Глава 25. Когда приходит завтра

Айбин

Он ждал пробуждения старого друга с вожделением, как порцию свежей горячей крови. Теперь, когда жажда отошла на дальний план, развлечения подобного рода могли дать силу куда большую, чем красная жидкость.

Но его бодрил не возможный приток энергии, а развлечение. Айбин раздувал ноздри, прятал глаза под тяжёлыми веками и крепко сжимал губы, чтобы не выдать себя коварной улыбкой. Вряд ли кто догадывался, какое изысканное блюдо ждёт тех, чьи пути пересекались с философствующим Барком.

Лошади тянули повозки медленно. Холодный воздух колыхался, как завеса, народ поутих и присмирел: усталость обволакивала путников, только любознательный Гай был неутомим. Его звонкий голос и смех будили полусонное пространство и заставляли людей и нелюдей прислушиваться к вороху вопросов, что изрекало дитя без устали.

Гай преображался на глазах.

– За эти дни он словно подрос и позврослел, – доверчиво делилась наблюдениями Нотта. – Я привыкла, что он не меняется, как застывшая капля смолы.

– Не было толчка. Поэтому почти не развивался. Сейчас он получает много больше, чем когда ты поила его кровью. К тому же, у него много впечатлений от новых людей. Он от каждого тянет то, что ему нужно. Кровочмаки растут скачками. Не удивляйся. За год малыш может дотянуть до облика и развития пяти-семилетнего человеческого ребёнка.

Нотта не удивлялась. Смотрела на Айбина с испугом и благоговейным ужасом. В хорошем смысле слова: пока что не могла представить столь быстрый рост Гая, которого считала своим сыном.

– Если такое случится, все поймут, что он… необычный, – певица никак не могла произнести открыто, что мальчик – кровочмак.

– Кто все? – Айбин кривил губы и сверкал глазами. – Не думай, что будет потом. Живи тем, что есть сейчас. И прекрати бегать за ним, как полоумная квока. Не бойся. Мы больше мертвы, чем живы. Ему нужно учиться падать, чувствовать боль, чтобы знать собственные реакции и легко адаптироваться к регенерации. Это у человеческих детёнышей коленки заживают долго. У кровочмаков – почти мгновенно. Даже если он упадёт и свернёт шею, ничего непоправимого не случится.

Он наслаждался, глядя на трясущиеся губы Нотты. Она никак не могла переломить сознание и с упрямством осло продолжала сдувать пылинки с Гая.

– Зачем ты над ней издеваешься? – поинтересовалась Дара, не пряча осуждения. Сопела сердито и метала молнии глазами. – Он для неё – сын, и каждая мать будет тревожиться о собственном ребёнке. Не сможет она привыкнуть к его особенностям, понимаешь? Смотреть равнодушно, как он падает или ранится, не сможет!

– Ну и зря, – ворчал Айбин, чувствуя что-то отдалённо похожее на угрызения совести, которой, как он считал, лишён напрочь. – Я подготавливаю её, чтобы не выла, вдруг что случится.

– Она всё равно будет выть, хоть ты тут костьми ляг. По-моему, тебе доставляет удовольствие ловить её страхи.

Девчонка хорошо била в точку. Даром что никогда лук в руках не держала. Впрочем, этот пробел удачно исправляли Ферайя и Сандр: учили Небесную обращаться с оружием. Какие взгляды кидал на это безобразие Геллан, лучше никому не видеть. Но стакер молчал, а кровочмак снимал сливки с копошащихся в пространстве эмоций. О, это экстаз, пиршество для иссохшего и позабывшего многое тщедушного тела!

Солнце клонилось к тверди, когда очухался Барк. Он вылез из фургона, предоставленного временно в его единоличное пользование, помятый, сонный и злой. Его трясло. Тело ходуном ходило, а горе-философ поджимал разбитые губы, чтобы те не плясали с телом в такт.

– Шаракан, дайте драну, – прохрипел он, не пытаясь даже встать на ноги. Айбин подозревал, что подобное ему пока что не под силу: Барка не просто подтряхивало. У него раскалывалась голова, и болело всё. Колошматили философа от души, живого места не оставили.

– С добрым утром, философ всех времён и народов! – поприветствовала Дара хмурую фигуру. – Драна нет, прости.

– Вижу, слава моя долетела и до забытых дикими богами селений, – передёрнул плечами Барк, пытаясь удержать губы на месте. – Айбингумилергерз, любезнейший, не будешь ли так добр порадовать старого друга жизненно необходимым в данных обстоятельствах лекарством?

