Глава 34. Полюбить себя

Мила

Когда страх – постоянный твой спутник, ты понимаешь, что никого рядом больше не может быть. Только он главный и способен выжить любого, кто попробует тебя отвлечь. Страх не любит толпы. Страх любит самого себя, а поэтому берёт в плен и приковывает к себе цепями.

Она порвала их, но не избавилась от незримых пут. Нет-нет да чувствовала липкие объятия и засасывающую пустоту. Всё реже и реже, но от старых привычек отвыкать сложно.

Мальчишка из Виттенгара наблюдал за ней три дня. Она ловила его пристальный взгляд, смотрела на сведённые брови и синие глаза. Чудилось: он решает какую-то головоломку, и что-то не совпадает, не сходится в его голове.

Он ни о чём не спрашивал, ничем, казалось, не интересовался. Просто шёл рядом, выполнял кучу мелких дел, и всё у него получалось ладно: коня ли почистить, костёр ли разжечь, еду ли приготовить. Наверное, не существовало работы, которую бы он не смог сделать.

За кажущейся лёгкостью видела она в нём надлом, трещину, сквозь которую проникало в этот мир нечто такое, к чему хотелось приглядеться и прислушаться. Мила пока не понимала, что это, но замирала каждый раз, когда Файгенн оказывался неподалёку.

На четвёртый день он подошёл к ней сам. Присел рядом, когда сумерки спустились на землю. Она любила такие моменты: бесконечная дорога заканчивалась в месте, где они останавливались, и на какое-то время казалось: мир замирает, чтобы обласкать усталых путников, дать им пищу, погладить по голове и подарить спокойный сон.

У костров все становились ближе, понятнее и напоминали семью. Мила часто думала о спутниках как о родственниках. Братья и сёстры, тётушки и дяди. Остро не хватало мамы, и она радовалась, что среди них нет отца. Вот уж кого она не хотела бы видеть никогда, даже в снах. Но он и не являлся – сгинул, отдалился, и вся боль, связанная с ним, ушла далеко-далеко.

Порой казалось: прошлое растворилось, прошлое – всего лишь кошмар, от которого удалось избавиться навсегда.

Мальчишка подал ей миску с едой. Естественно, как будто делал это постоянно. Их пальцы прикоснулись – и вечер закружился в жарком мареве, что прошло дрожью через руки, ударило в голову и вспыхнуло румянцем на щеках.

Она потупила взгляд и не сразу решилась взять ложку. Очень хотелось есть, но Мила сомневалась, что сможет сделать хоть глоток бульона. Дышала осторожно и ждала, когда скованное горло отпустит.

Ела тихо, очень медленно, не смотрела по сторонам, сосредоточившись на кусочках овощей в супе. Мальчишка рядом, и его почему-то слишком много.

Файгенн забрал из её рук пустую миску. Пальцев больше не касался, но она невольно пискнула, испугавшись его вполне естественных движений.

– Не бойся, – произнёс он спокойно, по-домашнему, и она снова зарделась до горячих слёз, что готовы были хлынуть из глаз. – Я не кусаюсь и никогда не сделаю больно.

Он поднялся легко, собрал посуду и отправился к ручью. Тщательно мыл миски, без напоминаний, без пререканий, не высчитывая, чья нынче очередь драить грязные плошки. Дара, к примеру, всегда торговалась.

Мальчишка всё делал по-хозяйски, видно было: не впервой ему. Вымытую посуду переворачивал дном кверху, а затем требовал у Россы полотенце и насухо перетирал. Тщательно, обстоятельно, не спеша. Ей понравилось наблюдать за его ловкими руками.

– Что с тобой не так? – спросил, когда почти все разбрелись. Тихо спросил, пытливо заглядывая в глаза.

– Я умираю, – ответила первое, что пришло в голову. Произнесла без дрожи и страха. Может, впервые не стала запихивать поглубже очевидное.

