11. Не ждали

Очередное наше путешествие происходило в зловещем молчании. Даже безмятежный Шметтерлинг примолк, ничего не пел и не бормотал себе под нос. На какое-то мгновение мне показалось, что он понимает хоть малую частичку происходящего, но это ощущение быстро пропало. Он всего-навсего опасался за свою шкуру, нутром чувствуя, что сейчас никто не будет с ним церемониться.

Мы снова ехали, и ничего не было бессмысленнее, чем наше бегство. Мне и маленькому Карлу не нужно было убегать, наоборот — лучше было бы остановиться. Но Генрих, сжав зубы, не отвечая на вопросы, и не реагируя на приказы, все погонял и погонял свою лошадь. И мы все, словно под гипнозом, мчались за ним, и тоже гнали и гнали своих лошадей. Карл следил за происходящим с таким недетским выражением на лице, что начал пугать меня. Этот ребенок понимал много больше, чем некоторые абсолютно взрослые и совсем неглупые люди.

Нашему бегству еще могло бы стать оправданием ненастье, но оно прекратилось без следа, и в окружающем мире снова воцарились тишина и покой. Однако мы убегали от чего-то никому из нас не ясного до конца, и никто не смог бы прекратить это бегство.

— Мы остановимся на ночлег? — тихо спросил Карл, когда солнце зависло над самым краем леса.

— Конечно, — с облегчением откликнулась я, — Если сможем отыскать гостиницу.

Наш маленький принц разрешил общие трудности, и отодвинул решение неотложных, казалось бы, проблем, еще на одну ночь — несколько часов тревожного темного перемирия. Разумеется, моя графиня не могла устоять перед искушением еще раз побыть наедине с Генрихом. «Возможно, в последний раз», — сказала романтичная книжная девочка, которой я никогда не переставала быть, но графиня только отмахнулась с небрежной усмешкой… и снова поступила по-своему.

Постоялый двор, где мы остановились на ночлег, был маленьким и безлюдным. Хозяева проявили к нам такое равнодушие, что я предложила поискать другое место для ночевки.

— Сюда слишком редко заезжают по-настоящему благородные путешественники. К этому ведь тоже нужна привычка, — объяснил Генрих, удаляясь на переговоры по поводу оплаты.

Невзирая на моральные муки, я не могла не оценить в очередной раз его дипломатические таланты. Ночлег обошелся нам в смехотворную сумму, а хозяева забегали вокруг нас с первозданным рвением, которое с лихвой искупало все прошлые огрехи. Для каждого нашлась небольшая комнатка, а, кроме того, — маленькая гостиная на всех, где мы отужинали, не очень-то различая, что именно жуем и глотаем. Придавленные тяжелым, как свинец, молчанием, мы закончили трапезу, и разбрелись на ночлег. Карл, на сей раз, не требовал никаких сказок, только попросил, чтобы «двое из ларца» остались с ним, пока он не заснет. Раупе и Краваль согласились на это мероприятие с подозрительной легкостью, и таким образом, все текущие дела были улажены. Мы с Генрихом могли приступать к самому трудному — разрешению наших собственных отношений.

Больше всего на свете я хотела остаться с ним наедине. И безумно боялась этого. Лучше, чем кто бы то ни было со стороны, я понимала, как виновата перед ним. И ничем уже не успевала искупить свою вину.

Мы молча скрылись в его спальне, и подняли друг на друга глаза.

— Я люблю тебя, — снова произнесла я всуе бессмысленное и бесполезное заклинание.

И он снова нахмурился и как-то напрягся перед тем, как ответить.

— Не больше, чем я люблю тебя, драгоценная. Но какое это имеет значение?

— Как это какое⁈ — я возмутилась громко, но так фальшиво, что не поверила себе сама.

— Ну, ты…нам ведь все же придется расстаться. Не думай, что я не способен этого понять. Есть некие обстоятельства, не зависящие ни от кого из нас.

