки от земли, будто только что рассказала не о древнем кровавом заговоре, а о рецепте соления огурцов.

— Ну, вроде и всё с фикусом. Справилась ты, молодец. Пойду, прилягу, голова что-то раскалывается от всех этих сказок.

Она поднялась и, шаркая тапками, побрела к своей комнате, оставив меня наедине с фикусом, монетой в кармане и новой, разверзшейся бездной вопросов.

Я всё убрала, поставила фикус на окно и, словно в тумане, побрела в ванную. Голова гудела от бабушкиных «сказок», которые были куда реальнее любого отчёта в морге. Охотники. Псы. Проводники. Кровавое равновесие.

Вода хлестнула мне в лицо, смывая землю и пот, но не смывая тяжёлые мысли. Я стояла, упираясь ладонями в кафель, и пыталась привести в порядок хаос в голове. И тут меня осенило.

Словно молния, ударила одна-единственная мысль, от которой перехватило дыхание.

Бабуля назвала меня охотницей.

Не добычей. Не жертвой. Не «дикой тварью». Именно охотницей.

Почему?

Если во мне просыпается что-то дикое, чужое, и за мной уже идут по пятам эти... Охотники... чтобы «усмирить» или «убрать», то почему она, знающая все эти страшные сказки, употребила именно это слово? Слово, которое принадлежит им? Тем, кто охотится?

Вода продолжала течь по спине, но меня бросило в жар. Я выключила душ и накинула полотенце, не вытираясь, выбежала в комнату.

— Ошиблась? — прошептала я самой себе, глядя в запотевшее зеркало. — Причудилось? Или... Или она знает что-то, чего не знаю я?

Я прижала ладони к вискам, пытаясь вспомнить тот вечер во всех деталях. Её голос. Интонацию. В нём не было страха или осуждения. Была... констатация. Как если бы она сказала «ты же у меня врач» или «ты же у меня блондинка».

«Ты же у меня охотница теперь».

И тогда в памяти всплыли другие её слова, только что сказанные у фикуса: «Самые сильные из Охотников сами когда-то были по ту сторону баррикады».

Лёд пробежал по позвоночнику. Что, если это не ошибка? Что, если это не метафора? Что, если бабушка, с её странными провалами в памяти и внезапными прозрениями, видит во мне не жертву, а... потенциального преследователя? Ту, кто не бежит, а идёт по следу? Ту, кто способна не поддаться своей дикой природе, а направить её?

Я посмотрела на свои руки. Руки, которые вчера боялись собственной силы. А сегодня... Сегодня в них, помимо страха, зародилось что-то новое. Жёсткое. Решительное. Любопытство к той монете в кармане куртки сменилось жгучим желанием изучить её. Не выбросить, а понять.

Может, бабушка права? Может, во мне просыпается не просто зверь, а именно Охотник? Тот, кто способен совладать и с собой, и, возможно, с другими? Тот, кого боятся те самые «дикие твари» из бара?

Дрожь прошла по телу, но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь предвкушения. Осознания собственной силы, какой бы ужасной она ни была.

Я медленно выдохнула и посмотрела на своё отражение в зеркале. Глаза были большими, полными недетского понимания.

— Хорошо, — тихо сказала я сама себе. — Допустим, я охотница. Значит, пора перестать вести себя как добыча. Пора учиться.