Он повёл себя странно. Не изменилось выражение лица, не разгладилась чёрточка меж бровей, не дрогнули сурово поджатые губы. Кивнул, будто принимая очевидное.

– Ты позволишь? – протянул к ней руки. Крепкие ладони с мозолями. Большие руки, тонкие в запястьях, отчего кажется, что длани его перекочевали от кого-то другого, немного постарше и поопытнее. Хозяйские такие лапы, которым хотелось доверять. Но она поколебалась, прежде чем вложить свои маленькие ручки в его.

Файгенн прикоснулся большими пальцами. Осторожно погладил. И мир опять закружился, как в быстром танце, но она уже не могла одёрнуть руки и избавиться от этой карусели.

Задохнулась. Тело словно молнией пронзило. Внутри забурлила, заволновалась, заплескалась, заходила ходуном неспокойная вода, грозясь вырваться наружу. Через время она почувствовала, как становится легче дышать, как уходит головокружение, а сердце, успокаиваясь, бьётся ровно и полно.

Она поняла, что в нём неправильно. Он не страшился силы, не подавлял её, как делали мальчишки и мужчины. Сила жила в нём и била через край. И мальчишка не боялся ею делиться. Делал это щедро, без оглядки, не боясь опустошить сосуд до дна. Насыпал ей с горкой, чтобы хватило надолго.

– Ты не умрёшь, – сказал твёрдо и покрепче сжал её хрупкие запястья. – И вы обязательно дойдёте до цели.

– А ты? – спросила машинально. Почему-то хотелось летать – столько лёгкости внутри, как никогда раньше.

Файгенн смотрит куда-то за её плечо. Выражение глаз не меняется, но твёрже становится костлявый подбородок, рельефнее губы.

– Я тоже. Дойду до цели. Но другим путём. И, наверное, не с вами.

Затем, словно очнувшись, смотрит ей в глаза – очень глубоко, на самое дно бесконечного колодца. Туда, куда она не позволяла заглядывать никому, даже себе – очень редко.

– Главное – не бойся. Никогда не бойся, слышишь? Страх съедает силу, а тебе ещё так долго идти, Мила.

Он произносит её имя нежно, с хрипотцой, и её снова кидает в жар. Открывает рот, пытаясь что-то ответить, но не может подобрать слов.

– Вот он – источник, – довольно мурлычет кровочмак, что появляется неизвестно откуда. Он это умеет: исчезать и появляться, когда его никто не ждёт.  – Я уже хотел сам, а тут так кстати и вовремя.

– Что сам? – лепечет она в растерянности и пунцовеет сильнее, не в силах оторвать руки, бережно зажатые в ладонях странного мальчишки.

– Поделиться силой хотел, – уточняет Айбин, – но мёртвая сила кровочмака немного не то, что нужно живой девочке. Я тоже водный, как и он. Как и ты.

Сказал – и снова исчез, будто и не было его рядом. Вот же тёмная тайная личность.

– Не бойся его, – попросила. – Он странный и временами противный, вредный, но хороший. Добрый даже, наверное.

Файгенн наконец-то отпускает её руки, вздыхает, поправляет прядь, упавшую на глаза.

– Я не боюсь. Наверное, уже ничего не боюсь. После той ночи. Будто прошлое закончилось и началось что-то другое. Не новое, нет. Иное – чему я пока не знаю применения. Но понимать себя стало легче. Смотри!

Мальчишка лезет в карман и протягивает ладонь. На ней блестит в свете огня камень на прочном шнурке.

– Он настоящий, солнечный. Мне подарил его отец. Сказал, что настоящие мужчины должны уметь контролировать себя, а камни выпрямляют завихрения, делают нас спокойнее, глушат ненужные всплески. Может, так оно и было, но не сейчас. Даже если я с головы до ног обвешаюсь солнечными камнями, они не смогут сдержать меня. Да я и не хочу, понимаешь?

