Глава 33. Рождённый под знаком неба

Файгенн

– В тебе живёт знак Неба, – без конца повторяла слепая Найя.

Он так привык к этим словам, что считал их почти ритуалом, понятным только им двоим. Найя была ему тёткой, старшей сестрой матери, а также виттенгарской муйбой.

Никто не знал, куда делась в своё время молоденькая Найя. А может, не осталось тех, кто об этом помнил. Мать Файгенна появилась на свет уже после того, как Найя сгинула на перекрёстках Зеосса.

Файгенну исполнилось шесть лет, когда она вернулась и стала городской муйбой. К тому времени его мать умерла родами, и они остались втроём: отец, писклявая егоза Бруна – младшая сестрёнка – и он.

Файгенн даже не был уверен – тётка ли ему Найя. Так она сказала, и её словам поверили. Как бы там ни было, отец молча признал её родство, принял Найю в доме и выказал всяческое уважение.

Да и шутка ли: муйба-родственница – никто о таком не слыхивал. Муйбы появлялись из ниоткуда, и никто не ведал, была ли у них жизнь до того, как становились эти женщины сельскими или городскими низшими ведьмами. У Найи такая жизнь была. Только она никому о ней не рассказывала.

Изредка Найя откровенничала, но все её рассказы походили на обрывки летописей: слова понимаешь, а смысл – нет.

Слепой муйбе, особенно поначалу, детей доверяли неохотно. Некоторые горожане побогаче возили детвору в соседнее селение, за много вёрст от Виттенгара, но таких всё же было немного.

– Глупые, – улыбалась безмятежно Найя, – самое главное зрение здесь.

Она касалась сухой ладонью груди, и Файгенн видел, как подёргивается её рука, вторя ритму спокойного сердца.

Найя была худой, словно прозрачной. Почти безгрудая, плоская, старая. Она не молодилась, не хранила красоту, как делали другие муйбы, но светилась чем-то естественным, отчего становились неприметными морщины и седина.

Всегда улыбалась – искренне и понимающе. Волосы заплетала в две длинные толстые косы. И глаза у Найи были красивыми – глубокого синего цвета, необычного и притягивающего. Только смотрела она всегда в одну точку – куда-то далеко-далеко, поверх голов, сквозь препятствия, и Файгенну всегда казалось: она видит, просто не хочет говорить, не хочет, чтобы другие поняли: видит не только явное, но и тайное, скрытое от других.

Дураки те, кто отказывал собственным детям в возможности учиться у виттенгарской муйбы: Найя была лучшей, божественно идеальной. У неё знания хватали налету, она умела открывать в детях самые потаённые, дремавшие таланты.

Да и врачевала Найя искусно. Вытягивала тех, кто уже одной ногой стоял на Небесном Тракте, после её лечения уходили прочь хвори и заживали самые страшные раны. Роженицы знали: если в дом придёт виттенгарская муйба, роды пройдут легко, а малыши, убаюканные её руками, будут болеть очень редко.

Она не выделяла Файгенна на уроках, но после любила, когда он сидел рядом, помогал принести воды или подмести в доме. Нередко она приходила и к ним: качала на руках непоседливую Бруну, варила вкусные обеды.

– Думаешь, это просто – носить в себе небо? – спрашивала она и безошибочно убирала с его лба непокорный чуб. – Ты неспокойный, как и твоя родная стихия, но однажды небо перехлестнёт всё. Перечеркнёт, покорёжит, изменит в одночасье.

Файгенн не понимал её слов, но слушал, и где-то внутри ворочалось нечто смутное, большое, как мрачная туча. Он боялся этого подземного гула и старался реже дышать, чтобы не поднимать бурю. Ему казалось, что так можно усмирить это тёмное и жадное ворчание.

– Не страшись, сынок, – улыбалась Найя, покачивая головой. – Всё равно не удержишь. Я могла бы поберечь тебя, но тогда ты не будешь готов, понимаешь?

Он кивал, не понимая, но признаваться боялся. Наверное, тогда он очень многого боялся. Неразговорчивого отца, что учил его держать в руках меч. Жесткого и равнодушного – так ему виделось. Он ссохся и почернел, когда умерла мама. Оттаивал лишь ненадолго, когда ему улыбалась кудрявая Бруна: было в малышке что-то, напоминавшее рано ушедшую бродить по Небесному Тракту мать.

