Глава 16. Жизнь, смерть и время нянчить младенцев

Геллан

Ему захотелось встряхнуть Нотту. А лучше вбить её последние слова обратно, в глотку. Повернуть время вспять, вычеркнуть последние несколько мгновений.

Дара задохнулась и побледнела. Сникла, стала меньше, будто на плечи ей свалилось небо.

– Думай, что говоришь, – произнёс он холодно и стиснул челюсти, чтобы ненароком не натворить бед.

Нотта, хоть и нетвёрдо стояла на ногах, приняла вызов не дрогнув. Очень бледная, с синяками под глазами, руками-плетями – как душа только держится – она напоминала умертвие куда больше, чем когда-то Алеста.

– Ты не понимаешь, стакер. Это не выдуманные слова.

– Ты не пророчица, чтобы вещать. Даже они порой ошибаются, – он говорил сквозь зубы, боясь выдохнуть и превратить сребловолосую деву в кусок льда.

– Нет, не пророчица, – у Нотты повеселели глаза, засветились искрами. – Ты забываешь: я менестрель, хранящий в себе, как в огромном сундуке, легенды, поверья, былины, древние песни. Даже те, что исчезли или подверглись уничтожению после окончания войны.

Он не дал ей договорить, прервал откровения, что так и стремились излиться из Нотты, как подземный ручей, нашедший вдруг выход.

– Вот и держи свой сундук закрытым, чтобы ненароком не вытряхнуть из него сумятицу и лишние вещи, которые никому не нужны.

Нотта хотела возразить, поспорить, но открыла и закрыла рот, глядя, как шагнул Геллан к Даре, как закрыл девочку собой, прижал к груди, укрывая плащом, словно хотел спрятать от всего мира.

– Всем отдыхать, – приказал устало и стоял изваянием, пока все не разбрелись. Уходили нехотя, оглядываясь. Им хотелось поддержать, но он не нуждался ни в чьих подпорках.

Нотта забралась в фургон. Геллан чувствовал её вину и раскаяние и одновременную убеждённость в собственной правоте. Не мог осуждать: для неё Дара сейчас – всего лишь Небесная, часть отголосков каких-то древних пророчеств и легенд, слов из песен. Не человек, не застывшая от страха девочка, доверчиво прильнувшая к его груди.

Последним ушёл Айбин.

– Я присмотрю за ней, – кивнул кровочмак в сторону фургона. – Она… прямолинейна и немного не в себе сейчас. Обескровленная, а поэтому немного бесчувственная. В ней бродят частицы нашей расы, поэтому так велика тяга говорить оголённую правду. Истина всегда посередине – ты же знаешь.

Он исчез, и Геллан понял: скоро начнёт сереть. Хорошая выдалась ночка – ничего не скажешь.

– Не хочу на чердак, – прошептала Дара.

Он отвёл её к дальнему фургону, укутал в одеяла и уложил, как ребёнка.

– Спи, – приказал кратко. Волнами накатывала слабость и тошнота, усталость и головокружение.

– Не уходи, Геллан, – попросила растерянно, придушенным голосом из-под вороха одеял.

– Не уйду. Спи.

Вытянулся рядом, кутался в плащ, мучился от дёргающей боли, прикрывал воспалённые веки и чувствовал, как накатывает озноб. Кажется, его вспышка ярости не прошла бесследно. А может, яд бродил внутри и показывал дурной характер.

– Я не хочу никуда исчезать.

Дара произнесла эти слова долгое время спустя, когда он начал проваливаться в болезненную полудрёму.

Он промолчал, делая вид, что спит. Дышал тихо и ровно, только тело мелко дрожало, но с этим он ничего не мог поделать.

Она провела почти невесомо рукой над его лицом. Чувствовал, как кончики её пальцев касаются кожи. Чуть не вскрикнул, когда девчонка прижала ладонь к обезображенной щеке. На несколько бесконечных мгновений, словно пыталась согреть или поколдовать. Как будто это могло вернуть ему былой облик.

Он вдруг с горечью подумал, что ничем не отличается от Айбина. Ему тоже хотелось содрать маску, только в отличие от кровочмака его уродливая личина не имела обратного хода – приросла навсегда.

Дара отмерла и убрала ладонь. Слышал, как она ворочается и вздыхает, сопит, словно обижается или хочет заплакать.

Геллан не шевелился. Малодушно прикидывался спящим – не находил сил говорить на тему, волновавшую Дару. Не знал, что сказать. Усталый мозг не хотел рождать даже уверенность.

Он вздрогнул во второй раз, когда Дара накрыла его сверху одеялами, а сама нырнула под бок, прильнула осторожно. То ли от одеял, то ли от тепла лежащей рядом девочки, он наконец-то согрелся и заснул.