— И ты все равно будешь бороться за меня?

— Я буду делать то, что должен, а ты делай то, что должна сделать ты, и будь что будет.

Лучше бы мне было промолчать на это. Но за мной числилась непременная слабость: я никогда не сохраняла молчание, если могла произнести хоть пару слов.

— Давай, скажи мне все, дорогой мой рыцарь без страха и упрека! — я уперла руки в бока, и, наверно, изрядно походила на базарную торговку, — Припомни полный список моих провинностей, раз уж собрался выставить счет. И то, что я использовала тебя в своих целях, и то, что позволила нам обоим роскошь влюбиться друг в друга, и то, что не могу остаться с тобой…

При последних словах силы оставили меня, и я разревелась, горько, как ребенок. С небольшой, но существенной разницей: от взрослых слез не становилось легче. Напротив, отчаяние росло вместе с ними, как снежный ком, и грозило стать вовсе неуправляемым.

Слезы текли и текли из моих глаз, размывая нечеткие контуры окружающего мира. Как будто, если бы я поплакала еще немного, мир исчез бы вовсе, растворившись в моей печали.

Я даже не могла разглядеть Генриха: его смутный силуэт застыл у окна, и только на этом фоне был еще слегка виден в полутьме.

— Ты слишком хорошо понимаешь меня, — жалобно хлюпая носом, объявила я, — и заранее готов пожертвовать для меня всем. Видит бог, это слишком тяжкая ноша. Если бы я была равнодушна к тебе, меня бы ничуть не трогали твои жертвы, но я люблю тебя, и я…

— … и ты совсем запуталась, дорогая. Я и правда хорошо понимаю тебя. Но ты ничем мне не обязана ни за это понимание, ни за все прочее, поверь. Мои, как ты выражаешься, жертвы, совершенно добровольны.

Мы с моим аристократическим двойником, в который уже раз, трагически не совпадали во мнениях. Легкомысленной графинюшке мечталось использовать остаток ночи на полную катушку, и преимущественно в амурных забавах… А мне было что-то не до забав. Унылое чувство собственного бессилия незаметно оккупировало мысли, и разместилось там с большим комфортом. Оно исключало всякую лирику, а взамен подсовывало нам стремление переубедить друг друга в неких принципиальных вещах.

Но оказалось, Генрих придерживается по этому поводу совершенно другого мнения.

— Не будем предаваться сожалениям о том, что невозможно, — предложил он, преодолев расстояние меж нами, — Лучше извлечем побольше из того, что принадлежит только нам.

Стоящий так близко, он в один миг парализовал все мои возражения, так и не сорвавшиеся с языка. Умолкли все сомнения, оговорки и сложности, вежливо уступив место прерывистому голосу страсти. Попробовали бы они не подчиниться! Меня в этом случае, видимо, просто взорвало бы изнутри.

Близкая разлука вносила в наши объятия нотку отчаяния, и обостряла восприятие до предела. Каждая клеточка моего тела ловила ощущения, как пустыня — долгожданный дождь, я, как будто, грезила наяву, и боялась лишь одного: что мой сон закончится слишком скоро. Но он был долгим, долгим и восхитительным, и длился бесконечно.

Страсть долго нашептывала нам что-то невнятное, но когда она замолчала, рассвет еще не наступил. Странное дело, а мне-то казалось, что миновали годы, да что там годы — века, тысячелетия! Но до утра, по самым скромным подсчетам, оставалась еще пара часов, и между нами опять возник пугающий призрак расставания. Мы снова были разделены разнообразными весомыми причинами, и ничего не могли противопоставить судьбе, кроме безумного желания остаться вместе еще хоть ненадолго.

Ситуация явно затягивалась, и тут меня осенило:

— Ты так и не досказал историю о кукольнике, — улыбнулась я, устраиваясь поудобнее в его объятиях, — Очень хочется услышать о дальнейшей судьбе мастера из славного города Мюнхена.