Это был не страх труса, нет. Это походило на отчаяние – остаться в одиночестве, потерять снова. Потому что терять Файгенн больше не хотел.

– Пустое это, Фай, – заглядывала в душу Найя. – Мы всё равно одиноки. Приходим в мир, чтобы однажды уйти. Из отчего дома в поисках лучшей жизни, в другую семью, на Небесный Тракт – нет разницы. Пока жив, можно вернуться, но уже никогда не стать прежним, не повернуть колесницу времени и ошибок. Поэтому пойми, прими и перестань страшиться.

Но ему, тогда ещё совсем мальчишке, не удавалось справиться с тучей в груди.

– В тебе живёт знак Неба, – твердила муйба снова и снова, пока он не начал привыкать к этому утверждению. – Это только кажется, что вода и небо далеки. С небес льют дожди, падает снег. Небо забирает влагу и возвращает назад, поэтому грань тоньше – прими это.

Найя повторялась, пела слова на разные лады, как только одну ей известную песню.

– Однажды небо придёт за тобой, и ты ничего не сможешь с этим поделать, – шептала, продолжая улыбаться, и ему казались жуткими растянутые сухие губы. Он думал, что муйба говорит о смерти. Что скоро и он, как мама, отправится ввысь. – Это твоя Обирайна, сынок.

Файгенн не мог её ненавидеть, потому что любил, тянулся, как росток из земли – за ней, слепой и странной муйбой, что называла себя его родной тёткой.

Она касалась губами его лба – и становилось спокойнее. Она гладила непослушные вихры – и солнце светило ярче. Она накладывала руки на синяки, порезы, раны – и боль уходила.

Она разговаривала с ним как со взрослым и никогда не забывала, что он ребёнок: охотно забавляла Бруну, пока он носился по переулкам с другими мальчишками. Она останавливала тяжёлую руку отца, когда тот забывался и хотел за что-нибудь наказать тумаками.

– Накажи, но не силой, – властно приказывала Найя, и грозный отец склонял перед нею голову.

Она присутствовала в его жизни постоянно. Даже во сне ему казалось: она рядом, незримо, оберегая и поддерживая. Может, поэтому он бежал к ней, как псёнок, крутился под ногами, не требуя особого внимания, но всё же зная: Найя обязательно поговорит с ним, снова расскажет о непонятном и далёком небе.

– Небеса щедры, – мурлыкала она и жмурила глаза, – без неба нет тверди. Не всё, что с них падает – благословение, но всегда неизбежность, которую стоит понять и принять. Временами с небес падает груз – особый знак для Зеосса. А ты тот, кто увидит его собственными глазами.

– Я поймаю его? – спрашивал не раз, но Найя только улыбалась и качала головой:

– Увидишь, ты его увидишь, глупый, и он станет твоей Обирайной. Не потеряй его, слышишь? Иди вслед, иначе небо заберёт тебя с собой.

Наверное, он помнил все слова, что говорила ему Найя. Мог бы вытаскивать их из сумы своей души и перебирать как сокровища.

– Я скоро уйду, – сказала она, когда ему исполнилось десять, и Файгенну показалось, что небо упало на голову, придавило тяжестью и мешало сделать вдох. – Все подумают: исчезла, но ты знай: меня просто больше нет. Не ищи, сынок, оттуда не возвращаются. Вероятно, это жестоко, но лучше не иметь иллюзий, чем питаться глупой надеждой.

– Нет! – только и смог пискнуть он, но вложил в это крохотное слово столько боли и отчаяния, что темнота, колыхнувшись, раскрыла пасть и милостиво его сожрала.

– Нет! – кричал и протягивал руки в бреду.

– Нет! – вопил, когда прохладные руки стирали пот со лба и пытались влить через сжатые до боли зубы отвар от лихорадки.

– Нет! – хрипел в агонии и видел тени, что приближались плотным кольцом и сжимали его в объятьях.

Найя вынырнула из тьмы и оградила тонкой рукой от удавки, что уже почти задушила его. Улыбалась светло, как всегда, но уже была почти бестелесной, прозрачной насквозь: через её тело он видел пышные, похожие на сдобные булочки, облака.

– Помни о небе, – прошелестела муйба сухими губами и растаяла.

А он очнулся, раскрыл глаза. Рядом находились люди. Чёрный, как твердь, отец, пухлая зарёванная тётка Ули, прижимавшая к большой груди бледную Бруну, и ясноглазая незнакомка.

