Глава 38. Мёртвые пески

Лерран

Песок. Колючий и жёсткий песок под щекой. Впивается, ранит, не даёт покоя. Хорошо хоть не бьются в голове голоса озёрных шептунов, но боль во всём теле перехлёстывает отсутствие неприятного раздражителя.

Не хочется подниматься, плестись куда-то, думать, что делать дальше. Лимм, жалкий предатель, что притворялся великим учёным. Что было в нём настоящего? Что было такое в этом человеке, сумевшем обвести Леррана вокруг пальца?

Пиррия права: слишком большая самонадеянность. Лерран сейчас чувствовал себя слабым и беззащитным, как в детстве. Не хотелось нырять в прошлое, но мозг упрямо подсовывал картины и переживания, которые он поклялся никогда не вспоминать.

Нужно подняться во что бы то ни стало. Лерран делает усилие и отрывает голову от колючего песка. Тёмно-коричневый с крупинками жёлтого. Лерран мигнул, пытаясь сосредоточиться. Возможно, бурый из-за крови? Но картина не меняется. Белого песка нет – повсюду, куда может дотянуться его взор, тёмный песок и нет никакого озера.

Он сидит, неловко прижав колени к груди. Его мотает из стороны в сторону, словно он пьян. Ни кустика, ни деревца, ни крохотной лужицы. Бездушный песок, мёртвый и бесконечный. И в этот момент Лерран понимает, что попал.

Может, он мёртв и сидит на Небесном Тракте? Никто никогда не рассказывал, как оно там, по ту сторону жизни. Но тело болело – болело так, что хотелось выть или зарыться в песок. Вряд ли мёртвые чувствуют боль.

– Если я не встану, то умру.

Он произнёс слова вслух, чтобы услышать себя. Собственный голос ему не понравился. Слишком слабый, срывающийся. Горло пересохло, язык распух и почти не шевелился. Лерран отдал бы всё за глоток воды.

Он поднимается. Тело не слушается, колени подгибаются, но Лерран встаёт. Шаг, следующий, ещё один. Раз, два, три. Шаг, ещё и ещё.

Лерран шёл и падал. Проваливался в обмороки, очухивался и снова шёл. Куда и зачем – без разницы, потому что вокруг нет ничего, кроме песка. Это шагало его упрямство, сила воли, строптивость. Но никак не сам Лерран.

Мозг в какой-то момент отключился. Не осталось ни одной мысли. Только счёт собственных шагов, да и то почему-то только до трёх. Раз, два, три. Раз, два, три.

Три слова вели его вперёд. Три слова стали знаменем. Три слова заставляли мышцы напрягаться и переставлять ноги. Наверное, так можно забыть собственное имя, забыть, кто ты и зачем появился на свет. Но зато три слова помогали жить и не сдаваться.

Она появилась из ниоткуда – смешная фигурка среди песка. Высохшие веки не спасали глаза. Лерран почти ослеп. Губы давно растрескались и кровоточили, но он ничего не ощущал. И когда почти перед носом замаячило нечто, он принял его за бред. До этого он не раз видел прохладные воды озера, падал на колени, желая смочить высохший рот в придорожной луже, но постоянно тыкался в жёсткий песок.

Ему пришлось наклонить голову, чтобы вглядеться. Фигура никуда не делась. Лерран протянул руку и коснулся пальцами негнущейся материи. Каменный идол посреди пустыни? Но тогда не слишком твёрд камень.

Фигурка качнулась навстречу, крепко ухватила Леррана за протянутую конечность. Из-под капюшона блеснули глаза. Больше он ничего не успел заметить – упал на колени и повалился на бок. Темнота накрыла его, избавив от коричнево-жёлтого месива.

Он очнулся возле костра. Странное дело: волнами шёл жар, но его трясло. Внутри словно кусок льда вырос.

– Ну-ка, пей! – у смешной фигурки прорезался властный красивый голос.

Лерран схватил мех слабыми пальцами, прильнул к отверстию растрескавшимися губами. Пил и плакал от боли, никак не мог насытиться вкусной, слегка тёплой водой.

– Хватит, хватит, – проворчала фигура чуть грубовато и выхватила сосуд из рук. – Слишком много воды после такого может оказаться вредно сразу. Позже дам ещё.

Лерран вздохнул и осторожно лёг, подсовывая руки под голову. Не удержал гримасу боли: по телу будто стадо коров прошлось. Руки тоже ныли тупой болью.

Фигура заботливо подложила вместо подушки свёрнутый плащ, помогла опустить руки и накрыла лёгким одеялом. То ли от воды, то ли от костра, а, может, из-за одеяла холод начал уходить, и Лерран почувствовал себя толстым куском мяса – тяжёлым и неповоротливым.

