Глава 40. Когда заканчивается и начинается время

Геллан

– У меня стойкое ощущение, что мы движемся по кругу.

Вечер, горят костры. С каждым днём становится холоднее. Неудивительно: они идут на север, пусть и не целеустремлённо, постоянно отклоняясь в разные стороны. У Дары опухли веки от слёз и красный нос. Она целый день плакала, скрываясь от всех. Очень тихая. Ни с кем не говорила, ни на кого не смотрела.

Он понимал: нужные слова сказаны, аргументы приведены. Геллан мог бы твердить их миллион раз, как заведённый, лишь бы она перестала плакать и страдать. Терять друзей – невыносимо больно. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

– Это уже третья Жерель и война с её притяжением.

Геллан тряхнул головой, отгоняя мысли и пытаясь прислушаться, понять, что Дара хочет ему втолковать. В последние дни он остро ценил вечерние часы, когда мог посидеть рядом с ней. Поговорить или помолчать, грея ладони у костра.

– Последняя – не Жерель, а ловушка, – возражает он.

У неё наконец-то сердито блестят глаза. Она всегда забавно сопит, когда заводится.

– В чём разница? Они ведут себя одинаково! Не знаю уж, что там даёт это долбанное Око, но оно постоянно стремится унизить и сломать слабого!

Ему не хочется спорить, но нужно ответить, попытаться объяснить.

– Абсолютная сила не может быть злой или доброй. Она просто сила. Мощное начало, не имеющее души, сердца, не знающее компромиссов. Наверное, это равнодушие в твоих глазах. На самом деле – это лишь энергия, беспрерывный поток, умеющий как отдавать, так и пополняться. Жерель не человек. И даже не дракон. Нет эмоций, нет права выбирать, жалеть. Поделится с сильным, потому что сильный сумеет взять. Заберёт у слабого, потому что слабый не борется.

Дарино плечо рядом, от него идёт тепло. Девочка напряжена, слушает внимательно.

– Хочешь сказать, они могли бы бороться? Офа, например? Сопротивляться и не стать едой?

– Наверное, – нехотя признаётся он. – Зов мощнее, заглушает их собственную энергию. Им тяжело сопротивляться, почти невозможно, но, думаю, есть шанс перебороть. Я думал над этим. У Жерели нет разума. А у человека есть.

– Получается, ловушка сильнее Жерели? Раз сумела потянуть всех, в ком есть животное начало? Даже Айбин не смог сопротивляться. А я думала, он неубиенный.

Геллан заглядывает Даре в глаза.

– Ты ещё не поняла? – спрашивает очень тихо. – У ловушки был разум. Эмоции. Злое начало.

Дара шумно выдыхает, трёт ладонями лицо. У неё пылают щёки.

– Ничего не понимаю. То нет души, то есть душа. То нет зла, то есть. Ты бы определился.

– Ты ставишь знак равенства там, где его не может быть. Жерель – абсолютная чистая энергия. Ловушка – имитация, подделка, злая воля и сила, за которой стоит человек.

– Он настолько силён? – голос у Дары неожиданно садится, срывается, как камень в пропасть.

– Не он, – отвечает немного помедлив. Тяжело договаривать то, о чём он не хочет говорить именно ей. – А те силы, которые он всколыхнул, заставил проснуться, нарушая зыбкое равновесие. Оно шло за нами от Виттенгара.

– Не за нами. За Генкой.

Она договаривает то, что он хотел утаить. Небесная зябко передёргивает плечами и обнимает себя руками. Ей не холодно – Геллан знает.

– Да. Я думаю, первозданная тварь отдала ему часть себя, почувствовав, что погибнет. Ты же помнишь, как она погибла?

– Ещё бы мне не помнить. Жерель, вызванная Милой.

Дара запинается, смотрит ему прямо в душу огромными глазами. Рот приотрывается. Девчонка бледнеет так, что, кажется, – ещё немного, и она ускользнёт за грань сознания.

– Она его… оплодотворила?! И однажды Генку порвут сотни маленьких траурных бабочек?

Дару качнуло в сторону. Он успел сжать её плечи, а затем осторожно прикоснулся к бледным щекам девочки.

– Посмотри на меня, Дара, – приказывает Геллан глубоко и властно. Она не может его не послушаться. Сейчас важно вырвать её из надуманных кошмаров. – Смотри мне в глаза!

Она послушно выныривает из парализующих мыслей, доверчиво глядит ему в лицо, но пока что не думает.

