Глава 43 Всё тайное становится явным. Дара

Три дня. У нас было три восхитительных, полных радости и счастья дня.

Спалось у Иранны, как в сказке. Вспоминалась избушка на курьих ножках: маленькая, но вместительная, словно внутри – другое измерение пространства. Три крохотные комнатки: кухонька с очагом, утварью, огромным столом и полками, забитыми разными склянками; спаленка с сундуками, коробочками и узкой лежанкой, где ночевала я; помещение попросторнее со шкафом-шифоньером, пузатым кривоногим комодом и кроватью с резным изголовьем – Ираннино жилище. А поверх всего – крепкий травяной дух, от которого голова в пляс, нос в свербёж, а душа из груди вон, но не хочется ничего менять: всё нравится, ничто не раздражает. Стены увешаны пучками и пучочками трав, сухими гроздьями ягод. Каждый свободный уголок завален сохнущими листьями, корешками, стеблями. Настоящая ведьмина берлога.

Мне казалось, что живу здесь сто лет – никакого дискомфорта. Вечером по очереди мылись в большой лохани, Иранна неспешно расчесывала мои волосы до электрического треска, затем принималась водить гребешком по своей, сливового цвета, гриве – пышной и густой, как меховая шапка. Волосы её стояли нимбом и едва касались гладких плеч. Муйба любила белый цвет – пронзительный и чистый, до хруста и рези в глазах, но прятала белоснежное бельё под более практичными по цвету блузками и юбками.

Меня распирало поговорить «за жизнь», но Иранна больше слушала, чем распространялась о себе. Не хотела говорить о прошлом, а мне мечталось хоть глазком заглянуть туда, за плотно закрытые двери, но все мои хитрые ходы разбивались о прочную кладку муйбиного молчания. Она делилась только тем, что считала нужным – ни на миллиметр больше.

Так я и засыпала – под своё бормотание и ворчливый огонь в очаге. Просыпалась рано – в серых сумерках, и, собрав вещи, выходила, крадучись, на улицу. Спала Иранна или уже бодрствовала – не знаю. Догадывалась ли, куда я бегаю, – не ведаю. Мне достаточно было, что она ни о чём не расспрашивала, не следила, давая мне волю.

Пританцовывая и дрожа от холода, я спешно натягивала одёжки в тесном сарайчике, где мирно ютились Ушан и Прынь, седлала своего старичка и отправлялась к озеру.

Дирмарр ждал меня. Всегда на одном и том же месте. Топорщился гребнями, расплывался по белому песку несуразной кляксой – неуклюжее грязное страшилище. Но стоило ему изогнуться шеей и повернуть морду, как происходило волшебство: исчезала толстая расплывшаяся туша – появлялся зеленоглазый очаровательный демон. Узкая лисья морда, чуткий нос с подрагивающими ноздрями, по-собачьи острые уши, встающие торчком, как только его что-то настораживало, удивляло, злило, раздражало. И эта шея, о, эта шея! Царственная, грациозная, говорящая, подвижная, как плеть, не имеющая костей, а только опасный хлыст, готовый в любую секунду превратиться в смертельное оружие.

Я не боялась его больше. Совсем. Словно перешла какую-то черту, когда сказала, что он – моя семья. Драко мог пыхтеть и ворчать, рычать и замораживать неподвижным взглядом, но все эти маневры воспринимались как ритуал, необходимый для игры, правила которой мы писали сами.

– Димон, ты не романтик, а скряга с бриллиантами вместо мозгов. Что за блажь плеваться драгоценностями, рычать на людей и прятать сокровища, упавшие на землю?

– Глупая Дара, – показывал он острые зубы, – я прячу камни, чтобы меня не нашли и не убили. Но оставляю изредка кое-что – пусть радуются. Малоссть, самую малосссть… Как песчинки земли, слёзы озера.