– Не буду, – склонил всклокоченную голову кровочмак.

– Образина ты лохматая, а не товарищ! Сморчок кровочмаковский, тварь трусливая! – Барк выговаривал ругательства с истовой горячностью, вкладывая в слова гнев и раздражение. – Не иначе как не обошлось без твоих мерзопакостных лап! Только такие, как ты, смеют обирать беззащитных странствующих философов и лишать их хлеба насущного! Верни дран, прошу тебя по-хорошему!

Кровочмак только ухмылялся и жмурил глаза.

– На вот, поешь, болезный, – протянула миску с едой Росса. – Еда она полезнее будет, чем всякая дрянь.

Барк затряс головой и застонал от боли. Лицо перекосило гримасой страдания. Он быстро сложил руки на груди, чтобы не показать, как трясутся его ладони. Сейчас он вряд ли бы удержал плошку.

– Делаем привал, – скомадовал Геллан. – Отдыхаем, греемся, ужинаем.

Барк продолжал восседать на подножке фургона, как старая больная птица. Да он и так не совсем здоров. Обхватил руками костлявые плечи и, уже не скрываясь, трясся, находясь на грани между бодрствованием и забытьём.

Вокруг сновали люди, переговаривались, смеялись, разжигали костры, но философ ничего того не видел. Возможно, только звуки долетали до его воспалённых мозгов.

Айбин покачал головой.

– Пей! – жёстко приказала Иранна и почти насильно всунула в плотно сжатые губы горлышко склянки. От неожиданности Барк сделал пару глотков, задохнулся и зашёлся в кашле.

– Ты отравить меня вздумала, о, коварная женщина! – взревел он, отталкивая руку муйбы.

– Пей! – не сдалась Иранна и заставила философа сделать ещё пару глотков. Через время трясучка отпустила Барка.

– Пойдём, здесь горячий ключ неподалёку, – позвал его с собою Геллан. – Будем возвращать тебе нормальный облик.

Барк обречённо поплёлся вслед за стакером.

Вернулись они, когда сварился суп и допревала вкусная крупяная каша с мясом. Очень тихий Барк в чистой одежде и молчаливый Геллан.

– Ой, да ты почти хорошенький! – бесхитростно похвалила Барка Дара. Айбин прикрылся рукой, чтобы не рассмеяться вслух. Тарелку Барк так и не взял: руки жили своей жизнью и продолжали трястись, хотя тело от Иранниного пойла успокоилось, а взгляд прояснился.

– Где вы взялись на мою светлую голову? Кажется, я мечтал о смерти от рук прекрасной девы Ханниры. Это ли не замечательный во всех смыслах конец? Я был полон смысла и высшего света, сказал, что хотел и готовился увидеть серебристый знак, указывающий направление к Небесному Тракту.

– Ты был полон драна и умер бы, как червяк, – без идеи и смысла. Для таких заказан путь в место, где обитают почившие великие философы, – не удержался от сарказма Айбин. Барк сверкнул глазами.

– Не можешь удержаться, да? Чтобы не вынуть из меня печень и не клюнуть в темя. Отдай дран, вор. Видишь, плохо мне.

– Хватит ворчать, – неожиданно отозвалась Алеста и присела рядом с Барком. – Сиди смирно, я покормлю тебя, раз уж совсем беда.

– Дикие боги! – осклабился философ и уронил голову на грудь, отчего чистые волосы мягкой волной упали ему на глаза. – Кого я вижу? Матушка вечная пришла покормить несчастного Барка с ложечки? Какая честь! Какая радость!

Алеста ловко заткнула ему рот едой.

– Я тебе не матушка – заруби на своём десять раз сломанном носу.

– Сломаешь ещё раз? – поинтересовался философ и жадно потянулся за следующей ложкой еды. Он хлебал горячий суп с наслаждением, постанывая от удовольствия и от боли в разбитых губах.

– Надо будет – и сломаю, – сурово свела брови Алеста.

– Доброта твоя, матушка, бесконечна, как круг, и вечна, как ты сама. Может, и выпить дашь бедному философу? Чтоб здоровье поправить?

Алеста не ответила и заткнула рот болтуну очередной ложкой с супом.

– Больше тебе выпить здесь не дадут, – припечатал Айбин, позволяя себе наконец-то расплыться в издевательской улыбке. – Привыкай, друг Барк. Твоё завтра уже пришло, и оно, увы, или к счастью, будет очень трезвым.

