Глава 10 И был день пятый

Дара

Мы двигались по горной дороге – казалось, ни вверх, ни вниз, а на одном уровне. Вокруг камни да скалы, кое-где облезлые кустики, курчавая трава, слегка прибитая  морозом. Дорога, скрученная в длинную спираль, ровную и унылую, довольно сносная: фургоны да возы едут спокойно, лошади идут резво, тянут нас и поклажу вперёд.

Иранна сказала, что мы объезжаем Зоуинмархаг стороной. Через город путь короче, но нам там не рады. Раграсс, стоило кому-нибудь заикнуться о Зоуинмархаге, нехорошо сверкал глазами и показывал клыки. У него это вообще фишка. Такое впечатление, что строптивый малыш, которого без конца одёргивали и унижали, наконец-то вырвался на волю и безобразничает всласть. Например, демонстрирует клыки по поводу и без.

– Пусть наслаждается, – жизнерадостно улыбнулась Росса, когда я попыталась заикнуться об этом. – Мохнатки – рабы, и дело не в том, что им приходится тяжело работать. Человек подавил их сущность. Им запрещено прилюдно менять ипостась, носить кожаную одежду, поднимать глаза и много ещё чего по мелочи, в каждом городишке – свои дополнительные ограничения. Но это всё равно что котёл поставить на огонь и плотной крышкой закрыть: в какой-то момент обязательно рванёт.

– Ну да, помню, – передёрнула плечами, вспоминая знакомство с Раграссом на ярмарке.

– Он упивается безнаказанностью. А ещё свободой, – понизила голос Росса. – не суди его за это. Думаю, в более людных местах, он будет благоразумнее.

– Хотелось бы верить. Интересно, что у него в этом городишке не срослось? Там, на рынке, он был такой деловой, и вдруг, неожиданно, – опа! И уже с нами.

Лендра смеётся одними глазами и перебрасывает карты с ладони на ладонь. Удивительное зрелище. Можно смотреть часами, но я ни за что ей в этом не признаюсь. И никогда не попрошу подержать карты в руках, хотя очень хочется.

После переполоха с Жерелью прошло три дня. Офа очухалась, но неизменно шарахается от кровочмака: она совсем лицо потеряла, когда ей в подробностях рассказали, кто её к жизни вернул.

Айболит следует за нами на расстоянии.

– Так будет лучше, и для людей спокойнее, – сказал, пристально глядя мне в глаза. Я и сама немного тушуюсь, когда он так смотрит. У него не прямой, открытый взгляд, а сверкающий омут из-под ресниц и полуопущенных век.

Я не боялась его от слова «совсем». Верите: Геллана иногда больше страшилась, чем этого лохматого кровососища. Несуразная обезьяна-паук, длиннорукий уродец. Но стоило поколыхать ему за ширмой век тёмно-вишнёвым взглядом, я видела нечто другое.

Никому не признавалась, чтобы не подумали: Дашка совсем рехнулась. А только виделся мне Айболит чем-то таким красивым и притягательным, когда хочется расшибиться ради него в лепёшку, совершить подвиг, коня на скаку остановить, отыскать священный грааль и победить великана.

– Не смотри ему в глаза долго, – на второй день безразличным голосом, словно промежду прочим сказал Геллан.

Я встала в позу свиньи-копилки – сделала стойку:

– Почему это?

– Он сорванный. – и замолчал. Обожаю его манеру говорить кратко, не объясняя ничего!

– Многоуважаемый властитель! Безусловно, все на Зеоссе умные, красивые и мысли читать умеют, но мы нездешние, тупые, может, снизойдёте со своих высот до нашего нижайшего уровня?

Тихо прыснула Алеста, что с отрешённым видом ошивалась рядом – видать облаками любовалась и воздухом дышала, а как по мне – подслушивала слегка, совсем чуть-чуть. Но я её не осуждала: сама б, наверное, сделала то же самое.

– Дара. – бездна строгости в четырёх звуках. А ещё… раздражение? Недовольство?

– Я попрошу Айболита, и он тебя укусит, – душевно, доверительно изрекла я. Геллан моргнул. И выражение лица сразу такое… словно проснулся и не поймёт, где он.  Йесс! Разморозился!

Алеста сжимает губы так, что они в зубы вдавились. Представляю, сколько энергии она потратила, чтобы не хихикать.

– Он сорванный, Дара, – повторился чурбан властительный, – а это значит, что у него постепенно возвратятся все инстинкты и возможности. Притягивать взглядом потенциальных жертв – часть его силы.

