Глава 44 Келлабума. Геллан

Жалость. Острая, как шипастая заноза, засевшая в груди. Жалость к врагу, которого он мечтал уничтожить. Геллан грезил о мести в бреду. Бредил о возмездии бессонными ночами, а теперь всё перевернулось.

– Геллан, что-то мне нехорошо, – говорит Дара и оседает на белый песок. У неё трясутся руки и губы. Маленькая девчонка с большим сердцем. – Димон мог убить тебя.

– Или я его, – тихо произносит он.

– Не знаю… вряд ли.

Небесная обхватывает себя руками, будто ей больно или холодно. Сильвэй сидит у её ног. Виноватая морда с жёлтым носом.

– Вставай. Надо идти.

– А зачем надо?.. – возражает Дара, и Геллан вдруг теряется, не зная, что ответить.

– Иранна будет беспокоиться.

– Да прям. Она небось уже увидела всё в своём ведьмином шаре и сидит, ломая брови в недоумении, почему мы ещё живы.

Тихий шорох и неслышные шаги. Он оборачивается резко, держа меч обеими руками.

– Так-так-так… Геллан готов спасать мир? И, как всегда, слышит лучше всех.

– Ты напугала меня, Келл, – Геллан опускает меч.

– Но не застала врасплох, – улыбается женщина.

Высокая, статная, плавная. Ни одного острого угла, и ничуть не изменилась.

Дара смотрит на неё во все глаза.

– Это кто, Геллан?

– Келлабума, – говорит мягко, выдыхая имя с любовью и нежностью.

– Ты зря волновался. Я присматривала за девочкой и грязным драко. Кажется, они нашли друг друга.

– Ты знала, что он разумен?

Келлабума пожимает плечами и улыбается. Сверкают крепкие белые зубы.

– Как все драко, сынок. Чем Дирмарр хуже? Тем, что убивает?.. Или тем, что его никто не слышит и не понимает?.. Всего-то защищал своё логово от проходимцев.

– Но я… – вскипает Геллан.

– Ты оказался не в том месте, сынок, – перебивает его Келлабума, – поднимай девчонку, она на ногах не держится. Переволновалась.

Геллан вкладывает меч в ножны и со вздохом берёт Дару на руки.

– Зачем?.. Я сама…

– Держись за меня, Дара, – не слушает он её жалких возражений.

Тёплые ладошки обхватывают шею. Вот теперь хорошо. Почти хорошо.

Келлабума идёт впереди, плавно покачивая бёдрами. Оборачивается, чтобы спросить:

– Дорогу-то помнишь, сынок?

– Помню, Келл. Разве можно такое забыть?

Ведьма снова дарит улыбку, от которой сердце тает, словно масло под горячим солнцем. Тёплая родная Келлабума, как две ладошки, сцепленные на шее.

Они петляют средь камней и чахлых деревьев, идти становится трудно.

– Отпусти, я смогу идти, – просит девчонка и вытирает ладошкой пот с его виска.

Геллан отрицательно мотает головой.

– Здесь… небезопасно. Лучше я сам.

Он обходит какие-то трещины, продирается сквозь колючие кусты, прикрывая Дару плащом.

– Голова кружится, – шепчет она, сглатывая слюну и облизывая сухие губы.

– Я знаю. Потерпи. Скоро придём.

Корявая избушка спряталась в углублении скалы. Даже опытному глазу не увидеть жилища, а случайно забредшему в глушь не найти и подавно.

Келлабума раздвигает разросшиеся лианы, скрывающие вход.

– Ничего не изменилось, – говорит тихо Геллан, наклоняя голову, чтобы протиснуться в узкую дверь.

– А что может измениться, Гелл? Здесь время течёт ещё медленнее, чем везде.

Геллан осторожно опускает Дару на низкую лежанку.

– Я знаю, кто ты, – голос Дары звучит звонко в полутёмной комнатушке.

– Ну, и кто же я по-твоему? – ещё одна улыбка.

Келлабума аккуратно снимает шапочку-платок. Каштаново-рыжие кудри падают на плечи.

– Муйба.

Так умеет смеяться только Келл – всем телом. Искренне, открыто, до слёз в серо-зелёных глазах.

– Почему ты так решила? – в глазах любопытство.

Геллан смотрит то на Дару, то на Келл.

– Не решила, а знаю. Здесь… всё, как у муйбы. Очаг, травы пучками, запах. Спорим, под кроватью ты сушишь коренья и листья?

Келл вопросительно смотрит на Геллана:

– Она жила у Иранны?

– Я живу сейчас у Иранны, – бурчит Дара и хмурится, – и мне не нравится, когда разговаривают, как будто меня здесь нет.

– Покажи руки, – требует ведьма, и Дара молча протягивает горячие ладони.

– Порез и кошачьи отметины. Неплохо, – хмыкает Келлабума и, пошуршав, снимает с полочки горшочек. – Ничего, заживёт быстро, – приговаривает она, намазывая Дарины руки зелёной вязкой мазью.