– Зачем тебя убивать? – недоумевала я. – Ты же как дойная корова: от мёртвой туши не будет молока. Проще задабривать тебя и подставлять ладони под сверкающий водопад.

Дирмарр смотрел на меня из-под тяжелых век, брезгливо дёргал крыльями носа и многозначительно молчал. Он знал что-то, чего не знала я, но делиться откровениями не спешил.

– Нет, ты всё же подумай. Я бы на твоём месте заделалась местным божком – пусть бы аборигены носили скромные подношения к алтарю, а взамен одаривала бы их солнечными камнями по праздникам. Раз в году, например, чтобы не расслаблялись.

– Будь на своём месте, Дара. И никогда не примеряй чужие роли, – холодно обрывал Димон мои фантазии и резко бил хвостом, давая понять, чтобы я не зарывалась.

В первый же день он показал мне спрятанный в скалах грот, где бил тёплый источник – белый, как молоко, от пузырьков.

– А давай я тебя искупаю? – предложила, ни на что не надеясь.

Но Дирмарр будто ждал моих слов. Неуклюже забрался в воду, прикрывая глаза от наслаждения. Я нарвала гибких веток и, как могла, сплела подобие мочалки. Взгромоздилась на дракоящера сверху и, пыхтя, высунув от напряжения язык, драила его грязную шкуру. Чешуйку за чешуйкой. Вода мыльно пенилась под ладонями, грязь сходила легко, как со стекла. Чешуя влажно блестела медной рыжью, отдавала червлёным золотом, пропуская зелёные вкрапления.

– Йуху! Какой ты красивый! – орала я в восхищении, любуясь, как солнце пускает пушистых солнечных зайчиков на отвоёванных от грязи местах.

Я тёрла его до тусклого блеска белым песком, а Димон только довольно фыркал и тряс лисьей мордой, стряхивая капли с кустистых бровей.

– Ты рыжий-рыжий, мой замечательный Димон!

Он поглядывал на меня свысока, позволяя дурачиться. Не к лицу ему спорить с глупой девчонкой – пусть повеселится. Но я знала: хитрый драко ловит каждый миг, чтобы спрятать богатство, в котором очень нуждался, но не хотел признаваться.

После помывки Дирмарр перестал казаться бесформенной тушей – обрёл формы, будто вместе с грязью отвалились ненужные запчасти, делающие его уродливой студенистой медузой.

Время летело незаметно – я уходила на мубины уроки, вела себя покладисто, старательно выполняя Ираннины задания. Рядом раскрывалась Мила – из неё сыпались чудеса, как из дырявого мешка. У меня ничего не выходило, но я не огорчалась, понимая, что выполнила свою миссию катализатора для Милы. В этом и заключался коварный Ираннин расчёт. Ну, и заодно мне в голову втолочь чего-нибудь.

Геллан педантично появлялся, когда сопровождал Милу на уроки и забирал домой. Мы почти не общались. Я не избегала его, но тщательно следила, чтобы не подумать или не ляпнуть лишнего. Он вёл себя ровно, без повышенного внимания, словно я одна из деревенских девчонок. Расспрашивал Иранну о Милиных успехах и ни разу – о моих. А я не могла понять, радует это меня или огорчает.

На следующий день по дороге на озеро я нарвала цветов, похожих на наши бархатцы: лепестки, яркие, как осень, но мясистее, толще и твёрже, как восковые.

– Принесла тебе букетик, – прощебетала, присаживаясь рядом.

Прислоняюсь к тёплому боку, перебирая растения. Димон как печка: морозным утром. Когда коченеют пальцы, нет ничего лучше, чем сидеть под боком у дракоящера.

– Вот, смотри, какие красивые, – протягиваю руку почти к дракоящерскому носу. – Это тебе.

Димон коротко кашляет и осторожно осыпает букет алмазной пылью.

– Ээээ… – не знаю, радоваться или огорчаться. – Ты считаешь, так лучше? Тебе больше нравится, когда они блестят?