Он выпятил подбородок и с силой сжал кулон в руке. Твёрдый, как твердь. Упрямый, как упругая ветка, что, сгибаясь, не сдаётся, а, распрямляясь, хлещет больно и снова становится прежней.

– Понимаю, – Мила смотрит ему в глаза и осторожно гладит его кулак – абсолютно смелый жест для писклика, что всю жизнь боялся прикосновений и окружающего мира.

– Я и это не воспринимаю как проклятье, – Файгенн задирает рубашку, и Мила видит, как бродят по его телу золотые метки с тёмной каймой. – Они часть силы, нечеловеческой, но почему-то оставшейся во мне. Такого больше нет ни у кого из пленных, я знаю. Я должен бы ненавидеть золотую тварь, и не могу.

Мальчишка встаёт, прячет в карман кулон, одёргивает рубашку.

– Спокойной ночи, Мила.

Она прикрывает глаза, впитывая его голос в себя. Кивает, потому что не может сейчас ответить. Только сердце бьётся часто-часто, как капли дождя, что неожиданно срывается с небес.

Сейчас в ней живёт море – огромное и бурное, с волнами-барашками, белоснежной пеной, щекочущейся в ямке между рёбер и внизу живота. Хочется прикрыться руками, чтобы унять зуд, но она не смеет пошевелиться.

Пиррия

Больше не имело смысла тянуть. Она уже достаточно поправилась, и нужно было решить: либо идти одной, либо остаться с ними. Никто не стал ей близок. Никто и не попытался приблизиться. Пиррия не знала, радоваться этому или огорчаться. Только финист неизменно оставался с нею. Наверное, только птица ей почему-то верила, и от этого становилось только хуже.

– Я хочу поговорить, Геллан, – отвела она в сторону бывшего властителя Верхолётной в сторону. Просто взяла за руку и властно поволокла за собой. Геллан не сопротивлялся, не напрягался. Пошёл почти покорно. Ей бы радоваться, но понимала: он просто не перечит. Значит ждал этого разговора.

Она без увёрток и хождений вокруг да около показала пальцем на кулон:4f7b7c

– Я шла, чтобы шпионить. Властительный Панграв принудил меня, оставалось только согласиться. Ему зачем-то нужны вы, но больше – его сын, Раграсс.

По приподнятым бровям Геллана и удивлению в его глазах она поняла, что проболталась. Впрочем, она давно решила не скрываться.

– Если я выкину кулон или не буду выходить на связь, он найдёт способ следить. Или что-нибудь ещё хуже.

– Так выходи, показывай, что считаешь нужным. Я так понимаю, не обязательно показывать всю правду. Пусть следит, если ему от этого легче.

А вот про кулон он знал – видно. Спокойно говорит, без напряжения.

– Давно ждал, когда ты расскажешь. Не хотел бы ловить тебя и следить. Ты можешь думать, что хочешь, но я не враг тебе. Пирр. И никогда им не был.

Она горько сжимает губы. О, да. И другом тоже никогда не был, что уж теперь. Это ей когда-то хотелось. Дружбы и чего-то большего. Только теперь всё настолько далеко, что смешно вспоминать об этом.

Пиррия вдруг поняла, что больше не бесится, не сходит с ума. Как будто кто-то взял и поменял ей мозги. Наверное, правду говорят: время лучший лекарь, особенно когда события тебя перед этим калечат и заставляют делать выбор.

– Я должна бы ненавидеть тебя и всех. Вероятно, это ещё бродит во мне, но уже не получается подогревать прошлые обиды, – призналась так честно, как не могла сделать даже перед самой собой. – Может, если бы горел во мне огонь, ничего не изменилось. А теперь… неполноценная я, недочеловек, утративший силу.

