ЭПИЛОГ

Четыре года спустя…

— Ольчик, колись, ты что с моим братом сделала? Почему он такой пришибленно блаженный весь день ходит? — интересуется Иринка, немного приподнимаясь с шезлонга, чтобы заглянуть мне за плечо.

Отставляю покрытый капельками влаги стакан с клубничным мохито на столик, в центр которого вмонтирован огромный бело-красный зонт, призванный спасать нас от палящего южного солнца, и тоже оборачиваюсь.

С улыбкой смотрю, как Сережа вместе с Тасей, устроившись у самой воды, орудуя лопаткой и формочками, лепят куличики, а потом доча ответственно пытается ими же любимого папочку накормить. Удачно, судя по тому, что наш папа весь в песке. Тот и на груди, и на плечах, и даже в волосах заметен. Про лицо молчу, кошмарики.

И ведь ни слова своей принцессе не возражает.

Впрочем, Михаил Самков, гроза всех адвокатов Питера, расположившийся по соседству с моими любимками и терпеливо обучающий трехлетнего непоседу Даньку строить замок, ведет себя точно также. С любовью и гордостью взирает на обожаемое маленькое чудо, перепачкавшее его с ног до головы.

— Я ему новость сказала. Это он так радуется, — признаюсь, тихонько посмеиваясь.

— Погоди, он что, узнал о слезной просьбе Сидоровых вернуться в их контору и не возражает? — Самкова, бывшая Митина, на секунду недоверчиво застывает, хлопая ресницами.

— О, нет, Ир, — отмахиваюсь. — Про это я ему даже говорить не стала. Зачем, если соглашаться теперь не буду.

— Передумала?

— Да. Обстоятельства изменились, — киваю, широко улыбаясь, и кладу руку на еще идеально гладкий живот.

— Блин… Олька! Это то, о чем я думаю?

— Ага.

Улыбаюсь еще шире и хохочу в голос, когда родственница наигранно-печально выдает:

— Бедный Шац и Пивоварова. Они из-за вас точно на валерьянке разорятся или раньше времени на пенсию сбегут оба.

— Ну, Светлане Алексеевна вообще-то еще рано, — вспоминаю своего врача-акушера, которой три года назад было не больше сорока пяти.

— С такими рожениками, как вы с братцем, у нее работа: год за три, — смеется Ира.

— Может, в этот раз будет иначе? — предполагаю с сомнением в голосе и вновь поворачиваюсь к мужу.

Любимому до невозможности.

И так же сильно любящему меня. О чем знаю точно.

Он каждый день об этом мне говорит. Не словами. Поступками. Взглядами. Прикосновениями. Заботой.

А перед глазами уже вспыхивают события прошлого, когда на тридцать восьмой неделе у меня нежданно-негаданно отошли воды прямо в его кабинете. Зашла, называется, мужа на обед позвать.

Сережка, кажется, впервые в жизни тогда растерялся, перепугался и побелел, как мел. А после был горазд убить любого, кто ко мне прикоснется.

Не сомневаюсь, это были самые ненормальные роды, какие видел персонал перинатального центра, куда меня доставили кортежем с мигалками. Злая, как черт, будущая мать, готовая родить побыстрее, лишь бы муж убрался наконец из родзала. И будущий папаша, орущий на акушерку с врачом громче, чем его жена во время схваток.

Не удивительно, что Иван Степанович намекнул мне во время выписки, что следующего ребенка нам с Сережей лучше рожать в другой клинике, мол, они «в таких тяжелых случаях недостаточно компетентны».

Боже, как же я тогда краснела. Но при этом млела в душе, прекрасно сознавая, что Сергей жестил не специально. Это его сумасшедшая забота так проявлялась. В его фирменном платоновском стиле.

— В любом случая, ребята, я за вас безумно рада, — Иринка тянется ко мне и тепло пожимает ладонь.

— Спасибо, моя хорошая, — отвечаю, жмурясь от переполняющего грудь счастья. — Но с Шацем ты права. Пожалуй, надо будет ему коробку пустырника отправить. Подготовить, так сказать, морально заранее.

Конец