– Я никогда не лгал тебе, Дара. Почувствуй это.

– Да, – легко говорит Небесная.

– Не солгу и сейчас. Доверься мне.

– Конечно, – бормочет она, не сопротивляясь силе его убеждения.

– В нём не сидят маленькие твари. Это не то, что ты подумала. Все эти метки – всего лишь знаки, пробуждение первоначала, что находится в каждом из нас. Когда-то оно было – то самое, из чего родился и этот мир, и животные, и растения, и люди, и нелюди. Всё живое. Даже бездушные твари. Они, наверное, не были по-настоящему Первозданными, до них существовало что-то очень незначительное, скорее всего – растительное, но они – основа, материал для животного мира.

Дара мигнула. Слегка порозовели щёки. Взгляд наконец-то стал осмысленнее.

– Эволюция, – выдыхает она, и Геллан чувствует, как обмякают её плечи. Девчонка морщит лоб, пытается помочь себе руками, чтобы объяснить незнакомое слово. – Ступени. От самого маленького, примитивного до самого высокоразвитого.

Он видит её мыслеобраз и согласно кивает.

– Да, всё так и есть. Она, тварь, просто поделилась силой. Отдала, пробудила, толкнула. Файгенн и так не слаб и не прост. А тут – удар невероятной мощности. Может, она толкалась ко всем пленённым – теперь не узнать. А может, сделала дар только последнему.

– Наследник? – хрипит Дара сорванным горлом.

Геллан кивает и убирает ладони от её лица.

– Человек с иной силой. Может быть, единственный на Зеоссе.

Небесная молчит, пытаясь осознать его слова. Пока она застывает, Геллан бесшумно прыгает в темноту и выволакивает за руку на нестойкий свет костра сопротивляющегося Файгенна.

– Подслушивал, – в голосе Дары – усталое утверждение. Она не удивлена.

– Пусти! – шипит мальчишка, пытаясь вывернуться из стального захвата стакера, но ему не тягаться с Гелланом. Его не свалить с ног подсечкой, не ударить силой, которой сейчас – крохи. Файгенн слаб, это видно по испарине, прилипшей ко лбу пряди и тёмным кругам пота под подмышками.

– Ген. Гена… – Дара пытается придержать его за плечи. Мальчишка продолжает сопротивляться. – Пожалуйста, успокойся. Я прошу.

Её ладошки осторожно касаются предплечий, шеи, щёк – мажут почти невесомо, промахиваясь, но настойчиво возвращаясь. Удивительно, но это действует. Геллан так и не понял, в какой момент Файгенн затих.

Враз потяжелело худое тело. Мальчик не присел – почти упал. Обречённо опустились плечи, безвольно свесилась голова. Большие ладони неподвижно повисли на тонких кистях, что небрежно примостились на коленях.

– Она больше не появится, – сказал тихо, поднимая голову и заглядывая Даре в глаза. – Я забрал всё. Не её вина, что поползла вслед. Геллан прав: у ловушки был хозяин. Тот, кто осмелился призвать первозданную тварь.

Файген запинается, переводит дух и отводит глаза. Смотрит в ночное небо, напряжённо запрокинув голову. Кадык дёргается на тонкой шее судорожно, отчего становится жаль парнишку. Не каждый способен выдержать груз, что падает однажды на плечи. Файгенн способен вынести и не сломаться. И, кажется, понимает это.

Он опускает взгляд, смотрит только на Дару, глаза лихорадочно блестят. Не от возбуждения, а от непролитых слёз.

– Он… страшен. И не остановится ни перед чем. Это не игры, не забавы, когда человеку нравится играть судьбами людей ради жестокого удовольствия. Нет. У него есть цель, и он перешагнёт через любого, чтобы добиться своего. Я почувствовал его. Тогда. Через то, что живёт во мне. Оно тоже его боится. Хотя, наверное, первозданному вообще нет смысла бояться. Может, это даже не боязнь этого человека, а того, что он может натворить.

Файгенн опять умолкает. Геллан видит, как подёргиваются у парнишки пальцы. Мальчишка вскидывается резко, распрямляет плечи, а затем выдаёт скороговоркой:

– Мне кажется, я понимаю теперь, что хотела сказать Найя. Про Обирайну и Небесный груз. Ты всё меняешь, хочешь или не хочешь. За тобой тянется даже воздух, тебе невозможно сопротивляться по-настоящему, но я не хочу, не хочу такой Обирайны для себя!