– Спи, красавчик, – наверное, она посмеивалась, но он сейчас нуждался в её заботе, поэтому и смежил веки.

Не хотелось ни о чём спрашивать. Если он выживет, успеет узнать, кто его спас и приютил. Если бредит, какая разница, что за видения его окружили. Если умер, вообще нет ни в чём смысла.

Лерран очнулся от слепящего солнца. Скрипнул песком на зубах. Тело затекло и напоминало бесчувственное бревно. На миг его охватила паника: он не ощущал ни рук, ни ног, только сознание панически билось в висках и сжималось комком в горле.

Он не почувствовал биение сердца – вот что испугало его сильней всего. Значит, всё-таки умер.

– Тихо-тихо, – её голос не успокоил, а только добавил отчаяния.

Зачем она делает это? Зачем разговаривает? Хочет свести с ума?

– Ты чуть не погиб, красавчик. Не спеши, дай телу отойти.

Она проводит чем-то мокрым по лицу, и Лерран с трудом сдерживается, чтобы не слизывать влагу с распухших губ. А ещё он хочет увидеть её лицо. Нестерпимое желание, сроди жажде. И она, наверное, почувствовав, весело хмыкает и, повозившись, убирает тёмный платок с лица, а затем, помедлив, неспешно снимает плат с головы.

Рыжая, с красно-бордовыми перьями-всполохами. Пушистая, как одуван. Наверное, у неё мягкие волосы. К ним хочется прикоснуться, чтобы убедиться: она не бред, а действительно живая. Но руки его не слушаются.

Лерран вглядывается в склонённое к нему лицо. Широко расставленные глаза, похожие на спелые вишни. Носик-кнопочка, немного широкий, но аккуратный. Пухлый большой рот. А ещё у неё невероятные скулы. Высокие, как горы, острые, как лезвие стило. Тронешь – и, наверное, порежешься до крови.

Она не красавица, есть в ней неправильные линии, но притягательность зашкаливает. А может, он просто болен, и потому так остро воспринимает девушку, что спасла его от песка.

– Меня зовут Леванна Джи, – произносит она мягко, сверкнув глазами-вишнями.

Лерран приподнимает брови. Какая помпезность! Давненько он не слышал двойных имён. Интересно, откуда у дитя пустыни властительная вычурность в имени? Вряд ли вот так сразу он припомнит хоть одного властителя, который осмелился бы после войны напялить двойной груз на собственную шею.

– Я Лерран, – говорит он сипло, не пытаясь прокашляться. – Зачем ты спасла меня?

Девица дёргает носиком и шевелит пушистыми тонкими бровями. Глаза-вишни улыбаются, но большой рот остаётся серьёзным, как створки морской раковины.

– Как же не спасти такого красавчика, если он так хочет жить? Если бы ты хотел умереть, не сделал бы ни шагу. А так падал и вставал. Вставал и шёл. Я наблюдала за тобой какое-то время.

– Почему Леванна Джи? – спрашивает Лерран неожиданно, хотя совсем другие вопросы крутятся в голове.

Дева отводит глаза, дёргает плечом.

– Какое имя дали, такое и ношу, – говорит она в сторону. – Поднимайся. Тело должно работать, чтобы жить.

Лерран осторожно отрывает голову от тверди. Садится. Теперь он чувствует покалывание везде, будто сотни швей надумали из его кожи шить одежду.

Леванна Джи небрежно бросает ему на колени тёмный плащ.

– Одевайся. В этих местах небезопасно оставаться на одном месте долго. Нам пора уходить.

– Зачем я тебе нужен? – спрашивает из чистого упрямства, понимая, что встанет и наденет видавший виды балахон. Знает, что пойдёт вслед за пигалицей, но желание поторговаться, поймать девчонку на чём-нибудь, залезть ей в душу и посмотреть, что там и какую выгоду из этого можно извлечь, – настоятельная потребность Леррана-властителя, Леррана-победителя, Леррана, что привык манипулировать, особенно женщинами.

Опять она смотрит насмешливо, напяливая на голову уродливый плат и закрывая лицо тёмной тряпкой по самые брови.

– Ты теперь мой раб, Лерран. И будешь делать, что скажу. Потому что выбраться тебе самостоятельно отсюда нереально. Может, потом, много позже, ты захочешь прибить меня, но это случится не сейчас и даже не через день-два-три. И, может, к тому времени, когда поймёшь, что не зависишь от меня, в сердце твоём не останется жажды отомстить. Возможно, ты вспомнишь, кто спас тебя среди жёлто-коричневых песков, которые называют Мёртвыми. Вижу, ты слышал о них. Вижу, удивлён, хоть и хорошо держишься.