– Пришёл в себя, – выдохнула она мелодично и провела прохладными пальцами по его лбу. – Значит скоро дело пойдёт на лад.

– Нет, – заплакал Файгенн от боли, понимая, что перед ним – новая муйба, но вскоре уснул от слабости, а когда очнулся в следующий раз, больше не твердил неизменное «нет», а молчал, давая возможность жестокой Обирайне самой разобраться: жить ему или не стоит.

Он никогда больше не спрашивал о Найе. Ни разу. И на сбивчивые попытки отца объяснить что-то, не откликнулся. Заткнул уши и помотал головой:

– Не надо. Я знаю, – и стало ещё легче жить дальше.

Когда Файгенну минуло двенадцать, сгинул отец. Ушёл на заработки и не вернулся. Вряд ли он забыл о своих детях. Что-то случилось – Файгенн это чувствовал.

Последние два года они с Бруной жили у тётки – родной сестры отца. Той самой большегрудой Ули, что изредка помогала им. У тётки своих было пятеро, и два лишних рта она приняла с охами и ахами, больше из страха перед мнением горожан, чем из сердобольности или родственных чувств.

Файгенн подрабатывал везде, где только мог. Не забывал тренироваться с мечом, как учил отец, но на детские забавы времени уже не оставалось. Ушли в сторону друзья, осталась только выматывающая работа да Бруна, что встречала его по вечерам. У неё – ясные глаза и улыбка ярче солнца. Говорили, она похожа на мать, но Файгенн не помнил лица той, что родила его когда-то. Бруна напоминала ему Найю.

Виттенгарская муйба была права: небо таки позвало его, но так, что лучше бы он ушёл топтать Небесный Тракт. Файген стал жертвой небесной твари, и это уже не изменить. Файгенна спасли чужие люди и нелюди, и он знал: Обирайна сделала это для чего-то.

Про небесный груз он подслушал у костра и не удивился. Даже тому, что грузом была девчонка. Она другая – он понял это, когда его вытащили из кокона, но ещё не догадался, что в ней не так. Но, уже зная, не собирался никуда уходить.

Зачем? Здесь родной город и можно как-то жить. У него на руках маленькая сестрёнка, никому не нужная, кроме него. Но Обирайна в очередной раз щёлкнула Файгенна по носу.

– Отдашь пацана – получишь деньги, – гундосил высокий стражник. – Подумай, я не тороплю. Ему всё равно не жить, загнётся рано или поздно, а так у тебя будет шанс поднять на ноги своих детишек.

Тётка плакала. Она вообще была не злая – большегрудая Ули. Замученная только и пугливая, с очень слабенькой силой. Её не хватало даже на бытовуху, а о том, чтобы заработать, речи и не шло. Муж её, пройдоха и бабник, то появлялся, то исчезал. Иногда приносил деньги, а чаще – делал тётке очередного ребёнка и снова отправлялся покорять неведомые тверди Зеосса и его бесконечных прелестниц.

– Я уйду, – сказал Файгенн тётке, как только она вошла и кинула на него воровато-алчный взгляд. – Уйду, – придавил он голосом, чтобы она прочувствовала каждое слово: – но если ты обидишь Бруну или попробуешь торговать ею, берегись. Потому что я вернусь, и тогда ты ответишь за каждую её слезинку.

Ули вначале пугливо кивнула, а затем на её губах промелькнула кривая ухмылка, а в голове застучали колотушками гаденькие мыслишки.

– А вот это ты зря. Не зли меня, Ули!

Она, наверное, хотела язвительно спросить, а что будет-то, но не успела. Он выплеснул из себя всю ярость обид, что накопилось немало за два года.

Задрожали миски и качнулся, жалобно охнув, плохонький домишко. Рухнул, развалившись на части, старый деревянный стол, а из вёдер выплеснулась вода – залила пол и забурлила, вспениваясь, как море, которое он никогда не видел.

Он отстранённо смотрел, как колыхнулась тёткина грудь, слышал, как вырвался дикий вопль из её раскрытой широко глотки, и, закрывая глаза, пытался усмирить тёмные тучи, что рвались из груди и грозили разрушить всё.

Улыбнулся страшно, сверкнув глазами из-под непокорной сизо-голубой пряди.

