Глава 15. Откуда берутся первородные кровочмаки

Дара

Впору ногти грызть. Никогда не страдала подобным пороком, но вдруг поняла, почему люди делают такое.

Я так и не зашла на постоялый двор, осталась на улице, возле наших повозок с фургонами.

Геллана две вечно спорящие ведьмы – Иранна и Росса – напоили какой-то гадостью. Он пил покорно, морщился, но глотал. Затем на рану наложили вонючую мазь и забинтовали. Наконец-то Геллан оделся, а то смотреть на его голый торс холодно. Мороза как такового нет, но не май месяц, однако. Правда, ему после жара хоть хны. А может, он просто терпеливый – что есть, то есть.

Все угомонились, успокоились, отправились на чердак спать. Туда мы сплавили и Милу – девчонка никак не хотела уходить, всё заглядывала брату в лицо, держалась за руку и молчала. В конце концов, видимо, когда поняла, что всё плохое позади, позволила увести себя.

Мы остались одни. Ну, как одни. С Йалисом. И Раграсс крутился неподалёку, наверное, решил таких проблемных героев, как мы, не оставлять без надзора. Может, он и прав.

Йалиса накормили объедками, и мой большой дурашка наконец-то уснул, положив голову на лапы. Кажется, он наконец-то наелся до сытости. Я гладила его травянистую длинную шерсть, прикасалась к лепесткам цветов и балдела от запаха. Вот же: зима на улице, а он пахнет лугом, сеном, травой и цветочными ароматами. Приятно.

– Что же они так долго? – нервничала, но продолжала сидеть. Мне казалось, если я вскочу, то начну бегать по заднему двору, как заведённая. Рядом Геллан, ему сейчас, наверное, не до лишних движений. Он ни за что не позволит мне слоняться туда-сюда без своего контроля.

Геллан сидел неподвижно. Только пальцы – в тёплой шерсти Сильвэя. Кот наконец-то отъелся, отрастил шикарнейшую белую шубу, и совсем не походил на жалкого грязного засмоктыша, которого я обнаружила в замке. Кажется, что это сто лет назад было, а прошло всего ничего.

– Потерпи, Дара. С ней Ренн и Сандр, а ещё Айбин. Лучших сторожей и охранников не найти.

– Ну да. Особенно если учесть, что Айболит бродит с фальшивой печатью по чужому городу, где полно магических ловушек. Я волнуюсь. Мало ли.

Меня трясло то ли от холода, то ли от волнения. Зубы начали выбивать бравурный марш. Геллан вздохнул и распахнул плащ. Я нырнула в его братские объятья и притихла, пытаясь справиться с дрожью. С другого бока ко мне прижался Йалис. Стало хорошо.

– Что-то долго они, – плохо быть заевшей пластинкой, но я ни о чём другом не могла думать.

– Потерпи, – Геллан спокойный, как удав. Его дыхание шевелит мои волосы. Хочется уткнуться лицом ему в грудь, но я не смею. Он сам крепче прижимает меня к себе. Я чувствую его губы на макушке и замираю.

– Вот спроси, почему я нервничаю? Она вообще чужая тётка, хоть и талантливая. Какое нам дело до неё? Пусть бы валила, куда хотела. Нет, надо с ней возиться. Зачем она прячет ребёнка? Что за тайна такая? Почему о нём не может позаботиться никто другой? У певички небось куча прихлебателей, которые готовы есть из её рук, целовать край платья и забаловать малыша до визга. Нет, опять какие-то сложности.

Брюзжание – удел стариков. А ещё – очень заразная штука. Стоит только начать ныть, как не остановишься. Вот со мной именно это и творилось. Я была противна сама себе, а Геллан терпел.

– Никто не появляется на нашем пути просто так. Ты же знаешь, – сказал он, когда я на минуту заткнулась. – Там, в толпе, я почувствовал опасность. Она нам чужая. А я почувствовал так, словно это Мила или ты. Ты простишь, что я тебя бросил?

Хлоп-хлоп. Это я ресницами, как дурочка затрепетала. Он умеет говорить так, что становится стыдно. За свои слова и гундёж.

– Глупости. Мне тебя не за что прощать. Растерялась немного поначалу. Я же всё понимаю.

