ГЛАВА 42

СЕРГЕЙ

Оля стреляет третьей по счету.

Легонько сжав мою ладонь, она устремляется к столу, без позирования и кривляний, как и в день нашего знакомства, сразу встает в стойку и сосредотачивается на цели.

Невероятно прекрасная.

Ноги на ширине плеч, чуть согнуты в коленях. Спина прямая. Ладони плотно обхватывают оружие, одна рука служит упором для второй. Указательный палец едва заметно поглаживает курок.

Подбородок высоко поднят, взгляд серьезен.

Очаровательная валькирия.

Вот моя девочка делает вдох, выдыхает, замирает, а затем производит выстрел. И еще один. И еще.

— Пал Владимирыч, колитесь, куда любимую жену с мальчишками отдыхать отправили? Заграницу наверное?

— Да нет… — заминка, — в России они…

— Точно?

— Пф-ф-ф… Инга, издеваешься что ли? Думаешь, я не знаю, где мои родные?

Сосредоточенный на наблюдении за Олей, разговор улавливаю лишь краем уха. Привычка отслеживать все вокруг даже на отдыхе не покидает. И пусть цепляю слова постольку-поскольку, больше ориентируясь на эмоции, постепенно на нем сосредотачиваюсь сильнее.

Капля недовольства, выпущенная Костенко, совсем небольшая, но и она остро царапает сознание неестественностью. Что не так?

А Инга уже продолжает.

— Нет, Пал Владимирыч, ни в коей мере не издеваюсь. Просто интересно. А где они остановились? Частный дом сняли или в гостинице?

— В гостинице.

— Да? Тогда очень странно, — хмыкает Норкина и дальше будто сама с собой разговаривает. — Как же Мила могла заселиться без паспорта?

— Ты что такое говоришь? С паспортом она.

Теперь уже в голосе нашего гостеприимного хозяина не капля недовольства, там море злобы. Клокочущей.

— Не выдумывай ерунду! — цедит подполковник сквозь зубы каждое слово.

Пропустить подобное невозможно. Оглядываюсь и замечаю, что моя секретарша и Костенко, как и я, желающий быть ближе к Оле, стоят в противоположной стороне от остальных. Поэтому слышу их только я. Остальные не могут. Из-за расстояния и шума выстрелов.

— Я не выдумываю. Я случайно комнаты перепутала, когда наверху в доме пошла гостевую искать, — бормочет Инга, немного тушуясь. — Об ошибке поняла, когда паспорт Милы на зеркальном столике увидела.

— Бред. Тебе показалось. Ничего ты не видела.

— Но…

— Заткнись! — рявкает Костенко.

Так громко, что замирают все.

Даже Оля перестает стрелять. Отмечаю наступившую тишину отстраненно. Обернуться и удостовериться нет времени, Костенко хватает Ингу за предплечье и встряхивает так, что та, охнув, болезненно кривиться.

— Паш, убери от девушки руки! — рыкаю в стремлении образумить мужика, словно сошедшего с ума.

Делаю к ним шаг, чтобы помочь. И вот тут все начинает походить на очень херовое представление.

— А ты вообще заткнись, — вдруг произносит Костенко, поворачиваясь в мою сторону, и, как гребанный волшебник, вытаскивает из-за пояса пистолет. Снимает с предохранителя и наставляет на меня. — Стой на месте и не двигайся!

Твою ж мать.

Что за…

Приличных слов нет. Страха нет.

Есть мат. Сочный, витиеватый.

Есть понимание. Вот и наша крыса, которую мы так долго искали, нашлась.

Есть нервяк, потому что где-то сзади и чуть сбоку стоит Оля. Моя Оля, которая сейчас одна. В отличие от других женщин, спрятавшихся за парней.

Те с кем-то, а Оля, бл. дь, одна. И я не могу ей помочь, не могу задвинуть ее за спину. Хотя очень, просто безумно хочу. И это — то, что особо меня корежит.