А, ну ясно. Переживает, как бы Айболит не затянул меня волшебными глазищами и не съел на обед.

– Ты в этом уверен?

Геллан дёрнул плечом и уставился вдаль.

– Никто не может быть уверенным в этом. – мягко сказала Алеста. – лет шестьсот кровочмаки запечатаны, а мы столько не живём. Никто из нас не видел настоящего, незапечатанного кровочмака, и лишь по легендам знаем, на что они были способны. А так это или нет, где вымысел, где ложь – не разберешь.

– Как же трудно с вами, – вздохнула я, – ничего толком не знаете о своей земле. Только догадки да предположения, сказки неправдоподобные. У нас рядом живой кровочмак, а мы гадаем да судим.

– Ну, живой – это ты очень оптимистично заявила.

Ещё одна заноза – Росса нарисовалась.

– В чём сыр-бор, собственно? – огрызнулась резко. – Хорошо, Айболит неживой, в глаза ему буду смотреть осторожно. Не зря он от вас по кустам ныкается. Злые вы.

Геллан шутки через раз понимает. Челюсти сжал, кивнул и ушёл – у него и без бесед дел хватало.

– Зачем ты его дразнишь? – тихо спросила лендра. – Ему и так тяжело.

– Знаю, – вздохнула я, – но вот в такие моменты он становится дубина дубиной деревянной. И ещё вопрос, кто из них неживой – Геллан или Айболит.

– Не всем дано жить чувствами, Дара. Для тебя это просто, как дышать. А кому-то сложно, почти невозможно, особенно если…

Росса запнулась, закусила губу и бесцельно потасовала карты в руках.

– Что если?.. Договаривай!

– Это не моя тайна. – лендра отвела взгляд. – Может, поймёшь когда-нибудь. Или почувствуешь. А может, он сам расскажет однажды. Но я бы на это не надеялась.

Мне перехотелось спорить. Что толку? Тут хоть в глубоком реверансе раскорячься – не поможет. Не думать об этом – и всё. Так проще и спокойнее.

Тихо завибрировал и нагрелся мой кинжальчик. И хотя я уже научилась немного «понимать» его, всё равно напрягалась. Кинжал «чувствовал» приближение Айбингумилергерза.

– Наши вампиры боятся света, – сказала я не оборачиваясь. – а ты шастаешь и днём, и ночью. И ничего тебе не делается.

Довольный смешок:

– А у вас есть вампиры?

Я обернулась и посмотрела на лохматое чудище:

– Ни разу не встречала, – ответила честно, – считала, что это байки. У нас вообще много всяких сказок, страшилок про ведьм, разную нечисть. И о вампирах в том числе. Но это не значит, что они существуют.

– Легенды не появляются из ниоткуда.

Он изрёк слова весомо, с подтекстом, будто хотел подтолкнуть меня под колёса грузовика.

– Может, – не стала  спорить. – О Боге тоже говорят. Многие верят, но никто его не видел.

– Успокой кошей. Тебя они слушаются.

Сильвэй и Пайэль так и не воспылали любовью к Айболиту: шипели и норовили цапнуть лохматика за ноги. Это при том, что стали кормильцами кровочмака: таскали мышей и мелких зверушек по моей просьбе, чтобы Айболиту было чем питаться.

Им всем приходилось сдерживаться: кошам, чтобы не запустить клыки в Айболита; кровочмаку, чтобы не пойти на поводу инстинктов. Лохматому упырю ничего не стоило самому изловить живность, но тяжелее было сдерживаться, чтобы тут же не высосать кровь из неразумных жертв . Он мог питаться только из моих рук. Тем, что отдавалось добровольно. Тяжелее – Айболит признался – удавалось совладать с машинальной жаждой прихлопнуть котов. Непроизвольный всплеск агрессии на агрессию. Впечатляла молниеносная реакция кровочмака, но пока что он контролировал себя.

Не могу сказать, что за три дня он вычухался, стал милым и пушистым, но всё равно меньше уже напоминал то жалкое чудище со спутанными лохмами, что приволок Геллан несколько дней назад к костру. Может, всё дело в привычке? Когда страшное перестаёт пугать, становится милым и обыденным?

Как бы там ни было, но не далее, как вчера вечером подглядела я, что Алеста, не пожалев своего гребня, осторожно вычёсывала кровочмаку колтуны и безжалостно кромсала острым ножом куски свалявшейся шерсти. И тогда я поняла, что не всё потеряно.