– Я обещал никогда тебя не бросать.

О, Боже! Только такой педант, как Геллан, мог вспомнить разговор после неудавшейся засады. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Бывают моменты, когда нельзя поступить по-другому. И это не предательство, не клятвопреступление. Это обстоятельства, Обирайна, если хочешь.

– Я понимаю. Поэтому заслонил Нотту. Выбрал то, что без меня не могло обойтись. Именно поэтому попросил прощения. Не мог быть рядом, хоть и обещал. Сложный выбор между данным словом и чьей-то жизнью.

– Ты слишком правильный, Геллан, – вздохнула и встрепенулась, прислушиваясь. – Наконец-то! Они вернулись!

Нотта шла, прижимая объёмный свёрток к груди. Слева её опекал Ренн, справа – Сандр с большой сумкой через плечо. Айбина не было видно, но по тому, как задрожал кинжал у бедра, я поняла: он близко, просто, как всегда, прячется.

Я вскочила на ноги. Геллан поднялся вслед. Подбежала, желая засыпать вопросами и упрёками, но замерла, вглядываясь в лица. Что-то такое было в них, и я прикусила язык.

Нотта походила на привидение. Слишком бледная. Кажется, если бы не наши мальчики, её шатало бы со стороны в сторону. Ноги плохо держали её. Я протянула руки, желая забрать ребёнка, но девушка только крепче прижала свёрток к себе.

– Подожди. Может, ты не захочешь делать это.

Я посмотрела на неё с недоумением.

– Это ещё почему?

– Потому что Гай не обычный младенец.

Я перевела дух. Наверное, он у неё уродец какой-то или калека. Вот почему она так не хотела, чтобы мы шли за ней.

Нотта улыбнулась измученно. Чёрные глаза на фоне бледной кожи светились лихорадочно и казались слишком большими для её осунувшегося личика.

– Он не уродец, Дара, а первородный кровочмак.

Нотта произнесла признание почти неслышно, шевелила губами, как двумя кусками льда. Кажется, её тоже трясло изнутри, как меня совсем недавно.

– Всего лишь? – я шумно выдохнула, не скрывая облегчения. – Подумаешь. Кровочмаками меня не удивить. Да и кем другим – тоже. Я бы взяла в руки любого малыша. Он же не кусается и не бросается?

– Сейчас – нет, – Нотта растянула губы в улыбке, а я бережно приняла от неё свёрток. Её руки тут же упали вниз тяжёлыми плетями. Вблизи певичка выглядела ещё хуже, чем на расстоянии: влажный лоб, мокрые виски, бисеринки пота над верхней губой.

– Мальчики, ведите её в фургон, – распорядилась я, – думаю, здесь ей будет комфортнее, чем на душном чердаке, где людей, как сельдей в бочке.

«Мальчики» вначале замерли, затем Сандр рассмеялся, показывая великолепные зубы. Ренн свёл брови, но хмуриться не стал. Они подхватили Нотту под руки и повели дальше. Уже возле фургона Нотта обернулась.

– Что не так в тебе? – задала, видимо, мучавший её вопрос. – Любой нормальный человек пришёл бы в ужас. Удивился. Вскрикнул. Не поверил.

Она меня развеселила, верите? Ну, да. Мы же не успели тайнами обменяться.

– Да всё со мной так, Нотта. Просто я э-э-э… не нормальный человек. Я вообще как бы не человек. То есть человек, но, как бы поточнее сказать-то. Тьфу, – плюнула в сердцах, запутавшись, – Короче, я Небесный груз.

Занавес.

Нотта застыла. Чёрные глаза стали больше и чернее, лицо посерело, и она безвольной тряпкой повисла на сильных руках мага и стакера.

Геллан

Нотту уложили в фургоне. Решили никого не тревожить.

– С ней будет такое случаться время от времени, пока не окрепнет, – заявил вынырнувший из тьмы Айбин. – Она ослаблена и измучена. Кормила собственной кровью малыша, глупая. Вообще удивляюсь, как она пела и выступала. Видимо, только сила воли держала её на плаву. А сейчас сломалась, сдалась. Хотя долго продлиться её ненужный подвиг не мог. И ещё. Я не уверен, что нужно всем знать историю, которую Нотта поведает, когда очнётся.