Нотта

Утро пришло хмурое и сонное: Бергард, наплясавшись, напившись нектара, навеселившись, отдыхал, приходил в чувство. Она спала очень мало и в полглаза – привыкла за последнее время постоянно быть начеку. Хватало совсем немного сна, чтобы отдохнуть.

– Та! – услышала дорогой голос и почувствовала, как приближаются слёзы. Не плакала, нет, – умилялась каждый раз и радовалась, ощущая огромное сердце в груди – горячее и пышное, как сладкая булочка.

– Гай! – позвала тихо, сдерживая рвущийся наружу смех.

Малыш уже выпростался из вороха тряпья и гладил ручонками её лицо. Нотта целовала крохотные пальчики и вглядывалась в слабые радужные разводы на его коже. Ещё немного, и они станут почти незаметными. Днём он становился почти обычным ребёнком, и только очень внимательный глаз мог заметить перламутровый отблеск его кожи, углядеть почти невидимую радугу, когда солнце пряталось за тучи или когда малыш Гай попадал в тень.

И лишь единицы могли понять, что в ребёнке не так. Те, кто очень хорошо знал, что представляют из себя кровочмаки. Таких ещё поискать нужно, но Нотта ни за что не стала бы рисковать, поэтому прятала Гая ото всех.

Гай хватается за руки, гладит пальцами по венам – их хорошо сейчас видно на худых и белых руках, улыбается шаловливо, показывая ровный ряд жемчужно-белых зубок.

– Сейчас, мой хороший, сейчас, – торопливо шепчет она, раздумывая, где лучше всего сделать новый надрез.

– Я бы не стал этого делать, – у Айбина суровый голос, Нотта вздрагивает от неожиданности: не думала, что её застукают ранним утром. Закрытый фургон казался убежищем, пусть и не надёжным, но всё же укрытием, где можно спрятаться от посторонних глаз и побыть наедине хоть какое-то время.

Гай живо оборачивается на голос, смотрит без страха, с интересом. Нотта следит за его реакцией и удивляется: для малыша, растущего в одиночестве, он слишком спокоен и не сторонится чужака.

– Ты кто? – спрашивает ребёнок, и Нотта потрясённо открывает рот: до этого дня Гай обходился односложными восклицаниями. Как и все дети его возраста. То, что он умеет связно говорить, стало откровением.

– Айбингумилергерз, – лохматый уродец не сводит глаз с ребёнка. Гай поводит носом, как пёсоглав, прислушивается к чему-то и кивает в ответ.

– Такой же, как я.

– Верно, Игайоварбизатс.

Нотта вскрикнула, не справившись с собою: она никогда не называла Гая настоящим именем, и сейчас наблюдала, как изменилось личико маленького человечка. Черты стали резче, кожа – мраморнее, бледнее, глаза вспыхнули светом, что мягко струился сквозь полуопущенные ресницы. По-детски пухлые губы сложились в тонкую улыбку, словно ребёнок знал какую-то тайну, недоступную никому.

Она заворожено смотрела, как тянется пухлая ручонка к безобразному чудовищу, нежно гладит кровочмака по плечу, прижимается щёчкой к лохматой шерсти.

В сердце кольнуло. Губы дёрнулись, сведённые судорогой. Хотелось схватить малыша на руки, обнять и укрыть ото всех.

«Мой! Только мой!» – кричала кровоточащая душа. Яд ревности бежал по венам, туманил вздор и кружил голову, но она сдержалась. Сложила руки на груди и, выдохнув, постаралась дышать медленно, глубоко, как учили её в Обители. Такие упражнения она всегда проделывала перед выходом на сцену, чтобы успокоиться.

– Добрый, – довольно выдал Гай и снова потёрся щекой о грудь Айбина.

Добрый кровочмак? Нотта с сомнением посмотрела на опасного уродца. Он вызывал в ней смешанные чувства, но она не видела в нём ничего хорошего. Раздражение. Отторжение. Затаённый страх. Ей постоянно хотелось убежать, держаться подальше.

– Посмотри на меня, – приказал Айбин. Малыш поднял голову и, колыхнув ресницами, распахнул глаза. Большие, сиренево-фиолетовые – необычный цвет – ещё один повод скрывать ребёнка, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.

Кровочмак внимательно вглядывался, словно медленно, по слогам, читал книгу. Качал головой, водил тонкими, красивыми пальцами по лбу, переносице, вискам Гая. Ребёнок смотрел на него доверчиво, не шевелясь.

Айбин оторвал взгляд и обратился к Нотте.