— Не могу отказать тебе, дорогая, — отозвался он, — Тем более что и сам я в свое время не мог дождаться, чем же кончится дело. Да и время до рассвета еще есть… Слушай же.

Жизни в старом мастере оставалось ровно настолько, чтобы изготовить последнюю куклу — Прекрасную Даму. Он делал ее очень медленно, ибо едва шевелились его усталые руки. Но он и в самом деле вкладывал в нее всю душу, что еще теплилась в нем, и кукла получалась особенной. Ему не пришлось наводить румянец на ее щеки — они сами вспыхнули нежным розовым отсветом. И глаза ее сами затрепетали длинными ресницами, и на лице мастера появилась мечтательная улыбка: ему показалось, что кукла похожа на всех его былых возлюбленных сразу.

На закате он, волнуясь, передал Прекрасную Даму директору. Кукла при этом имела грустный вид, уголки губ у нее выглядели опущенными, а глаза — влажными и припухшими, словно от слез. Мастеру захотелось оставить куклу у себя, захотелось так сильно, словно вместе с ней уходила его жизнь. Но протестовать было поздно: за кукол ему хорошо заплатили, и директор выглядел таким довольным…

— Отличная работа, мастер. Жаль, что вы вряд ли сумеете повторить подобный труд…

Директор больше не тратил слов, он уложил Прекрасную Даму в коробку, и неспешным шагом покинул дом злосчастного кукольника.

Мастеру казалось, что его оставили последние силы. Жизнь превратилась в череду однообразных дней. Он не пил, не ел, не двигался, и ждал только, когда за ним явится милосердная Смерть, чье дыхание он почти чувствовал на своей щеке. Она была вовсе не страшной старухой с косой в костлявой руке. У его Смерти были синие мечтательные глаза, щеки, покрытые нежным румянцем, и прихотливо изогнутые в улыбке губы. Он всё просил ее прийти поскорее, но она не торопилась: должно быть, у нее и без того находилось достаточно дел.

Добрые мюнхенцы давно обходили его дом стороной, при этом торопливо крестясь, и поплевывая через плечо. Им казалось, что в доме поселились некие силы, от которых лучше держаться подальше.

Возможно, мастер так и закончил бы свои дни, но напоследок судьба подарила ему утешение. Как-то он проснулся посреди ночи от света полной луны, смотрящей ему прямо в лицо. Что-то в убогой комнате неуловимо изменилось, и он скоро понял, что именно. На стуле перед его постелью сидела Прекрасная Дама, и смотрела на него. Он даже мог бы поклясться своей бессмертной душой, что кукла улыбалась ему, и как будто звала куда-то.

— Я готов пойти с тобой, — еле слышно прошептал мастер, с восторгом глядя на лучшее свое творение.

В этот миг створки окна распахнулись, и в лицо ему ударил порыв свежего ветра. Старому кукольнику показалось, что ветер подхватил его, и несет куда-то — очень далеко от его постылой и однообразной жизни. И во всем славном городе Мюнхене гулял всю ночь настоящий ураган, а наутро домик мастера оказался сломанным, как будто чьей-то могучей рукой. Самого кукольника не нашли под обломками, и никто никогда больше его не видел.

Мы немного помолчали, мечтая о стране, где никто не одинок, а потом Генрих тихо попросил меня:

— Анна, может, ты могла бы рассказать мне о себе хоть что-то? Хоть немного, что-нибудь, в чем нет чужих тайн…

Его голос звучал так печально, что я не могла отказать. Кроме того, мне как раз пришло в голову, что я могу поведать о себе, не слишком погрешив против истины. Пришел мой черед рассказывать ему сказки.

— Я живу в Санкт-Петербурге. Ты слышал о таком городе?