– А тебе? – спрашивает, прижмуривая левый глаз. Шея превращается в знак вопроса.

– Вообще-то я тебе цветы подарила, – вздыхаю, поворачивая их то так, то эдак. – По-моему, они и без блеска чудо как хороши. А теперь неживые какие-то.

– Зато не завянут, – кажется, он горд собой.

– Что же ты жрешь, раз плюешься камнями?

Дирмарр смотрит на меня свысока и скалит зубы, не собираясь отвечать.

– Эх, такой букет испортил, – вздыхаю и с сожалением, кладу цветы на песок.

– Женщины… вам не угодишшь.

– Что ты понимаешь в женщинах, бестолочь? – возражаю, поглядывая на одинокий букетик, запечатанный блестящей пылью.

– Изменчивые, – клеймит ворчливо.

– Многогранные, – возражаю из желания позлить, но толстокожесть – это черта характера, а не крепость шкуры. Димона не пронять такой малостью.

– Не замечаете того, что есть, и видите то, чего нет.

Я даже зависла: с таким подтекстом он выдал этот перл. Наверное, я чего-то не досмотрела в тонкой дракоящерской душе.

– Ты старший – тебе виднее, – соглашаюсь покладисто и, неожиданно для самой себя, чмокаю Дирмарра в нос.

И был день третий – с влажным туманом, плотным, как сыр, жадным, как обжора. Он прятал в необъятную пасть долину и покушался на ноги: бредёшь в белёсом киселе и рискуешь заблудиться. Хорошо, что у животных есть нечто, вернее зрения: Ушан довёз бы меня к озеру даже с завязанными глазами.

– В такие дни хорошо играть в прятки, совершать преступления и пить какао с молоком, греясь у очага.

Димон, не оборачиваясь, слегка шевелит ушами.

– Зато почти тепло! – радуюсь, но прислоняюсь к тёплой чешуе.

Интересно: он впитывает жар солнца и постепенно остывает или внутри у него полыхает ядерный реактор?..

– Глупая Дара, – ворчит Димон, и я чувствую вибрацию его туши.

– Глупая, умная… ничего не значащие слова. Скоро мы едем на ярмарку. Торговать и спасать Долину.

– Кхе-кххрррр, – то ли кашляет, то ли усмехается, – блуждающая больше не придёт в Верхолётную.

Настораживаясь, делаю стойку, как охотничья собака:

– Откуда знаешь?..

Дирмарр, как всегда в таких случаях, молчит. Театральный лицедей, тянущий триумфальную паузу до бесконечности.

– В любом случае, лучше перестраховаться. Доверяй, но проверяй, кашу маслом не испортишь, не будь наивен, когда не уверен.

Что-то меня на народное творчество потянуло, хотя последняя фраза – шедевр не из той оперы.

– Барахтайтесь. Стрела запущена.

И такой он весь загадочно-оракульный, что хочется пнуть его от души под зад, чтоб перестал выделываться! Но Димон – друг, приходится терпеть его причуды.

– Что-то ты весь из себя такой добрый, прям слезу вышибает от умиления.

Дирмарр тяжело вздыхает, изворачивается шеей и тыкается мордой в мою макушку. Видать, я должна растаять и растечься лужей от счастья. Но сарказма хватает лишь на бледную мысль – на самом деле я действительно таю. Мне хорошо.

– Иранна жесткая и скрытная, – ябедничаю, – мы для неё куклы на верёвочках. Дёргает и смотрит, что получится.

– Слепые.

– А она? – замираю, ожидая очередной бесконечной паузы, но надеясь на ответ.

– А она видит и чувствует.

Тру переносицу и кусаю губы. Ничего не понятно, но расспрашивать подробнее не стоит.

– Туман рассеивается, скоро будет солнце.

Светило и впрямь тянет лучи – размазанные, но крепкие: прорвали туманную оборону, и ничто их не остановит.

– Хватит сидеть, в статуи превращаться. Время заняться спортом, побегать, а то ты форму теряешь.