– Больше ты не будешь резать вены и поить его кровью, – Нотта хотела возразить, но он не дал ей и рта открыть. – Слушай меня, – властно завораживал кровочмак голосом. – Ты не будешь больше делиться кровью. Ни с ним, ни с кем другим. В этом нет нужды, Нотта. Ты ошиблась по неведению – в том нет твоей вины, но если хоть раз нарушишь запрет, – преступишь черту. Ты истощена. Ещё немного – и погибнешь или потеряешь дар. Надеюсь, ты поняла меня и услышала.

Нотта кивнула. Понимала: пребывает в некоем трансе, но без тумана и сковывания воли. Лишь строгий приказ. Так мог разговаривать с нею отец.

– А как же он? – спросила всё же, сглатывая набежавшие слёзы.

– Гаю не нужна кровь, и по незнанию ты чуть всё не испортила. Но, слава старбогу, всё ещё поправимо.

– Старбог? – Нотта отшатнулась, как от удара.

Айбин скривился в гадкой улыбке.

– Какие мы нежные. Как прятать ребёнка-кровочмака – так это в порядке вещей. Как поить его собственной кровью, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, – так не моргнув глазом. А при имени истинного бога – пугаемся и изображаем ужас. Не поздно ли играть в добропорядочную ведьму Зеосса?

Нотта зябко поёжилась и спрятала глаза. Помолчала и согласилась.

– Да, ты прав. Поздно. Я преступница, но воспитывалась, как положено, поэтому не могу вот так сразу цинично попирать принципы, на которых выросла.

– Неправильный ответ, – голос кровочмака рубил под корень. Хотелось спрятаться или упасть на колени, закрывая руками голову. – Никто и никогда не должен заставлять тебя делать или говорить то, чего не приемлет твоя душа. Никто и никогда не должен ломать тебя, Нотта. Никогда не чувствуй себя виноватой, если понимаешь, что поступила правильно. Не оправдывайся, не подчиняйся, умей настоять на своём.

– Я не боец, – прошептала, чувствуя, как льются ручьями слёзы по щекам. – К тому же я чувствую вину.

– Ты не боец? – кровочмак иронично изогнул бровь. – Ты, сумевшая покорить толпы при робости души? Ты пошла против правил, стала певицей, менестрелем, сказительницей – первой женщиной-музыкантом среди надутых мужиков, что считали музыку собственным достоянием. Ты сделала многое, что не вписывается в рамки, рвала косность, рушила вековые запреты. И ты сейчас говоришь, что не боец?

Ей хотелось спросить, откуда он всё это знает, но не посмела. Вряд ли кровочмак следил за ней и входил в число поклонников, коих на Зеоссе – великое множество.

– Я постоянно преодолеваю себя. Робкая и нелюдимая. Не очень уверенная, любящая одиночество и места, где можно спрятаться от всех. Отшельнице достался слишком тяжёлый и шумный дар. И я живу с этим, балансируя на грани. Вряд ли тебе понять, что я чувствую.

Он смотрит ей в глаза. Тёмный тягучий мёд вспыхивает янтарём и затягивает в свои глубины. Бесконечно мудрый и усталый взгляд, впитавший в себя ход времени и дыхание столетий, очень древнего существа. Улыбка чертит плавные изгибы на его губах.

– А ты думаешь, бойцы – это только те, кто бесстрашно рвутся в бой, не ведают страха и без конца спешат совершать подвиги? – она именно так и думала. Кровочмак, видимо, думал по-другому. – Боец добивается поставленной цели. Он может сомневаться, страшиться, терзаться, но ничто не заставит его отступиться. Ты как раз такая. Другая на твоём месте бежала бы от опасного младенца, подхватив юбки. Ужасаясь и трепеща, боясь нарушить правила и законы. Ты поступила по-другому.

– На то были причины, – покачала головой с грустью. – Это… не подвиг. Обстоятельства. Так случилось и сложилось.

Он снова иронично улыбается, этот неудобный, как тесная обувь, кровочмак.

– А только так и происходит. Обирайна ставит нас – людей и нелюдей – перед выбором. И в зависимости от того, как мы поступаем, выясняется, на что мы способны. Предать или закрыть собою. Смалодушничать, или, поборов страх, поступить по совести. Защитить или равнодушно пройти мимо. Струсить или принять бой.

И Нотта наконец поняла, что хотел сказать Айбин.

Совсем не обязательно быть храбрецом, чтобы стать героем.

Не нужно быть смелым, чтобы однажды спасти невиновного.

Нет нужды сливаться с толпой, чтобы делиться с нею своим даром.

Можно не быть сверхчеловеком. Не доставать до звёзд. Не повелевать мирами. Не быть вожаком. Не командовать. Не властвовать. Не иметь сильных рук или ног, могучего тела или гениального ума.

Ничего не нужно, чтобы делать простые, но правильные поступки.

Достаточно просто иметь неравнодушное сердце в груди.