Философ обречённо вздохнул и закатил глаза.

– Иногда надо уметь проигрывать, – сказал он смиренно. – Иначе я бы никогда не стал философом. Кажется, пора знакомиться? Всегда рад видеть твою мерзкую рожу, Айбингумилергерз. Представь меня, пожалуйста, почтенному обществу.

Барк

Когда-то он поклонялся Старбогу и пережил войну, что изменила Зеосс, – откинула развитие на много шагов назад, стёрла прошлое и вложила другую жизнь в бесконечно меняющиеся ландшафты.

Обирайна обошлась с ним жёстко, посмеялась, и, сложись всё иначе, он бы не отказался пройти другой путь.

Ему удалось избежать времени, когда странствующих философов уничтожали только за то, что они знали правду и, не таясь, пытались рассказать её всем, кто готов был слушать.

В отличие от собратьев, капля магической крови сыграла с ним злую шутку, но зато он остался жив.

– Не спится? – Айбин, как и все кровочмаки, умел появляться бесшумно и неожиданно.

– Хочется надраться, – буркнул раздражённо, прикрывая глаза. Все уже спали, и только он сидел у почти затухшего костра, изредка подбрасывая сучья и грея озябшие ладони. – Тебя тоже он спас, да?

– Ты о ком? – мерзавец спрашивал, хорошо зная, о ком хотел поговорить Барк. Эта нить связывала их в прошлом и свела в настоящем.

– Черрон Дирайя. Непревзойдённый маг, великий глупец, шараканов идеалист, развязавший войну и изменивший Зеосс до неузнаваемости.

– Твой двоюродный брат, что свято верил: перевернув мир, он сделает его лучше.

Барк выдохнул облачко пара и посмотрел в ясное небо, где мерцали яркие звёзды.

– Скажи ещё, что простил его выходку, возвёл на пьедестал и трепетно вспоминаешь его имя, утирая слёзы экзальтированного восторга.

Айбин качает лохматой головой и перебирает пальцами шерсть на груди. Тяжёлые веки, как шоры, скрывают глаза. Если бы не это, Барк бы заметил боль.

– А ты до сих пор злишься? – в голосе Айбина звенит усталость. – За то, что он спас от смерти, оградил от унижений?

– Спас? Оградил? – в голосе Барка столько горечи, что хочется сплюнуть вязкую слюну. – Можно подумать, потом, через две сотни лет, я не прошёл чёрными тропами. Я ведь не меняюсь – ты знаешь.

– Но к тому времени изменился мир. Ушло одно, а то и два поколения людей. Тебя воспринимали как чудака и, судя по тому, что ты до сих пор жив, тебе либо бесконечно везло, либо ни разу не удалось достучаться.

Барк зло передёргивает плечами и кидается в атаку.

– Ты лучше расскажи, каково это – жить столетиями в теле образины и пресмыкаться за глоток крови?

– Непросто. Тяжелее, наверное, чем проспать двести лет, очнуться и, так ничего и не поняв, копить глупую обиду на человека, который давно топчет Небесный Тракт.

Барк издал глухое рычание и пнул полуистлевшее полено так, что полетели искры.

– Молодец, Черрон. Заварил кашу, оставил нас жить, а сам улизнул.

– Смерть не всегда трусость. Думаю, ты должен знать: он погиб от рук кровочмака. А я убил собрата по роду, потому что с Черроном мы были единым целым. Сейчас я думаю: мы остались жить, чтобы пройти долгий путь. Понять. Принять. И постараться изменить мир.

– Ты думаешь, это возможно? – Барк подавил хрип, желая скрыть боль. – Я пытался, честно пытался целых четыреста с лишним лет. Мне было бы проще умереть, наверное. Не раз жалел, что я не простой человек, которому отпущен гораздо меньший срок жизни, а нечто непонятное, застрявшее во времени. Капля магической крови и заклятье Черрона заморозили меня. Вечный мальчик, древний философ. Почти кровочмак, не знающий внешней старости. Зря вы спасли меня.

– Ничто не происходит зря. Скоро ты поймёшь. А теперь спи.

Айбингумилергерз мягко прикасается ко лбу Барка. Мужчина сопротивляется, но ему не справиться с магией первородных. Веки тяжелеют, тело цепенеет.

«Моё завтра пришло» – почему-то бьётся в голове мысль, и он удивляется ей, как чужой незнакомке, что прячет под плащом неожиданную надежду.