Пока Дара сидит, растопырив пальцы, Келлабума достаёт тарелки и ставит на стол котелок с едой.

– Я… не совсем муйба, – отвечает на вопрос. – Хотя, наверное, меня можно назвать так. Мы с Иранной – горошины из одного стручка. Только она муйба, а я отшельница. Из всех муйбиных забот досталось мне целительство. Лечу людей, когда совсем худо.

Она говорит просто, хлопочет у стола, на Дару не смотрит. Мягкие руки снуют споро, легко. Рукам всё равно – еду по тарелкам накладывать или ловко извлекать из тела солнечные камни… Геллан не может оторвать глаз от крепких ладоней.

– Мойте руки – и за стол. Поди не завтракали оба.

Дара встаёт с трудом, идёт пошатываясь.

– Голова кружится, – жалуется невольно.

– Это воздух. Скоро привыкнешь. В этой местности из-под земли выходит газ, шатает с непривычки.

– А тебя почему не шатает, Геллан?

– Шатает, но слабее: когда-то я прожил здесь почти год. Может, не берёт, а может, я просто больше.

– О, да-а-а! – Дара закатывает глаза. – Великий и могучий Геллан!

– Перестань, – шепчет он, но не может удержаться от улыбки. – В любом случае, мне легче.

– Ну и флаг тебе в руки!

– Огрызаешься – значит оживаешь.

Дара показывает ему язык. Мазь почти впиталась в ранки. Девчонка слегка споласкивает ладони, осторожно вытирает их полотенцем и усаживается за стол.

– Ну и что ты делал в этой глуши целый год? – спрашивает с набитым ртом.

У Небесной – отличный аппетит, Геллан ковыряется в тарелке нехотя. Совсем как Мила.

– Умирал.

Дара перестаёт жевать и смотрит на него испуганно, хлопает глазами, переводит взгляд на Келлабуму. Та сидит, подперев щёку пухлой рукой.

– Келл спасла и выходила меня после встречи с твоим милым знакомцем. Я тогда был похож на сверкающую куклу. Точнее, на полкуклы. Драко сделал милость: поджарил солнечными камнями только с одной стороны. Обычно-то упаковывает в драгоценности полностью и навсегда.

Геллан говорит спокойно, но Дара чувствует горечь на языке от этих слов.

– Что-то мне перехотелось есть, – бормочет, отодвигая тарелку. – А где Сильвэй?

Встрепенулась, забеспокоилась, пошла красными пятнами.

– Не бойся, рядом.

Геллан уходит взглядом в себя и улыбается.

– Ты позволишь?.. – спрашивает у Келлабумы и берёт свою почти нетронутую тарелку с едой. – Он отощал очень. Теперь отъедается.

Келлабума кивает и провожает его взглядом.

– Сорокош… кто бы мог подумать…

– Все удивляются. У тебя тоже нет кошки?

– Почему тоже?

Дара опять краснеет:

– Ну, у Иранны нет, – сбивчиво лопочет она, понимая, что брякнула лишнее.

Келлабума поправляет волосы, пытаясь разгладить кудряшки.

– Была когда-то. Мы теряем их при переходе, – говорит нехотя.

– При каком переходе? – Дара подаётся вперёд, ловя каждое слово.

Отшельница смотрит на неё пристально, чуть насмешливо.

– При таком. – отрезает коротко, давая понять, что больше ничего не скажет.

– Они погибают? – не успокаивается Дара.

Пушистые брови взлетают вверх, Келлабума смеётся:

– Нет, что ты. Они остаются там, получая свободу. А нам иногда достаётся, если повезёт, новая сорокоша. Или нечто другое. Смотри.

Муйба звонко щёлкает пальцами, откуда-то с полки с шорохом срывается маленькая рыжая молния. Яркая, как огненный лепесток.

– Ой, белочка…

Пушистый зверёк ныряет в большие муйбины ладони и прикрывается мягким хвостом. Смотрит на Дару блестящим глазом-бусинкой.

– Бельча̀ – так их зовут здесь. Почти вымерли, скрываются в горных лесах от горе-охотников. Чока, – воркует знахарка и замирает, приложив палец ко лбу зверька.

Белочка стрекочет, кивает, срывается с ладоней и исчезает. Только хвост пушистый мелькнул.

– Отправила к Иранне, чтобы не беспокоились и не искали вас.

– Думаю, вряд ли нас хватятся до вечера, а к тому времени мы вернёмся.

Келлабума смотрит на Дару не мигая, задумчиво.

– Вы останетесь здесь дольше, чем до вечера, – сказала и вышла из жилища, ничего не объясняя.

– Оригинально, – бормочет Дара, разглядывая полутёмную избушку, – чем дальше в лес, тем толще партизаны.

А затем без сил опускается на лежанку. Утро, так сказать, удалось.