– Забудь! – бросил резко. – Я передумал. И на версту не подходи к Бруне. Иначе пожалеешь!

Выскочил из дома и вихрем понесся через город, боясь опоздать. Таким он и ворвался к ясноокой муйбе – дикий и задыхающийся от быстрого бега. Видел, как притихли детишки, как удивлённо посмотрела на него десятилетняя сестрёнка.

Ясноокая Сиянна поняла всё без слов. Взяла его за руку и отвела в сторону.

– Мне больше не к кому обратиться, – шумно пробормотал он, втягивая воздух в пересохшее горло. – Я не могу взять её с собой, но и у тётки оставить не могу. Прошу тебя: позаботься, пожалуйста.

Он никогда и никого ни о чём не просил, а тут готов был упасть на колени, но делать этого не пришлось.

Муйба кивнула и убрала прядь с его глаз.

– Не беспокойся. Бруна останется со мной. Иди за своим небом, сынок.

И тогда он понял: она знает. Развернулся и собрался бежать дальше, но обернулся и попросил ещё раз:

– Не подпускай к ней Ули, ладно?

Муйба широко улыбнулась, сверкнув крепкими зубами, и всплеснула руками:

– Думаешь, она подойдёт к ней после твоей угрозы?

– А вдруг? – Файгенн улыбнулся в ответ, понимая, что может уйти со спокойствием в душе.

Он поманил Бруну пальцем, а когда егоза примчалась и упала в его объятья, прижал её к груди так сильно, что выбил из малявки дух.

– Слушайся Сиянну, Бруна. Теперь ты будешь жить с ней.

Он видел, как хлюпнули слёзы из глаз малышки. Вытер их осторожно пальцами и добавил так твёрдо, как только смог:

– Я вернусь. Обязательно. Верь мне. Вернусь! Ты только жди меня.

– Я дождусь тебя, Фай, – прошептала сестрёнка и обняла крепко-крепко, как только смогла.

Он с трудом оторвал от себя детские ладошки и подвёл Бруну к Сиянне. Неловко пригладил сине-зелёную стружку мелких тугих завитков и, развернувшись, помчался прочь.

– Только вернись, Фай, ты обещал! – несся ему вслед тонкий девчоночий голосок. Стегал его и придавал ускорения. Только бы не опоздать. Только бы не опоздать!

Файгенн не опоздал. Сумел догнать чужаков уже за воротами. В какой-то момент показалось, что они отправят его назад, и от отчаяния он расплакался, как сопливый малышок. Но его взяли. Не расспрашивая и не устраивая испытаний.

Файгенн старался быть полезным в пути, но чересчур не усердствовал. Небесную старательно избегал. И это его Обирайна?.. Найя, видать, смеялась над ним или не понимала, что говорит. Как может какая-то девчонка быть Обирайной? Разве что той, Единственной – раз и навсегда.

Она не нравилась ему совсем. Нет, по правде сказать, неплохая, интересная, смешливая, но ничего не дрожало внутри. Вообще. Глухо. Даже тёмные тучи не клубились. Но мысли постоянно возвращались к Небу, Небесному грузу, Обирайне. И Файгенн никак не мог понять, как связать воедино предсказания Найи и то, что ему суждено на самом деле.

Он понял другое, но говорить об этом не желал даже сам с собой. А только внутренняя дрожь не спрашивала. Тучи ворочались, бурчали, звенели крупными каплями, но совсем не при виде Дары.

И ещё одно знание пришло к нему – легло, как карты в руку лендры, глухо толкнулось в сердце.

– Я хочу быть таким, как вы, – заявил он на третий день пути.

Ему не стоило большого труда свалить зубоскала Сандра: всяческим уловкам и приёмам научил его отец, что слыл хорошим воином и подрабатывал, сопровождая возы в путешествиях. Воинская наука всегда давалась легко, и даже в самые тяжёлые времена Файгенн не забывал тренироваться.

Он знал: этот путь разведёт его с Небесной, но не чувствовал огорчения. Не пытался обхитрить Обирайну, нет. Если уж суждено ему идти за ними вслед, она найдёт способ изменить избранный путь. Но что-то подсказывало: он делает всё правильно.

– Если я не найду Небо, оно найдёт меня, – шептал он, засыпая, и дышалось ему очень легко, почти свободно, если бы не небесный груз, что давил на макушку и сбивал с толку.