Дирмарр оглядывает себя. Взгляд у него такой, словно ищет второй хвост. Ну да, он думает, что идеален.

– Спорим, не поймаешь меня? – подначиваю и срываюсь с места.

Димон фыркает и вразвалку устремляется вслед. Неповоротливо-неуклюжий, толстолапый, хвост волочется по песку дохлой змеёй.

– Ну же, шевелись!

Он делает коварный выпад, но я, смеясь, уклоняюсь и бегу вперёд. Его заносит на поворотах, Дирмарр скребёт лапами по песку, извивается шеей, режет воздух обрубками крыльев.

– Это тебе не камнями плеваться! – куражусь и визжу от восторга.

Ноги увязают в белом песке. Драко входит во вкус: рычит грозно и устращающе. Рёв сотрясает воздух. Я ору от души, делая вид, что напугана.

В какой-то миг всё изменилось. Беспечная возня перестала быть игрой. Он ощетинился гребнями, хлёстко ударил хвостом – так, что песок – вдрызг белыми комьями; изо рта повалил пар, а уши прижались к голове стрелками, как у кота.

Я замерла испуганным кроликом. Застыла, как мелкий суслик перед мордой кровожадной лисы. Оцепенела до ступора, когда не пошевелить ни рукой, ни ногой. В такой момент легче умереть – без сопротивления и почти без страха.

Я ошиблась, считая, что Дирмарр – животное неповоротливое и неуклюжее. Он умел двигаться, как ртуть – молниеносно, опасно, грациозно. Исчезал, растворяясь в воздухе, и появлялся в другом месте, как рыжий призрак. Глазами не уловить движений, умом не понять стратегии.

Справившись с ватными ногами, я помчалась. Так быстро, как, наверное, не умела никогда. Вклинилась в поднятый вихрь песчинок, споткнувшись, перевернулась в воздухе, открыла рот и заверещала до давления в барабанных перепонках. Дрогнуло небо, отражая мой непрекращающийся визг. Поплыл мир от слёз, выступивших на глазах.

Визжала, сколько могла. Вопила, пока хватало воздуха в лёгких. Две фигуры наконец-то замерли. Одна позади меня, вторая – впереди.

– Вы! Оба! Прекратили! – лаяла истерично, отрывисто, взахлёб.

Рыжий Дирмарр сзади. Чёрно-белый Геллан с мечом – почти перед носом. Я вижу с упавшими внутрь глазами искажённое лицо – белое-белое, как хрустящее бельё Иранны. Костяшки пальцев – белые-белые, как омытые веками черепа.

Под ногами шипит, плюётся, завывает дурным голосом Сильвэй. Уши прижаты, шерсть – торчком. Он похож на облезлого белого ежа.

– Не тронь! – кричу Дирмарру и веду в его сторону раскрытой ладонью.

– Замри! Мы играли! – воплю Геллану и протягиваю к нему вторую руку.

Но Геллан продолжает двигаться. По инерции, не слыша и не видя. Кто сидит внутри него?.. Что он видит там, в глубине себя?..

– Геллан! Геллан! – ору, как сумасшедшая и пытаюсь ладонью остановить острый меч.

Всхлипываю от боли: всего лишь лёгкое касание, почти невесомое, а ладонь обжигает огнём. Узкая красная полоска набухает кровью, что капает на белый-белый песок… Но это приводит его в чувство. Кровь стоила того. Смотрит на меня чёрными глазами, по лицу проходит судорога. С силой вгоняет меч в песок. Больше, чем наполовину.

– Отойди, Дара. Прошу тебя, отойди, – бормочет, пытаясь закрыть меня собою.

Голос его дрожит, но это не страх перед Дирмарром. Даже безоружный Геллан пытается меня защитить. Я всхлипываю и вцепляюсь в него мертвой хваткой.

– Он ничего не сделает, Геллан.

