Глава 42 Тайный сговор. Дара

От озера прямиком отправилась к Иранне.

– Мне нужна твоя помощь, – бухнула с порога.

Иранна домашняя – другая Иранна. В простом белом платье с широкими рукавами. Босая, точно не жалит её морозный воздух.

Долина не спит, шевелится, звенит вёдрами, лопочет голосами птиц и детей. Растения на Зеоссе почти не боятся ночных заморозков. Под лучами солнца отходят, согреваются, разворачивают листья – и снова лето: зелёное с разноцветными пятнами цветов. Горы близко, здесь нет широких бескрайних полей, зато каждый клочок земли наполнен растениями, ухожен, напоен заботой и вниманием.

Сад Иранны разбит на причудливые геометрические фигуры-многогранники. Похож на лабиринт и супермаркет, где есть всё, но в этом всём разбирается только она и никто больше. Здесь хорошо дышится и легко говорить.

Муйба стоит посреди пёстрой грядки, руки испачканы в земле, в бровях – вопрос.

– Я хочу остаться у тебя на несколько дней.

– Опять удрала? – Иранна спрашивает буднично, словно чаю предлагает выпить.

– Ага. – я и чувство вины, я и совесть несовместимы в определённых ситуациях.

– Геллан будет злиться.

– Ну, вот чтобы не злился, помоги мне.

Она смотрит на меня пристально, пытаясь понять или увидеть. Делаю честные глаза.

– Что заставляет тебя бегать, Дара?

Хотелось соврать, но передумала: с Иранной такие номера не проходят.

– Это… не моя тайна. Но я хочу быть здесь и не бегать от Геллана. А по-другому не получится. Кстати, у нас теперь пятнадцать мерцателей, – пытаюсь перевести разговор на другое. Но Иранна на уловки не ведётся.

– А взамен?

Ого, настоящая торговка-вымогатель! Я растерялась.

– Взамен?.. Ну, хочешь, помогу тебе в саду. Или полы вымою.

Она переступает с ноги на ногу, стряхивает землю с рук.

– Будешь ходить на занятия и делать, что скажу. Без вопросов и увёрток.

Я обречённо кивнула. Всё лучше, чем врать Геллану.

– Моё укрывательство спасёт ненадолго, – предупреждает Иранна.

Как будто я не понимаю.

– Ну и пусть. Несколько дней без надзора стоят того.

– Он заботится о тебе. По-своему, как может; привык отвечать за тех, кто рядом. Если что-то случается, винит себя во всех бедах, хотя может в этом и не признаваться.

Срываю с грядки зелёные листочки, мну их в руках, нюхаю. Похоже на мяту – такой же прохладный запах, смешанный ещё с чем-то.

– Что суждено, от того не убежишь. Будет Геллан рядом или нет – не имеет значения. Ты же это понимаешь?

– Что-то меня напрягает в твоей настойчивости.

– Ничего не случится, – твёрдо говорю я. – И, кстати, кота зовут Сильвэй.

Брови Иранны вспорхнули, застыли, а затем радостно потеплели глаза.

– Тебе удалось. Они… породнились?

– Да всё, как положено: кровь, любовь, глаза в глаза, – заверила я, радуясь, что Иранна перестала копать под меня яму. – и четырнадцать маленьких мерцателей сегодня ночью. Четырнадцать розовых голых крысёныша. Жизнь налаживается – определённо. А сейчас она резко разладится, – мрачно добавляю, прислушиваясь к приближающемуся топоту копыт.

– Не бойся. Геллан не кусается, – лицо у Иранны довольное и предвкушающее, словно она всё же ждёт, что разозлённый Геллан превратится в шершня и покусает меня.

Он ворвался бело-чёрной молнией – чёрный всадник на белом коне. Золотые кудри стеной. Ледяная синь глаз из-под тёмных ресниц. Довольная белая морда Сильвэя из седельной чёрной сумки.

Савр радостно ржёт, машет вислыми спаниельными ушами, тянется тёплой мордой к моим ладоням.

– Я не могла уснуть, – скороговоркой пытаюсь отделаться от тягостных вопросов, но черно-белый рыцарь только кивает.

Мне даже глаза захотелось протереть. Потом поняла: они с Иранной разговаривают молча. Мда. Не понятно, о чём речь и что Иранна ему говорит.