Хотим мы или не хотим, спорим или договариваемся, ругаемся или  миримся – так или иначе связаны, как прутья в метле. Разные, непохожие друг на друга. Но не чужие пассажиры, а хорошие знакомые, даже друзья. Скорей всего, это ненадолго, и точно уж не навсегда, но сейчас, в эту минуту, в этом времени и пространстве мы сошлись, как пересекающиеся линии.

Я щёлкаю пальцами и мысленно укоряю котов – белого и голубого. У Сильвэя совести больше, как у Геллана. Когда он смотрит виновато, немного стыдливо, хочется погладить его и успокоить.

Не таков Пайэль. Он нагл и самодостаточен, избалован и хитёр. По-моему, Алеста втихаря ревнует его ко мне, но виду не показывает. А ещё – зуб даю – кот совсем не похож на хозяйку. Алеста Пайэля любит беззаветно, а голубой толстяк бессовестно юзает её прекрасные чувства. Но они связаны, а потому, когда надо, восьмилапый наглец становится Алестиным отражением, мягкой глиной, из которой можно слепить что угодно. Но ненадолго. Щедрость сорокошьей души избирательна и кратковременна. А только чувствую: коснись что серьёзное деву-прорицательницу, кош не задумываясь перегрызёт горло тому, кто посмеет всерьёз обидеть его душу.

– Никогда не задумывалась, как у тебя это получается? – тихо спрашивает Айболит.

Что-то он сегодня настроен на философию. Я пожимаю плечами:

– А зачем думать? Геллан сказал, что там, дома, я была обыкновенной, ничем от других людей не отличалась. А здесь я другая, потому что Зеосс другой. Здесь разлита сила и магия стихий, и почти у каждого нет-нет да вылезает что-то эдакое.

Кровочмак сплетает пальцы, хмыкает и улыбается. У него интересная верхняя губа – похожа на плавно изогнутую линию верблюжьих горбов.

– Ничего не берётся из воздуха, Дара. Не падает с неба.

– Да ну? – смеюсь я. – И это ты говоришь той, что как раз свалилась не пойми откуда?

– В этом тоже есть закономерность, как и в твоих способностях.

Я замираю на миг, а затем озадаченно смотрю на Айболита:

– Хочешь сказать, во мне это было?.. Умение ладить с животными и вообще?..

– Я точно знаю, что да. В каждом – человеке ли, получеловеке или полутрупе, как я, сидит и тлеет нечто. Или вообще не тлеет. Лежит зерном. И как только появляется благоприятная среда – зерно набухает и трогается в рост.

Верите? Как только он это сказал, я машинально руку к сердцу приложила. Показалось, что проклюнулось что-то – выстрелило соком, налилось зеленью, развернуло листочки. Вот так он это сказал. Прав Геллан: кровочмаки опасны. Можно и не смотреть им в глаза, а всё равно околдовывают, оплетают паутиной слов, образов, уверенных мыслей.

Я задумалась так крепко, что на какое-то время выпала из пространства. А когда очнулась, не поверила своим глазам: на руках у кровопийцы, беспринципного и жестокого, если верить всем байкам и россказням, сидел… мой мерцатель! МОЙ!

– Пуфик, ты что, обалдел? – брякнула я, как всегда, не подумав. – Ты ж самое пугливое животное Зеосса, которое смывается, как только чувствует агрессию!

Айбингумилергерз метнул насмешливый взгляд, не потрудившись даже ресницами махнуть ради приличия.

– Ну, может, он не чувствует агрессию? – вкрадчиво потянула за собой в омут хрипотца в кровопийцевом голосе.

Вы не подумайте, я не поддалась его обаянию – ещё чего! Но круглоухий предатель сидел в кольце мохнатых рук уютно, дёргал носиком и урурукал.

– А может, ты так притягиваешь своих жертв? Гипнотизируешь, притупляешь чувство страха, и летит еда в твои объятья, как бабочки на свет?

Айболит расцепляет руки, опирается на локти и, подставляя лицо к уходящему солнцу, смеётся. Хрипотца смешивается с запахом костра, звуковой бархат щекочет слух. Очень хочется вторить, подхватить музыку кровочмакового смеха, но я лишь улыбаюсь широко-широко, от уха до уха. И понимаю: в голове родилась гениальнейшая идея, как уберечь нашего кровососища от беды.