Генрих коротко кивнул, боясь, наверно, помешать мне, но я не собиралась останавливаться, и поэтому продолжала:

— Государь наш, Петр Алексеевич, не слишком хорошо выбрал место для столицы, но замысел осуществил с размахом. Может, поэтому, этот город любят и ненавидят, но никто и никогда не мог избавиться от его обаяния…Знаешь, он такой большой, и в нем всегда ветер. Все улицы и площади продуваются насквозь, и почти никогда не бывает тихой, безмятежной погоды.

Видит бог, я никогда не описывала свой город так старательно, но в моем повествовании он все же представал довольно далеким от своего общеизвестного облика. В восемнадцатом веке Питер был еще совсем молодым, и я не знала — каким. Но я очень старалась. Наверно, мне просто хотелось, чтобы и Генрих полюбил его, пусть и заочно.

И я вдохновенно живописала Петербург, и Генрих зачарованно внимал рассказу. В моем изложении город больше всего походил на загадочного, отстраненного незнакомца, преисполненного смутного, болезненного очарования. Рожденные в нем впитывали пристрастие к нему с молоком матери, а те, кто поселялся в нем, пусть и на краткий срок, бранили его на чем свет стоит, но все равно стремились попасть в него снова и снова.

Петербург был готов принять всякого на своих низких, болотистых берегах. Его белые ночи как нарочно были созданы для влюбленных, его широкие площади продувались самыми неистовыми ветрами, его сырые зимы убивали слабых и порождали в сильных философское отношение к житейским передрягам…

В моем сознании безнадежно перепуталось то, что я знала об едва родившемся Петербурге, и то, что я видела вокруг себя, возвратившись домой из очередных странствий. Я говорила очень долго, и Генрих не прерывал меня. Только когда я замолчала, он задумчиво произнес:

— Я бы хотел побывать там…Чтобы лучше узнать тебя.

— Непременно сделай это…как-нибудь потом, — оптимизма в моем голосе было ровно столько, чтобы заглушить подступившие к самому горлу слезы.

Будь моя воля, я бы избежала в то утро любых событий…Увы, они продолжали преследовать меня и всех остальных с завидным упорством. Одно из многих затверженных мною житейских правил таково: события случаются и случаются там, где их и без того более чем достаточно. Их общая масса давно уже превысила критическую, с которой мы еще хоть как-то могли бы совладать.

Меж тем минувшая ночь настолько опустошила меня, что я предпочла бы вообще ни с чем не справляться, тем более — решительно и быстро. О Генрихе можно было сказать то же самое. В это утро он был молчаливее обычного, под глазами залегли синие тени, и во всем облике видна была страшная усталость. Он казался почти стариком, и я внезапно испугалась этой перемены: он до сих пор оставался моей единственной опорой, и вот теперь сам нуждался в помощи. Он даже оставил свою обычную шутливую нежность. Можно было спорить на что угодно: у него просто не было сил на полноценное человеческое общение.

Мы молча поднялись с постели, проделали утренний туалет, старательно избегая смотреть друг другу в глаза, и расположились в креслах у погасшего камина, не в силах оборвать наши последние минуты наедине.

На этот раз, однако, судьба сжалилась над нами и приняла решение сама. В двери гостиной отчаянно заколотили, и через минуту, не дожидаясь разрешения, на пороге возник поразительно одинокий и взъерошенный Краваль. Что-то настолько взволновало его, что он напрочь позабыл не только о субординации, но и о постоянной потребности находиться рядом с напарником.

— Я только что из дозора, — задыхаясь, сообщил он в ответ на наши вопросительные взгляды, — Сюда едет этот…лекаришка. Отчего-то один, но с ним — саквояж, содержимое которого нам неизвестно. От такого всего можно ожидать. Может, он задумал отравить мальчишку, и сумеет сделать это незаметно?

Он очень рассчитывал на нашу бдительность, и вполне полагался на нашу способность устранять любые трудности с видимой легкостью тренировочного фехтовального поединка. Знал бы он, как оба мы сейчас измучены и как неспособны ни на какие практические действия! Я бы ни за что не смогла справиться с собой, но Генрих снова подал мне пример. Он поднялся из кресел как ни в чем не бывало, словно оставив в углу спальни личные драмы, не имеющие касательства к основной задаче.