– У меня нет сердца, Леванна Джи, – произносит он твёрдо. – Да, я удивлён, что заброшен так далеко, но знаю, почему очутился здесь.

– Тем лучше, красавчик, тем лучше. А теперь пойми ещё одну вещь: тебе не выбраться отсюда без меня. А может, вообще не выбраться из той ямы, куда ты сам себя посадил. То, что тебя толкнули, не имеет значения.

Она заботливо, как на любимую лошадь, навешивает на него крест-на-крест тяжёлые сумы, щёлкает лямками, пристраивая за его спиной большой баул. Лерран отстранённо думает, как она тянула неподъёмную тяжесть на себе, – такая маленькая, такая миниатюрная.

– Осло сдох, – ответила Леванна на невысказанный вопрос. – Так что тебе повезло, что ты встретил меня, а мне, что я нашла тебя. Знак свыше, я так думаю. И пока что я совершенно не против, чтобы ты зависел от меня. Не жди поблажек, не жди скидок на твоё состояние. Ты крепкий и сильный. По крайней мере, был. А то, что сейчас испытываешь определённые трудности, так это ненадолго.

Лерран хрипло смеётся. Она забавная, эта Леванна.

– И запомни: меня зовут Леванна Джи, – продолжает дева сверлить ему мозг. – Я отзываюсь только на это имя. И все твои сокращения, усекновения моего имени – не принимаются. Леванна Джи – и никак иначе.

– У меня хорошая память, – отвечает он мягко, не желая спорить и возмущаться. Зачем? Сейчас главное выбраться из шараканновой Мёртвой пустыни, а что будет дальше – укажет Обирайна.

– Пойдём, – хрипит он и делает шаг вперёд. – Надеюсь, я не сдохну, как твой многострадальный осло.

– Не сдохнешь, – говорит девчонка уверенно, словно смотрит в лендрины карты. – От тяжестей ещё никто не умирал.

– Кроме несчастного осло.

Она останавливается и сверкает задорными вишнями.

– А он не от тяжестей окочурился. Его задрал пустынный лео. Так что, вперёд, мой раб, и меньше разговаривай. Силы нужны не для разговоров. Да скоро ты и сам всё поймёшь.

Лерран ступает за девой след в след, и вскоре понимает: движение напоминает грань между сном и реальностью, когда не понимаешь: то ли ты уже нырнул в вязкое сновидение, то ли ещё балансируешь на краю.

Есть только бескрайний песок – огромное полотно на много вёрст вокруг. И есть спина странной девушки с двойным именем, что шагает легко и без устали, будто знает магическое слово, способное утихомирить шёпот песков, притупить жажду, договориться с опасными хищниками, коих здесь – он знает – великое множество.

Леванна Джи

У Леванны всегда находились мощные стимулы выживать и двигаться вперёд. Обирайна бесконечно испытывала её на прочность, но Леванна не жаловалась: кому-то суждено жить бучкой-однодневкой, кто-то купается в роскоши, кто-то тонет в бедности. Она же вышла замуж за дорогу, ещё не родившись.

Леванна могла гордиться: среди следопытов, разведчиков и проводников ей, наверное, не было равных. Может, потому что немногие могли похвастаться, что знают тайные тропы Зеосса досконально.

Людей почему-то пугали дороги. Страшили передвижения и тёмные места на картах. Да и не существовали они, подробные карты Зеосса. Наверное, люди разучились их составлять. А может, страшились непонятных запретов, тайн прошлого.

Леванна очень давно поняла: любые законы, страшилки, легенды иносказания можно бессовестно использовать, подминать под себя, если знать, как это делать аккуратно. А иногда и вовсе не заморачиваясь на всякие буквы и крючкотворства.

Иди вперёд и поменьше открывай рот. Меньше откровенничай – и никто тебя не остановит, не навяжет свои правила. Делай вид, что подчиняешься. Склоняй голову там, где положено. Преклоняй колени там, где требуется. И ничего дурного не случится. Голова не отвалится, колени не рассыплются, а ты получишь исподтишка, обходными путями, желаемое. Важно лишь не высовываться и не открывать собственные мысли.

Никаких мук совести, никаких правил и честности, если дело касается цели. Это касалось мелочей, но никогда не попирало главного. На сделку со своими принципами, внутренними барьерами и рубежами Леванна не шла никогда.

Она не любила вспоминать родных. Всего лишь кровь, от которой никуда не деться. Давно поняла: есть родные, а есть близкие. Научилась хорошо разграничивать эти понятия и не мучиться выбором.

Если в ней нуждалась семья, Леванна помогала. Без лишних стенаний и неудовольствия. Это как выполнить грязную работу – просто есть слово «надо».