– Ты просто устала, Пирр, – Геллан произносит слова спокойно, и они падают куда-то глубоко, как зёрна. Что прорастёт из них? Она хотела бы это знать. Наверное. – Устала, болела, терзалась. Настало время отдохнуть и подумать. Не спеши. Оглядись вокруг. Посмотри на всех не через искажённый ненавистью взгляд, а просто, как смотришь на природу или огонь. Ведь ты не видишь их уродливыми, неправильными, враждебными тебе?

Она покачала головой и схватилась за горло. Его слова душили, но Пиррия знала: сейчас ей это нужно.

– И когда ты освободишься, сила вернётся к тебе.

Зачем он сказал это, зачем?! Она тряхнула головой и скривила губы, чувствуя, что слёзы подступают очень близко.

– К утратившим сила не возвращается. Ты же знаешь. Так, обломки, может быть. Жалкая искра, которой никогда не стать бушующей стихией.

Геллан смотрит не мигая, лишь бровь поднимается иронично, будто он видит то, что ей недоступно.

– Никто не знает этого, Пирр. Никто. Потому что замыкаются на своих несчастьях и носятся с ними, как с болячкой. Ковыряют без конца, не давая заживать, пока она не превращается в язву, пока она не распространяется, как зараза. Зачем тебе это, Пирр? Попробуй другое.

– Для тебя это важно? – она переступает с ноги на ногу. – Если да, то почему? Ты должен презирать меня и гнать подальше, пока я не натворила чего-нибудь, не предала, не нагадила, как глупая коша.

– Для меня важно, – как же твёрдо звучит его голос! – Я знаю: каждому дан шанс и возможность воспользоваться им. И будет жаль, если ты выберешь не тот путь. Но он только твой, Пирр. Никто не пройдёт его за тебя.

Неожиданно с неба срывается финист. Он кричит тонко, хищно. Щёлкает клювом и мягко садится на твердь, складывая крылья. Но в этот раз он не рядом с ней, а возле Геллана. Смотрит на неё круглым глазом. В зрачке вспыхивает огонь.

Пиррия чувствует, как начинают дрожать пальцы, как дрожь ползёт по рукам вверх и охватывает всё тело. Миг – и вот она трясётся вся, горит, как в лихорадке. Подгибаются колени и, не удержавшись, падает она. Некрасиво, как мешок с овощами. Садится попой на пятки, ломается в талии. Щёки становятся мокрыми. Слёзы текут и текут, чертят солёные дорожки, капают на платье. В носу противно хлюпает.

Она некрасиво открывает рот, из глотки рвётся хриплый крик – со всхлипами и рыданиями. Что выплёскивается из неё сейчас наружу? Что выходит, корёжась и издеваясь? Чувствует она только: нечто уродливое, мерзкое, склизкое, гадкое до омерзения.

Никто не хочет утешить Пиррию. Стоит она одинокая, беспомощная, разбитая и растерзанная. Все отвернулись, даже финист, что не шевелится. Даже святой Геллан, что всегда протягивает руку помощи всем подряд, без разбора.

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – выкрикивает она, трясёт кулаками в небо. И вряд ли кто понимает, что впервые это чувство она испытывает к самой себе. – Не-на-ви-жу! – хрипит, глотая слёзы и сопли.

Неожиданно колеблется воздух рядом. Пиррия испуганно замирает и опускает взгляд. Сквозь туман слёз видит она девчонку, что стоит перед ней на коленях и вглядывается в её лицо.

– А ты попробуй полюбить, – говорит она серьёзно и прикасается рукой к груди. – Вот здесь. Не меня, не его, – кидает взор на Геллана, – и даже не его, – делает жест в сторону огненной птицы. – Себя.

На мгновение становится тяжело, будто упало небо, перевернулась земля, вышли из берегов реки.

– Полюби себя, – слышит она невыносимо громкий голос Небесной. Голос, что делает больно. Голос, что приносит облегчение. Он был последним, что она услышала перед тем, как рухнуть в беспамятстве на каменистую твердь.