– Я не сержусь. Оставайся, – спокойный голос обволакивает мягко, как вата хрустальную вазу. Заботливо, тошнотворно-участливо, но я стараюсь не заморачиваться на нюансах, хотя где-то внутри как-то нехорошо ёкает. Слишком уж он приторный и неестественно добрый.

– Сильвэй! – коротко командует каменный гость.

Кот, успевший вылезти из сумки, потереться о наши с Иранной ноги и поваляться на влажной грядке, деловито отряхивается, подбегает к Савру и одним прыжком заскакивает в сумку. У меня дух захватывает: акробатический номер без всяких дрессировок! Геллан разворачивает коня и уносится прочь. Морда Сильвея довольно щурится из сумы.

– Что ты ему сказала? – подозрительно спрашиваю у Иранны.

– Что у тебя девичье недомогание. Чтобы тебя выгородить, не пришлось и лгать.

Несколько мгновений тупо смотрю на безмятежное Ираннино лицо.

– Девичье… что?! – машинально переспрашиваю и вспыхиваю, когда понимаю, о чём речь.

– У-у-у-у-у! – рычу беспомощно, закрыв лицо руками. Щёки полыхают костром. – Ты ничего другого не могла придумать?!

– Зачем? – возражает Иранна. – Любая другая причина для него могла стать поводом остаться в долине. Не считай уж Геллана совсем дураком.

– Я не привыкла, чтобы это выставляли напоказ! – злюсь от бессилия, и меня аж подбрасывает: в ушах стоит его заботливый голос, а перед глазами – тошнотворное участие во взгляде.

– Это ни для кого здесь не секрет. И для него тоже, если захочет увидеть.

Иранну не прошибёшь. По инерции хочется спорить, но к саду начинают стягиваться детишки. Вон и Мила замаячила сзади – сияющая и улыбчивая. Видать, на крысёнышей мерцательных насмотрелась.

– Не стой столбом, Дара, – ласково говорит Иранна. – Располагайся поудобнее. С сегодняшнего дня ты моя ученица.

Выцарапать бы ей глаза! Помогла, называется. Знала бы, сама придумала, как выкрутиться. Но дело сделано: я избавилась от надзора Геллана и стала добровольной узницей коварной интриганки.

– Не злись, – облизывается, как кошка, – мозг надо тренировать, умения оттачивать. Знания никого ещё не убили. Я уверена: тебе понравится учиться.

Я бы поспорила, но смысл? Мышеловка захлопнулась, и вместо того чтобы ломать зубы о железные прутья, лучше съесть приманку-сыр. Раз уж так пришлось.

Мы с Милой заняли оборонительную позицию и принялись ждать. Но Иранна, казалось, забыла о нашем существовании, а как только расслабились, она нас поймала. Для детишек урок закончился, а нам муйба всучила по миске с какой-то ерундой, по песту в руки и повелительным жестом приказала работать.

– Яяя боюсь, – жалко промымрила Мила, с несчастным видом разглядывая содержимое каменной плошки. – Выглядит неее так, как в тот раз.

– Не трусь, – лениво подбодрила я, начиная долбить пестом содержимое своей миски. – Мне так вообще по барабану. Ну не выйдет ничего – и что? Никто нас не убьет. Сиди, три по стенкам и не думай ни о чём. Подумаешь. Может, она вообще ничего от нас не ждёт. Просто травы заставила дробить для снадобий или отваров. Кто-то ж должен ей помогать?

Мила успокоилась и начала постукивать пестом за мною вслед. А меня так и подмывало сделать какую-нибудь пакость.

– А хочешь, перемешаем наши миски?

У Милы чуть глаза не выпали от подобного святотатства. Она так прижала к себе свою лохань, что мне на миг стало её жаль.

– Ннеет. Вдруг лекарство…

Об этом я не подумала.

– Ну давай обменяемся. Ты моё потрёшь, я – твоё.

Отрицательно заплясали кудряшки. Пальцы девчонки аж побелели от натуги – так крепко вцепилась она в пестик.

– Ладно, не хочешь, как хочешь. Это я так, чтобы скучно не было.