Дирмарр стоит как изваяние – грозное рыже-золотое божество с гордо вскинутой узкой мордой. Два изумруда из-под тяжелых век смотрят неподвижно, свысока, презрительно. Лёгкий пар вырывается из ноздрей. Пасть раскрывается, обнажая острые кинжалы зубов. Дракоящер поводит шеей, словно ему что-то мешает, и с силой плюется. Россыпь острых блестящих камней с тяжёлым плюхом зарывается вглубь, поднимая в воздух фонтаны белых песчинок.

Одним движением Геллан сбивает меня с ног и накрывает собой, не понимая, что ни один камень не коснётся нас.

– Он уже всё сделал, Дара, – шепчут бледные губы, и я чувствую, как тяжелеет его тело.

– Геллан, – испуганно хриплю и провожу дрожащей рукой по гладкой щеке.

Но он уже не здесь.

Подвывая, выползаю из-под него и ощупываю здоровой рукой тело.

– Ты что наделал? – плачу навзрыд. – Зачем ты его убил?!

Дирмарр возмущенно давится шипением, хрипением, издаёт фыркающе-рычащие звуки, на миг потеряв дар речи.

– Я?! – наконец ревёт драко, хлеща песок хвостом, извиваясь шеей и подрагивая всей тушей. Рыжие лохматые брови готовы выпрыгнуть из морды и упасть на песок. – Да он в обмороке от страха!

– Геллан?! – я даже рыдать перестала, настолько дурацким кажется мне это заявление.

Осторожно переворачиваю своего защитника лицом кверху. Он бледен, кожа влажная. Я вижу, как из-под приоткрытых век быстро-быстро движутся глаза. Геллан жив. И, наверное, это действительно обморок… только не от страха. Беспамятство.

– Убери сорокоша! – ревёт Димон, неловко взмахивая крыльями и подёргивая лапами.

Если бы не трагизм ситуации, я б рассмеялась: кот, не раздумывая нападал на дракоящера, понимая, что может умереть. М-да. Это вам не пёсоглавы, поджавшие хвост от какого-то там кольцеглота. Вот она, безграничная преданность.

– Сильвэй, – зову кота, но он не слушается.

Вздыхаю и пытаюсь взять его на руки. Сорокош совершенно обезумел, скалит на меня клыки, кусается и царапается. Вою от боли и хватаю кота за загривок. Болтающаяся бело-лохматая тряпка извивается и машет растопыренными лапами. Когти как ятаганы.

– Успокойся! – бросаю его на грудь Геллана. – Он жив, дурень!

Кош, жалобно мяукнув втягивает воздух, поводит золотистым носом, припадает головой к груди бездыханного тела, судорожно выдыхает и начинает шершавым языком водить по лицу Геллана.

– Фуф… заварили кашу…

Я без сил падаю на песок и ощупываю ладонь. Ерунда, кожу только разрезало. Даже кровь почти не идёт. Рукам досталось: царапины, укусы.

Срываюсь с места и бегу к озеру. Пытаюсь в ладонях принести воды. Плещу в лицо Геллану. Затем от души брызгаю со рта. Веки дрогнули, Геллан вздохнул. Слава Богу.

– Жив? – спрашиваю не пойми зачем.

Он молчит. Медленно садится. Смотрит на Димона. Во взгляде – ненависть… будь это яд – убил бы за секунду.

– Ты знаешь, кто он? – спрашивает, не отрывая глаз от дракоящера.

– Д-димон, – выдаю растерянно. – То есть Дирмарр.

– Дракоящер, убивающий дыханием. Он убивает, Дара. Всегда убивает, превращая человека в блестящую мёртвую куклу.

– Неправда! – горячо защищаю Димона. – Он не такой!

По лицу Геллана проходит судорога.

– Такой. Он такой. Убивает. Не спрашивая, не задавая вопросов, не давая шанса убежать или скрыться. Тупое, злобное создание.

– Димон! Что ты молчишь?! – кричу, не желая слушать злые слова.