Мальчишка вскакивает и растворяется в ночи. Они стоят и смотрят ему вслед. Ничего не случится, Файгенн никуда не денется, но его слова цепляют Геллана, как одежда – за свежую рану.

Может, что и понял пацан для себя, зато сказал что-то такое смутное, заставляющее сердце сжиматься в груди. Наверное, так нехорошо думать, но Геллан рад, что завтра мальчик останется в обители стакеров, что его не будет рядом. Пусть будет где угодно, только подальше от Дары и от придуманной кем-то общей для них Обирайны.

Файгенн

Ему не хотелось расставаться с ними. Хотелось идти, бесконечно долго идти по дорогам Зеосса. Брести, разглядывая его красоты, многокрасочное богатство. Он никогда не бывал дальше Виттенгара и его окрестностей. Да и не испытывал желания покидать город, где знал каждый камень, мог с закрытыми глазами пройтись по самым неудобным и узким улочкам.

Только сейчас понял, как узок мир, когда ты заперт пусть и в уютном, но ограниченном пространстве. Жажда путешествий влилась в вены бурным потоком и тянула за собой, как пьяницу – бутылка драна.

Но он выбрал путь и не собирался отступать. Чувствовал: всё делает правильно. Да и порвать пуповину нужно сейчас, пока она не стала слишком прочной.

Файгенн никогда не забудет, что чужие люди и нелюди оказались более человечными и родными, чем кровные родственники. Такие уроки – самое ценное, и он дал себе слово, что будет хорошим учеником и никогда не оттолкнёт тех, кто будет нуждаться в его помощи.

Он не спал всю ночь. Не сомкнул глаз, не смог. Всё думал и думал, строил из мыслей вероятности и безжалостно разрушал их. Прощался, как мог, с крохотным отрезком жизни, что дал ему так много.

Под утро веки воспалились и нещадно чесались. Глаза резало от усталости и непролитых слёз. Он не позволил себе быть слабым, даже зная, что никто не увидит. Если сейчас дать слабину, потом захочется жалеть себя снова и снова.

Солнце ещё не взошло, когда к нему неслышно подошёл Геллан. Шагов Файгенн не уловил, но в последний миг почувствовал, как всколыхнулся воздух, и не вздрогнул.

– Ты можешь отказаться, – произнёс стакер без предисловий. – Нет ничего стыдного в том, чтобы принять правильное решение. Важно, как чувствует твоё сердце.

Файгенн удивился и не смог скрыть смятения.

– Ты же хочешь, чтобы я ушёл.

– Хочу. Но важнее, чего хочешь ты. Поверь: у меня хватит сил, чтобы держать тебя подальше от Дариной Обирайны.

По губам Геллана проходит усмешка – помесь боли, что колышится в его глазах, и твёрдости.

– Тем более, что настоящая Обирайна всегда берёт своё и отметает ненужное или чужое, – добавляет стакер, упрямо сжимая челюсти.

– Ты не веришь словам Найи. Она была моей тёткой и виттенгарской муйбой, – считает нужным объяснить Файгенн. – Она любила повторять, что однажды небо изменит мою жизнь. Так и сталось. А ещё она говорила, что я встречу Небесный груз и должен буду пойти за ним, потому что он – моя Обирайна.

Он видит, как облегчённо выдыхает Геллан, как смягчается его лицо.

– Ты подумал, что она предназначена тебе?

Файгенн уныло кивает, пряча глаза.

– Ты думаешь иначе? – бормочет и чувствует, как становится легче, как в груди словно лопнул тяжёлый пузырь.

– Я знаю, что нельзя придумывать того, чего нет. От Обирайны не бегают, Фай. А если бегают, то она всё равно догоняет. У тебя другое притяжение – это видят все. Да и ты тоже.

Он поднимает голову и дерзко смотрит Геллану в глаза. Ничего не говорит, только напряжён, как струна. Затем не выдерживает и бросает слова, как тяжёлые волны:

– Я знаю. Я никто, а она – властительница. Но я никогда не откажусь от неё и от того, что чувствую.

– Ты дурак, – Геллан очень серьёзен. – Малолетний псёнок, что ещё не умеет видеть оттенки и отличать тень от тёмных пятен. Но мы все были такими. Поэтому запомни: ты тот, кем себя чувствуешь; ты тот, каким себя сделаешь. Будешь считать, что недостоин – так и случится. Будешь думать, что грязь под ногами – сотни ног пройдутся по тебе, растопчут и не вспомнят.