Зря куражилась: Иранна следила за нами взором василиска не пойми откуда. Как только мы растёрли содержимое мисок в пыль, она вынырнула, осмотрела плоды нашего непосильного труда, плеснула жидкости из разных чашек и опять куда-то удалилась.

– Вот тоска-то, – бурчала я.

Рука начала неметь и отваливаться. У Милы так ходуном ходила – ей тяжелее: руки тонкие, как прутики, слабые, дрожат от напряжения. В какой-то момент я поняла, что сижу, замерев, по инерции кружа пестом по миске, а сама смотрю на Милу. Девчонка будто отключилась от мира, но я не посмела её окликнуть. Да и не смогла бы, наверное. Воздух вокруг неё, казалось, сгустился и завибрировал. В миске что-то булькало, но я глядела только на тёмную голову, влажные кудряшки, и никакая сила не могла вырвать меня из созерцания. Не знаю, сколько это длилось. Может, минуту, а может, вечность.

Мила подняла лицо. Бледная кожа, заострившиеся черты, тоненький носик и огромные глаза. Желтые, с вертикальным зрачком. Погруженные куда-то глубоко и в то же время – в меня. Взгляд, который не вынести и не пересмотреть.

Кажется, я вскрикнула и зажмурилась. В лицо пыхнуло жаром. Чьи-то руки резко вырвали из сжатых пальцев миску и отшвырнули прочь. Меня трясёт, трясёт, трясёт… Я закрываю лицо руками. Чувствую, как крошатся опалённые брови.

– Молодец, огненная девочка, – слышу слишком спокойный голос Иранны.

Открываю глаза. Моя миска, полыхая костром до небес, валяется на черной земле в отдалении. Мила сидит рядом и виновато улыбается. Её посудина плещется золотом – жидким, изменчивым, как Жерель. Вертикальной черты только не хватает для полного сходства.

– Ну тебя в пень, с твоими экспериментами! – выкрикиваю в сердцах. – Я бы и так сказала, что моя стихия – огонь!

Иранна улыбается, как Джоконда, и забирает из рук Милы миску. Подносит её к лицу, принюхиваясь.

– Краска, – говорит удовлетворённо.

Ещё немного – и заурчит, как довольная жизнью кошка.

– Я горжусь вами, девочки.

Уходит к дому, а мы остаёмся сидеть, как привязанные. Я смотрю на огонь, что продолжает гореть ярко и высоко.

– Ииспугалась? – спрашивает Мила шёпотом.

– Не знаю. Растерялась, наверное.

Мила хихикает:

– Она хитрая, Иранна. Беез тебя ничего не получилось бы.

«А она почти не заикается», – думаю машинально и недоверчиво пожимаю плечами.

– Правда. Там, – Мила делает жест в сторону дома, – и твоя энергия. Я чувствовала… как вливалась.

– Что здесь происходит?

Это Геллан появился в саду. Вовремя.

– Да вот, костры разводим, песни поём.

Я забрасываю ногу на ногу и стараюсь говорить скучающе-небрежно, будто сидим на завалинке и семечки щёлкаем.

– Вы… в порядке? – спрашивает и переводит взгляд с меня на сестру и обратно.

Интересно, если я пожалуюсь на Иранну, он достанет меч?..

– Дара.

Брови сведены. В глазах – укоризна. Вот чёрт. Надо бубенчик в косу вплести, чтобы отгонять мысли. Забываю, что Геллан слышит.

– Не обращай внимания, – брызгаюсь ядом, не сдержавшись, – это эээ… девичьи недомогания, гормоны всякие, нервы.

Что-то тяжёлое плюхается на колени. Вздрогнула, но не взвизгнула.

– Сильвэй, кожа да кости, а такой тяжелый!

Кот трётся большой башкой и мурлычит. Я перебираю пальцами волнистое белое руно. Мила улыбается.

– Уже знаешь, да?..

Девчонка кивает в ответ:

– Ты была права. Про сорокоша.

Ещё бы. Может, хоть теперь станут верить мне больше. Геллан чуть расслабился. У него совершенно другие глаза, когда смотрит на кота. А день назад хотел вышвырнуть.

Иранна выходит на крыльцо. Они опять о чем-то мысленно шепчутся с минуту.

– Пойдём, Мила, – мягко говорит пуленепробиваемый братец, а я невольно думаю, что не такой уж он и сухарь.