Это не Геллан, он не может говорить так! Добрый, терпеливый, занудный Геллан, готовый понять всех и вся, закрыть собою и уберечь.

Дирмарр брезгливо дёргает носом.

– Он не слышит меня, Дара.

– Что, совсем?.. – теряюсь я.

Геллан с трудом отрывает взгляд от дракоящера и смотрит на меня.

– Ты говоришь… с этим?..

Слава те, Господи. Кажется, до него начало доходить.

– Ну да! Разговариваю! И никакой он не тупой! И не убийца! Врёшь ты всё!

Геллан снова меняется в лице.

– Ты спрашивала. – он проводит рукой по обезображенной щеке. – Откуда. Спроси у него, если драко и впрямь разумен. Пусть скажет, откуда.

Снова жест по обезображивающей жуткой вмятине.

– И это, – Геллан срывает перчатку с руки. – И это, – рвёт ворот, обнажая плечо в страшных шрамах. – И дальше… ты видела.

Я смотрю на Дирмарра остановившимся взглядом.

– Димон… скажи, что это неправда… пожалуйста…

Дракоящер молчит. Только шея поднимается гордо, застывая величественно и… страшно. Это правда. Я понимаю без слов.

– Так получилось, Дара, – говорит медленно. Не оправдываясь, не пытаясь казаться лучше.

– Геллан сказал правду?.. Про убивающего дыханием?..

– Да. – впечатал в сердце кол – не вдохнуть, не избавиться.

– Зачем?.. Ты же добрый, Димон…

Он взмахивает крыльями, словно пытаясь избавиться от раздражения и молчит. Долго, как в театре.

– Тебе не понять, Дара. У каждого своё место, помнишь?..

Я опускаю голову. Мир рушится, привычное меняет цвет. Как увязать в себе рыжего добряка Димона и убивающего дыханием Дирмарра?..

Геллан больно сжимает мою руку.

– Я должен убить его, понимаешь?.. Чтобы больше никто и никогда не превратился в мёртвую куклу, начинённую солнечными камнями.

Дирмар клокочет горлом, кашляет и давится звуками:

– Кхрррр-кха-кхарррр-фшшшссс.

Смеётся?.. Я уже ничего не понимаю.

– Хочу, чтобы он меня услышал, – говорит дракоящер повелительно.

– Говори… я скажу…

– Неееет, – драко веселится и мотает головой. – Он услышит. И поймёт.

– А как?.. – в голове – сотни труб и окрошка с веточками петрушки, прилипшей к мозгам.

– Сорокош. Помоги.

Где-то внутри тянется ниточка. Я просто иду за ней, как за волшебным клубком. Протягиваю руку к коту. Крепко обхватываю пальцами морду. Кот не сопротивляется. Замирает. Второй рукой тянусь к Геллану. Кладу ладонь на его влажный холодный лоб. Слышу, как звенит воздух, ловлю голубую дугу телом, задыхаюсь. Меня отшвыривает в сторону. Еду задницей по песку, взрыхливая его ступнями. Недалеко, всего на метр.

Дирмарр смотрит Геллану в глаза. Долго, внимательно, холодно.

– Мне жаль, – говорит медленно, четко, без шипения и лишних звуков. – Жаль, что случилось между нами. Прошу прощения только за это. Ты подошёл слишком близко. У каждого своя задача в жизни, не правда ли?.. Моя – убивать тех, кто подходит слишком близко и не имеет на это права.

Я вижу, как дёргается Геллан. Он слышит, но молчит.

– Ты так ничего и не понял, мальчишка. Я мог убить тебя. И тогда, и сейчас. Но не сделал этого. Не потому что пожалел, нет. Рождённый убивать, умру в одиночестве, оставшись замком, от которого, наверное, так и не найдётся ключа. Я увидел тебя, но поздно. Кое-что отнял, но и дал взамен. Как компенсацию за… ошибку.