Дара тем временем сунула носик в пелёнки и ахнула.

– Теперь я понимаю, почему она спросила, почему я не удивилась. Вы видели?

Сандр и Ренн кивнули. Айбин иронично приподнял лохматые брови. Геллан покосился на свёрток, но сдержался. Дара сама подошла к нему.

– Посмотри на это чудо! – столько восторга и радости. Глаза у девчонки блестят, румянец на все щёки. Он осторожно отодвинул ворох лоскутов и затаил дыхание. На миг прикрыл глаза. Показалось вдруг… лучше не думать об этом. Дара совсем ещё ребёнок.

От малыша шёл радужный свет. Мягкий, но яркий. Небесная поспешно прикрыла ребёнка и опасливо огляделась вокруг. Кажется, всё тихо. Немудрено: ночь набирала силы и глубины. Правда, город ещё не спал и вряд ли угомонится до рассвета, но здесь, на этом постоялом дворе, было тихо. Постояльцы кто ещё не вернулся, а кто уже спал и видел сны.

– Айболит, мы же не сможем его скрыть. И что мы придумаем, чтобы… объяснить?

– Пока не знаю. Но Гая надо будет прятать. Пока в пути и далеко от городов, думаю, он не доставит хлопот. Мы же не собираемся выставлять его на всеобщее обозрение. Вряд ли найдётся много людей, которые знают, как выглядят первородные кровочмаки. – Айбин скривил губы в горькой усмешке. – Это истинная ипостась, Дара. Ты хотела увидеть. Теперь у тебя есть такая возможность – любоваться кровочмаком в настоящем обличии каждый день.

– У меня миллион вопросов, – честно призналась Дара, и сразу попыталась задавать их, но Айбин остановил её жестом.

Геллан понимал: у них очередная история и трудности. А ещё он знал, что не сможет прогнать Нотту и забыть о ребёнке-кровочмаке. Завтра ему предстоят поиски проводника, а это чужой человек в команде.

Как долго можно хранить тайну, когда все на виду, и матерчатые стены фургона не скроют ни одного секрета, ни один звук. Малыш может плакать, разговаривать, выползти в конце концов на волю.

Сейчас его волновало только это. Дару же тревожили совсем другие вопросы. Для неё всё понятно, и он немного позавидовал её непосредственности.

– Я расскажу всё, что знаю, – сказал Айбин. – Ту часть истории, которую, возможно, не знает сама Нотта. И тебе совершенно не обязательно произносить свои вопросы вслух. Я и так их слышу.

– Ворчун, – вздохнула Дара. – Весь кайф обломал. Давай уж, рассказывай, мозгокопатель.

Айбин поудобнее уселся возле фургона и скукожился. Жалкая лохматая фигурка. Геллан вдруг подумал: если ребёнок-кровочмак так прекрасен, значит и Айбин – тоже?.. Два образа никак не хотели объединяться в его голове.

Ему вдруг стало стыдно: жить на Зеоссе и ничего, ровным счётом ничего не знать о тех, кто живёт рядом. Живые или нет, люди или нелюди – когда-то они были древними расами. Намного старше человека. А теперь каждый из них влачит жалкое существование, потерял часть силы и дара. Униженные, ставшие рабами. Их ли в том вина?

Айбин встрепенулся и посмотрел Геллану в глаза. Услышал или догадался. Главное – понял. Кровочмак не ухмылялся, как прежде, не дёргался глумливо. Из-под шерсти трудно увидеть эмоции, но Геллан отчётливо почувствовал, как прошла судорога горечи не только по лицу, а и по всему телу Айбингумилергерза.

– Кровочмаки на Зеоссе, Дара, – начал свой рассказ Айбин, обращаясь только к Небесной, но к его негромкому голосу прислушивались все, кто находился сейчас на заднем дворе: Сандр и Ренн, Раграсс и сам Геллан, – вот уже больше шестисот лет не умеют обращаться. Только низшая ипостась, та, которую ты видишь сейчас.