– А ты? Ты сам? – Файгенн тоже умеет видеть и примечать кое-что.

Геллан не дрогнул, не отвёл взгляд.

– Я работаю над этим. Для меня тоже важно то, что я только что сказал тебе.

– Тогда распусти крылья и не прячь их больше, – Файгенн произнёс фразу и замер. Слова вылетели неожиданно, он и сам не понял, что брякнул только что. Но, видимо, понял странный стакер, что смотрел на него остро и долго, а затем, словно соглашаясь, кивнул.

– Ты их видишь? – голос Геллана прозвучал очень хрипло.

Файгенн смотрел на него непонимающе. Не знал, что ответить, но стакера, кажется, устроила его растерянность. Он снова кивнул и резко перешёл к другой теме.

– Я не зря спросил тебя о выбранном пути. Сегодня твоё путешествие закончится. Ты окажешься в Обители стакеров. Станешь ли ты стакером – покажет время. Я хочу, чтобы ты чётко понимал и видел свой путь, предназначение. Ты знаешь, чем занимаются стакеры?

– Убивают нежиль и защищают людей, – ответил без запинки.

– Сможешь ли ты убивать тех, чья часть и сила живёт теперь в тебе?

Файгенн знает ответ на этот вопрос. Он уже думал об этом.

– Смогу, если они будут угрожать. А ещё я знаю другое: возможно, я стану стакером, который сможет договариваться с первозданными тварями. Уводить их за собой, отводить от цели. Убивать, если доводы окажутся бессильными. То, что внутри, – это я. Оно не пересилит, поверь.

– Тогда я спокоен. И за твой выбор, и за твою уверенность.

На рассвете двинулись в путь, по кривой извилистой тропе, почти неприметной среди широкого поля. Файгенн смотрел по сторонам, жадно вглядываясь в каждую мелочь. На сизую траву, покрытую инеем, что постепенно превращался в дрожащие капли воды.

Солнце смотрело холодно с голубого неба, но дарило крохи тепла, путалось лучами в растениях, отогревало ярких пичуг. Он даже не знал, что бывают такие: весёлые, задорные птички с загнутыми вверх клювиками и пушистым разноцветными хвостиками. А ещё сновали туда-сюда писклики – серые и коричневые, побольше.

Файгенн задерживал взгляд на кустиках-пирамидках с мелкими пёстрыми листочками, на упрямых цветах – редких в преддверии зимы, но не сдающихся морозам. Ему казалось, что они кивают ему и улыбаются ярко-красными сердцевинками.

У стакерской Обители их ждали. Ему понравился брат – худой, с красивыми руками. У него – длинное лошадиное лицо, но хорошие честные глаза и широкие чёрные брови, что не вяжутся с розовато-песочными волосами до плеч.

– Прощайся, – коротко сказал Геллан и сделал шаг назад, уводя за собой белоснежного Савра.

Файгенн вглядывается в лица, чтобы запомнить каждого. Неуверенно машет рукой – всего лишь раз. Затем оборачивается и делает шаг вперёд.

– Фай! – Милин голос крушит тишину и взрывается в ушах тяжёлыми толчками зачастившего сердца.

Резко разворачивается, широко шагает навстречу. Мила – на три шага впереди всех. Смогла, не забоялась. И это много, очень много значит!

Он сжимает её хрупкие плечи – не сильно, не так сильно, как хочется. Затем берёт осторожно её лицо в ладони.

– Я вернусь, слышишь. Обязательно вернусь! – говорит горячим шёпотом. Почти то же самое он говорил Бруне. Кто знает, когда теперь он вырвется к сестрёнке. И сможет ли войти в Виттенгар. Но об этом сейчас лучше не думать. – Я вернусь, Мила!

Он касается её губ своими. Неловко и осторожно. Кожа касается кожи. Этого достаточно, чтобы почувствовать тепло и дыхание той, что может стать целым миром для него. Однажды. Если захочет.

Слишком много условностей и неизвестности, но это как раз сейчас неважно. Ничего не важно. Только её дрожащие губы и крохотная слезинка, что катится по щеке. Он забирает её губами, нежно проводит обеими руками по тёмным кудрям. Делает шаг назад. Смотрит в синие глаза. Выдыхает. И только потом разворачивается и почти бежит к серым воротам.

Его время закончилось здесь. Его время начинается там, за стенами стакерской Обители.