Геллан стремительно вскакивает на ноги. Так умеет делать только он – быстрый, собранный, опасный воин.

– Дал?.. Не убил?.. – в голосе горечь.

Он сжимает кулаки – тонкий, как лезвие. Безоружный, но не беззащитный. Я вижу, как нарастает сила, как дрожит от напряжения тело. Геллан выдыхает воздух толчком – и песок покрывается голубой стынью, острыми кристаллами, глыбами ощерившихся пиков-льдин, что сияют на солнце холодно, красиво, но мёртво.

Дирмарр исчезает и появляется сбоку, вне зоны опасности.

– Кх-кх-кхрррр – смеётся, скалит зубы. – Молодец, мальчик!

Лёгкий пар вырывается из открытой пасти, дракоящер изгибает шею и с силой выплёвывает воздух. Точно так, как Геллан минуту назад. На песке вырастают острые солнечные камни-бриллианты, слепящие до слёз.

– Почти нет разницы. Лишь сила стихий, малышшш. Сила Земли против силы Воздуха. Я пробудил тебя, пробудил твой дар, который мог никогда не вырваться наружу. Через боль и страдания, через беспамятство и муку – ты выжил. И стал другим. Ты долго сопротивлялся, но принял силу. Не до конца раскрылся, но ещё не поздно. Сорокош – ещё один шаг. Просто иди и бери. И однажды станешь тем, кем должен.

Я смотрела во все глаза. Слушала. И не понимала. Но, кажется, понял Геллан.

Он провёл рукой по лбу, словно очнулся.

– Думаешь, это равноценная плата за инакость?..

– Думаю, у каждого свой путь. Дара!

На полусогнутых ногах я подбежала к Димону. Погладила рыжую чешую ладонью. Тёплый, как печка…

– Не уходи, пожалуйста…

Он склоняет голову и дышит в волосы. Трётся мордой о макушку.

– Я должен. Это… была слабость. Желание хоть немного побыть… семьёй, которой у меня никогда не будет. Ты всё знаешь, моя глупая добрая Дара… всё понимаешь…

Я обнимаю его за шею и прижимаюсь губами к узкой морде.

– Неправда… неправда! Так не должно быть! Ты не исчезнешь!

Слёзы льются дорожками по щекам и падают каплями на морду Дирмарра.

– Конечно, не исчезну. Я буду там, где должен. И однажды… мы увидимся. Я знаю. И может, ты сможешь подарить чудо… А теперь иди, иди.

Он вырывает морду из моих ладоней и настойчиво тычет носом в плечо, подталкивая к Геллану. Я сопротивляюсь. Но разве можно устоять против силы дракоящера?.. Толчок – и я падаю. Геллан подхватывает меня. Оборачиваюсь и вижу только вихрь песчинок, что с тихим шорохом оседают воронкой.

Геллан держит моё лицо в ладонях и осторожно вытирает слёзы.

– Тихо-тихо, Дара.

– Ты всё испортил! – кричу и бью кулаками в его грудь.

– Как всегда, – говорит он кратко и не сопротивляется.

От этого становится ещё хуже. Утыкаюсь в разорванный ворот лицом и судорожно перевожу дух.

– Прости меня, – говорю глухо. Посмотреть ему в глаза сейчас – невозможно.

Геллан гладит меня по голове, как маленькую, и по-братски целует в макушку.

– Ты тоже. Прости.

Он делает шаг назад, поворачивается ко мне спиной. Медленно, чуть хромая, идёт вперёд. Выдохнув, почти без усилия достаёт меч из песка. Сильвэй вьюном вьётся вокруг его ног, яростно трётся башкой, мешая идти.

– Забодай тебя комар! – в сердцах рычу я, оглядывая расцарапано-покусанные руки.

Геллан, улыбаясь, оборачивается.

– Я так понимаю, это и было твоё девичье недомогание?

Нет, как хотите, но однажды я убью этого несносного мерзавца!