Я не уверен, что, даже лишившись печати, все смогут обрести былую силу. Многие, я думаю, так и останутся жалкими волосатыми уродцами. Сотни лет не проходят бесследно. Дело не в утраченной или застывшей силе, а в изменении сознания. Вот здесь, – Айбин постучал пальцем по лохматой голове, – главная проблема.

Мы потихоньку вымираем. Да, нам достался почти безразмерный срок. Не живые и не мёртвые. С высокой способностью к регенерации. Не чувствуем ни холода, ни жары. Не боимся утонуть или разбиться, напороться на стило. Но есть ли в этом смысл – не жить, а влачить существование?

Кто-то не выдерживает и срывается. А, сорвавшись, пьют кровь, чтобы умереть. Или делают другие глупости, чтобы уйти на Небесный тракт.

Мы – потомки драконов, прямые, с уникальными способностями, их лучшая версия, небывалый эксперимент и гордость. Первые, кого сотворили драконы на Зеоссе. Огромный, небывалый по мощи род.

Так получилось – наши предки вымерли в одночасье, все до единого. И тогда прародитель дракон, объятый яростью и болью от потери, решил нас воскресить. Ему удалось сделать это. Дерзкий вызов природе. Но мы больше никогда не стали прежними – застряли между жизнью и смертью. Не смогли жить, как прежде. Но взамен получили в довесок иную силу и разные способности.

Кровочмаки не всегда пили кровь, Дара. Много позже, гораздо позже. Кровь для нас не еда, а чистая энергия. Как сладкое, к примеру, или эмоции, энергия солнца или стихий. Но природа, хоть и в состоянии дать много, не так живительна.

Живые существа мощнее. Животные дают кровь. Человек способен утолить жажду кровочмака энергетическими каналами. Сильная боль, ненависть, любовь, радость, триумф, удивление, испуг, смех – всё это даёт нам подпитку и способно продлить жизнь. Или существование – называй, как хочешь.

Геллан вдруг понял, что не только Дара слушает, открыв рот. Все замерли, прислушиваясь к тихому голосу Айбина. Кровочмак продолжал сидеть неподвижно, уставившись куда-то поверх Дариной головы. Слова лились нескончаемым потоком, журчали, как тихий обмелевший ручей. В воздухе витали горечь и боль – осязаемые, тяжёлые, болезненные, как шипы. Айбин шевелил пальцами, перебирая шерсть, и продолжал:

– Сейчас об этом никто не помнит. Забыли. Сами кровочмаки вряд ли помнят те времена, когда восполняли силы не только кровью. Маги, загнав нас в низшую, экономную ипостась, позволяющую разумно использовать энергию и долго не подпитываться, не дали выбора. Только кровь – самый мощный источник. И басни, что кровочмаки – ненасытные существа, испытывающие постоянную жажду, готовые сожрать кого угодно. В этот бред теперь верят и сами кровочмаки.

Сегодня я вспомнил и ощутил вкус другой энергии. Сладкий пончик, купленный Ренном. Ничуть не хуже крови. И небо не разверзлось. И ни одна ловушка не сработала. И пончик я принял из других рук. Не из твоих, Дара.

Дара глухо вскрикнула.

– Ты же мог погибнуть!

Айбин неловко покрутил головой, словно у него затекла шея.

– Я… кажется, плохо соображал тогда. И Ренн почувствовал, что я хочу. Сам пошёл и купил. Я принял, не подумав. Ренн ведь тоже некоторым образом связан со мной после фальшивой печати.

До войны маги и кровочмаки дружили. Мы становились братьями по духу, как две половинки целого. Это позже война вплела нити ненависти, а созданные магами печати навсегда убили всё хорошее, что было между нами. Но «навсегда» слишком сильное слово, как мне кажется. Никогда не бывает навсегда, если не всё ещё потеряно.

Геллан вдруг ощутил грань доверия. Пульс откровения, что сейчас бился в ночи неровными толчками обнажённого кровочмаковского сердца. Очень тихо вокруг, до звона в ушах.

Он видел, как дёрнулась Дара в порыве обнять Айбина, но остановилась, понимая, что кровочмак не готов к жалости. Рядом вздохнул Йалис. Мшист не спал, хоть и делал вид. Раграсс стоял изваянием неподалёку, и билась в его лице горечь, созвучная Айбиновской.