— Подождем, что он предпримет. Пойдемте, встретим его внизу.

Его лицо мгновенно стало абсолютно бесстрастным, и только резкие складки в углах губ выдавали все, что он хотел бы скрыть от посторонних взглядов.

Внизу в трактире наш «маленький принц» с поистине королевским презрением к опасностям вкушал молочную кашу, задумчиво елозя ложкой по тарелке. Функции добрых бабушек на сей раз выполняли при нем Раупе и Шметтерлинг, и надо сказать, справлялись с ними неплохо. Они наперебой развлекали мальчика какими-то байками, не забывая хвалить его за отменный аппетит. При нашем появлении они замолчали, и уставились на нас, как пресловутый баран на соответствующие ворота.

— Продолжайте вашу содержательную беседу, господа, — благосклонно кивнул им Генрих, и я снова подивилась его железной выдержке.

Он даже спросил себе тоже каши, и принялся поглощать ее с видом крайнего сосредоточения. Сторонний наблюдатель не заподозрил бы у него никаких проблем, кроме, разве что, желудочных. Я-то не смогла бы проглотить ни кусочка, ибо в глотке у меня, не хуже рыбьей кости, застряло отчаяние, и ничего другого там поместиться не могло.

Все настолько перевернулось в моей бедной голове, что я бы только порадовалась неудаче нашего предприятия. Ведь тогда мне не нужно было бы никуда отбывать из этой благословенной эпохи (боже мой, откуда подобные мысли, я же совсем недавно тихо ненавидела медлительный и кокетливый галантный век), и тогда, может быть…

К счастью, затишье длилось недолго. На пороге возник Иоганн собственной персоной, и направился к нам, словно мы были его лучшими друзьями.

— Прошу вас следовать за мной, ваша милость, — обратился он к мальчику, не обратив на нас ни малейшего внимания.

И с Карлом произошло нечто непонятное. Он, словно под гипнозом, отложил ложку и поднялся из-за стола. Ничего подобного и предположить было невозможно, и, тем не менее, дело обстояло именно так: на нашего вундеркинда нашелся более сильный гипнотизер, и как раз там, где мы совсем не ожидали.

Первым на нестандартную ситуацию среагировал Генрих. Единым плавным движением он выскочил из-за стола и обнажил шпагу. Который раз в моей голове пронеслась шальная мысль о том, как он все же очень похож на большую кошку, нападающую изящно и неотвратимо. Я не могла представить, как Иоганн сможет отразить хотя бы один удар. Но он оказался гораздо проворнее, чем я ожидала и парировал с неожиданной силой, не забыв попутно ударить и словом:

— Опять вы, любезный барон, сражаетесь за безнадежное дело. И снова, как я погляжу, в деле замешана дама…Вот уж воистину, вас не учит даже ваш собственный печальный опыт.

Однако своим замечанием он добился прямо противоположного результата. Если до сих пор Генрих просто хорошо выполнял свои обязанности, то в этот момент в нем заговорила настоящая ненависть. Стоя строго спиной к стене и крепко прижимая к себе дрожащее тельце Карла, я восхищенно следила за поединком. Да, теперь это была не только и не столько рядовая драка, сколько личная дуэль двух ярых противников.

— Он убьет его? — испуганно и восхищенно одновременно поинтересовался мальчик.

— Нет, — небрежно ответила я, — только поучит уму-разуму.

Мой ответ сгодился бы только для третьесортного вестерна, но это была именно та фраза, которую ожидал услышать мой малолетний подопечный. Он сразу же перестал дрожать, и заметно приободрился.

Поединок закончился внезапно и тривиально. Иоганн зацепился за табуретку и рухнул навзничь. Шпага Генриха мгновенно нацелилась ему в лицо.