Если в ней нуждались близкие по духу или  люди, ставшие на какое-то время родными, могла отдать себя полностью, почти без остатка, не жалея и не рассчитывая сил.

Она знала: иногда люди не стоят затраченных на них усилий, но всегда поддавалась порывам души и выкладывалась. Что оставалось после на донышке? Не важно. Радовалась, когда могла скрывать опустошённость и делать вид: ей ничего не стоило поступить именно так. Небрежно, будто не вывернулась наизнанку, а всего лишь сыграла удачную партию, слегка пошевелив пальцами.

Леванна сравнивала себя с объёмной сумой, из которой всегда можно извлечь что-то нужное, потому что внутри много кармашков, потайных отделений, шкатулок и мешочков. Бесполезное хаотичное, спутанное барахло для тех, кто не понимает. Вечные секреты и удивление для тех, кто знает толк в неожиданных подарках Обирайны.

Она подобрала красавчика не из жалости. Не из холодного расчёта поиметь необходимую физическую силу, хотя нуждалась в дополнительной паре рук. Сейчас бы ей больше пригодились крепкие две пары ног вьючного животного, но выбирать не приходилось.

В нём чувствовался надлом и драма. Она видела трещину, через которую сочилась наружу боль и уходила сила. Милосерднее было бы бросить его в Мёртвых песках, но его упрямство и мрачная решительность очаровали. И потом: она всегда питала слабость к подобным красивым и порочным гайданам. Ничего не могла с собой поделать.

Когда-то, очень давно, может, в прошлой жизни, о которой она вспоминала с лёгкой грустью, один такой же безумно красивый шараканище дал ей второе имя – Джи.

Леванна помнила всё. Помнила каждую мелочь, каждый штришок, но предпочитала набрасывать тонкое прозрачное полотно на тот период. Всё равно что хранить драгоценность, которую ты не имеешь право достать из футляра и надеть, но можешь вволю любоваться.

Она помнила его имя, улыбку, тепло рук, взмах ресниц, привычки и пороки. Помнила, как он любил спать и ерошить волосы. Помнила вкус его всегда горячих губ, но никогда не позволяла себе грустить и упиваться прошлым.

Что было, то прошло. Нет смысла сидеть у потухшего кострища и без конца ковыряться в остывших углях: измажешься, исстрадаешься, но так никогда и не добудешь искру, что подарит тепло или что-то стоящее.

Есть дороги – они лечат печали. Они помогают находить новые возможности. И даже если ты иногда оглядываешься назад, то делаешь это всего лишь из желания хорошо помнить повороты, развилки, широкие тракты, верстовые столбы.

Зная мелочи, никогда больше не попадаешь в расставленные капканы и ловушки, умеешь их обходить. А если обойти не удаётся, умеешь обезвредить опасности.

«Джи! – кричал, сверкая глазами шараканище из прошлого, – Ты как исправная тетива, как волос в смычке! Джи – это твоя суть, внутренний звук, как свист крыльев, как рёв жадного пламени. Я бы повторял твоё имя вечно!».

Он остался там, на одной из дорог. От него – только второе имя да белозубая улыбка в закоулках памяти. Она не отказалась ни от первого, ни от второго. Как никогда не отказывалась от путей и ответственности.

Этот Лерран ничем не походил на того, кто растворился в паутине вытоптанных и проложенных трактов Зеосса. Разве что безупречной красотой, от которой невольно замирает сердце.

Она слышит его надсадное дыхание за спиной. Знает: ему тяжело. Знает: он очень слаб, а позже сил станет ещё меньше, но не собирается жалеть. Иначе не было смысла его спасать.

– Давай, давай, раб! Не отставай! Шевелись, двигайся! – бормочет она периодически, подхлёстывая, подгоняя. И, возможно, благодаря невольной злости красавчик до сих пор не упал.

Он не сбивал её с ног и не ломал шею не из-за нехватки дурной силы в руках. Ему нужно выбраться из песков. И пока разливается коричнево-жёлтое море, она может идти впереди, не опасаясь, что злющий шаракан вцепится ей в глотку, желая испить крови.

Леванна не обольщается на его счёт. От слабости и проклятья, что висит над ним чёрным облаком, она смогла увидеть Лерранову сущность, прочитать то, что он не особо прятал, и то, что хоронил от самого себя. (3303c)

Откуда берётся вязь в груди? Вязь из сложных узоров, переплетающихся веточек, листочков, тугих бутонов, что готовы превратиться в цветы небывалой красоты?

Откуда рождается музыка дорог? Откуда берутся силы переставлять ноги? Откуда рождается чутьё, позволяющее находить единственно правильный путь?

Леванна не знала ответов, но зато умела прислушиваться и слышать, открывать глаза и видеть, делать шаги и выбирать ту самую верную карту, имя которой – козырь.