Ночь стирала грани, прятала углы, обнажала скрытые нервы, объединяла и делала ближе. На шаг, на миг, на вечность. Разные и непохожие, они сейчас куда больше понимали друг друга, чем раньше.

Айбин потёр лицо руками. Тонкие красивые пальцы путались в шерсти, словно хотели содрать маску, навечно прилипшую к облику и не дающую рассмотреть самое главное.

– У кровочмаков очень редко рождались дети. Исключительное явление. Почти невозможное, – Айбин почти шептал, голос его срывался, ронял куски бархата болезненными, рваными клочками, как лепестки роз, опалённые неожиданным морозом. – Только от большой любви, и то не всегда.

Настанет день – и не будет больше кровочмаков первородных ни по отцу, ни по матери. Возможно, агонию немного продлят обращённые люди. Такое тоже возможно, хотя… это уже другая кровь, иные способности, новая ветвь, неловко привитая на могучее, но умирающее древо. Но однажды вымрем, исчезнем, растворимся в дорожной пыли Зеосса.

– Я не верю! – Дара упрямо сжала губы. О, Геллан знал это выражение лица. Упрямое, не желающее сдаваться. – Так не должно быть!

Айбин поднял глаза. Насмешка, смешанная с болью.

– Всё когда-то кончается, Дара.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – её несокрушимостью можно убивать. Наповал. – Надо верить. Ведь родился же малыш Гай. Невозможное случилось.

У Айбина заблестели глаза и смягчилось лицо. Преобразилось, будто омытое изнутри светом.

– Невозможное дважды. Невероятное. Хочу услышать историю, что расскажет нам Нотта. Гай не мог появиться на свет никак. Не укладывается в голове.

– Интересно, почему? – Дарино любопытство разделяют все, но молчат, боясь спугнуть небывалое по мощи откровение. – Ты же сказал: от большой любви – вполне?

– Да. При определённых условиях: чтобы зачать ребёнка оба родителя должны быть в истинной ипостаси. У запечатанных в низшей форме нет шансов. Не представляю, как малыш появился на свет. Сорвать две печати и не попасться. Набрать силы, чтобы обратиться и зачать, а потом выносить ребёнка. На это нужно время – столько же, сколько вынашивают детей обычные женщины, здесь нет отличий. Без крови или другой энергии – невозможно. Одни вопросы и нет ответов. Но Гай существует, а значит случилось чудо.

Айбин умолк. Снова стало тихо. Так тихо, что Геллан слышал дыхание каждого из бодрствующих. Дара сверкала глазами и встряхивала головой. Он улыбнулся, поймав отголоски её рваных мыслей.

– Он прав, – тишина разорвалась неожиданно, но только не для него: Геллан ждал, когда очнувшаяся Нотта подаст голос. – Гай – чудо, взошедшее над Зеоссом. Никто не убедит меня в обратном. И я готова отдать жизнь, чтобы защитить его и встать на пути законов, предрассудков, людей и нелюдей – мне всё равно уже нечего терять.

– Никто из нас не потребует от тебя жертв, – проговорил Геллан. Спокойно и весомо, чтобы Нотта почувствовала: он не из тех, кто бросает слова на ветер. – Не для того я тебя спасал. Ты и малыш – под нашей защитой.

– Ты – да, – не сменила напряжённой позы взволнованная девушка. – Но вас много. Все ли смогут принять, понять и не предать?

– Все, – отрезал резко. – Просто поверь в невозможное, как Айбин.

Нотта судорожно перевела дух и опустила плечи.

– Наверное, вы странные. Не знаю, зачем вам это нужно – собирать чужие проблемы, спасать незнакомых женщин и прятать не свои тайны. Вероятно, я сбежала бы от вас при первой возможности. Со временем я научилась быть изворотливой и хитрой. Но я останусь. Доверюсь, насколько могу.

Нотта замолчала, давая понять, что приняла решение.

– И что же заставило тебя изменить мнение? – голос Айбина сочился привычной едкой иронией.

Сребловолосая дева облизала губы и метнула короткий взгляд в кровочмака.

– Небесная. Та, что изменит мир и исчезнет, пожертвовав собою ради равновесия.