Безопасность моих девочек в приоритете. Потому что поведение Костенко, как и его взгляд, мечущийся, пылающий ненавистью и болью, а еще решимостью, не оставляет шансов закончить всё миром.

— Не дури, Паш, — произношу четко и громко, медленно качая головой.

Всегда есть шанс, что человек образумится. Призрачный, но все же шанс.

Однако…

— Я должен, Серег, — произносит Костенко с дикой убежденностью. — Должен, понимаешь?

Нет, не понимаю. Но Павел говорит о причинах сам, без понуканий.

— Честно, хотел вечером тебя… того, когда все разъедутся. По-тихому. Не при всех.

— Почему?

— Они мою жену в заложницы взяли! Сука! Понимаешь, им ты нужен, сами не смогли убрать. Так меня решили использовать, — истерит. — Они Милку обещали вернуть по частям, если ты жив останешься. Извини, но это выбор без выбора.

Мысленно усмехаюсь. Милу мне, конечно, жаль. Ни за что женщина страдает. Но Паша… Паша — не белый и пушистый жертва. Он еще та гнида, из-за которой мы все несколько месяцев рисковали жизнями. С бандитами он раньше снюхался, им продался. А теперь скорее всего долг отрабатывает.

Понимая, кто крыса, многое в моей голове раскладывается по нужным полочкам. А мужик, что тычет в меня дулом, вызывает лишь разочарование.

Я считал его почти другом. Был вхож в семью.

Урод. Какой же урод.

— Ты понимаешь, что, застрелив меня, ты и себя заодно похоронишь? — произношу безэмоционально.

Внутри вибрирует, но голос сух.

Да. Я не хочу умирать. Не хочу оставлять Олю одну. Я еще ей предложение не сделал. Кольцо чертово на палец не надел. В свадебное путешествие не свозил. Не признался в любви. Мля, я дочку-кнопочку еще не родил, на руки не взял, не прижал к груди, не вдохнул тот самый невероятно волшебный запах молока и присыпки, который включает самый безбашенный инстинкт, называемый: я — папа.

Пиздец, сейчас, стоя под прицелом, я до дури мечтаю стать просто папой, а не долбанным полковником с кучей врагов. Как же много всего я хочу и не успел.

Но Костенко не отговариваю. И даже думать не хочу, что было б, поменяй судьба нас с ним местами…

Ради Оли… пи. дец! Дикая ситуация… неправильная.

Мужики со стороны орут, чтоб Пашка не дурил. Ромка тихонько крадется в сторону парковки. Думает, успеет взять табельное из машины.

Я сомневаюсь. Пусть Костенко — кадровик, конторская рожа, но не такой идиот. Понимает, что назад не отмотать, и времени на выстрел остается — капля в море.

— Паша, не надо, не бери грех на душу, — рыдает Тамара, жена Витали. Она с Милкой больше других дружна.

Тот не слушает, просто качает головой.

— Прости, Серег.

Вскидывает руку чуть выше, целится.

Я смотрю прямо. Кажется, будто жизнь замедляется, время растягивается киселем. Вязнет. Но вот палец Костенко дергается, и одновременно звучат два выстрела.

Два.

Две пули.

Одна, предназначенная мне в сердце, а вторая…

Плечо вспыхивает огнем, но это почти неощутимая боль. Ничто, по сравнению со смертью, которой я избежал. Лишь слегка вздрагиваю. Зато Костенко. С воплем дикой боли он заваливается на землю и с ужасом пытается остановить кровь, толчками вытекающую из простреленного запястья.

Резко оборачиваюсь, понимая, кто меня спас.

Оля, белая как мел, роняет пистолет и, не чувствуя ног, несется ко мне. Девочка моя любимая. Та, кого я должен был защищать собственной жизнью, сделала все по-своему. Защитила и спасла меня.

— Все хорошо, родная, — ловлю ее в свои объятия и прижимаю к груди. — Теперь всё будет хорошо.

И дышу. Дышу, стараясь ей надышаться.

Сокровище моё бесценное.