— Вы убьете меня? — бесстрастно осведомился Иоганн.

Очевидно, это был актуальный вопрос, вот только Карл вложил в него куда больше волнения, чем сам лекарь. Можно было подумать, что он обсуждает вовсе не свою участь, лежа на полу под смертельным острием, а чью-то постороннюю судьбу, сидя у камина с бокалом вина. Чисто академический интерес сквозил в его голосе — нельзя не признать, что вел он себя весьма достойно.

Генрих в ответ на этот стоицизм только брезгливо поморщился.

— Не стану марать руки. Оставлю тебе метку на память, и можешь убираться с глаз моих.

Острие его шпаги еле заметно шевельнулось, и щека «кукольника» украсилась небольшой, но весьма глубокой царапиной. По моим ощущениям она не должна была заживать довольно долго.

— Убирайся, — повторил Генрих, возвращая свой клинок в ножны.

Я следила за ним с первобытным восхищением. Никогда еще я не видела у него такого торжествующего выражения лица. Он стал похож на бога, и выглядел вполне способным создать собственный мир, обустроив его на свой нестандартный вкус. Можно было подумать, что он покончил со всеми своими врагами сразу, и теперь ничто не угрожало ему — ничто и никто, кроме него самого.

Мои ощущения, как это бывало и раньше, выразил Карл. Он отвесил Генриху один из своих утрированно взрослых поклонов.

— Примите нашу благодарность, барон. Вы были безупречны.

В глазах Генриха зажглись так любимые мною насмешливые искры, но тон его остался предельно почтительным.

— Рад служить вашему высочеству, — поклонился он в ответ.

Иоганн исчез так же быстро, как и появился, оставив меня в недоумении, почему он не попытался загипнотизировать еще кого-то из нас. Должно быть, для этого требовалось время и концентрация, к чему он был уже неспособен.

— Ну, все, — я больше не могла противиться очевидному.

Мне до смерти обрыдло это бесконечное бегство — тем более бессмысленное, что погоня не могла нам навредить. Разве вот только нашим спутникам. Значит, настало время расстаться с ними. «Самое время», — я твердила себе это, минуты неумолимо складывались в часы, а я никак не могла произнести это вслух.

После короткой стычки с лекарем Генрих не пытался больше пуститься в объяснения. Он только нахлестывал лошадь, сосредоточенно нахмурившись и не вмешиваясь в происходящее.

— Отступать некуда, позади Москва, — произнесла я стандартную фразу, которую никто, кроме меня оценить не мог.

— Позади — фон Вольф, Москва в другой стороне. Если я правильно понял, мы направляемся именно туда? — вопрос Генриха прозвучал бы в высшей степени невинно, если бы не коварное местоимение «мы».

Я притормозила свою многострадальную лошадку и прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Я не могла поверить в то, что он до сих пор упорствовал в такой однозначной ситуации. Он, может, впервые в жизни не хотел смотреть в глаза реальности: мы должны были расстаться, и этого не смог бы изменить ни один даже самый могущественный маг.

Остановились мы очень вовремя: далеко позади нас на дороге как раз появились наши преследователи. Возглавлял погоню на сей раз фон Вольф собственной персоной.

— Какая честь! — издевательски отметил Генрих.

Высказавшись, он деловито привязал лошадь в кустах, заставил нас проделать то же самое, после чего снова принялся поражать меня, как и обычно, — минимальными средствами.

Он вышел на середину дороги и остановился. От его позы веяло таким нерушимым спокойствием, что и все мы успокоились, глядя на него. Я-то, правда, знала, что это спокойствие происходит не от безмятежности, а от концентрации воли. Мне даже почудилось, что одним своим видом он способен распугать любое количество врагов.

«Розовые очки сними», — потребовала я у самой себя, стараясь не замечать очевидного. Ему грозила смертельная опасность (о которой он был заранее предупрежден), а он, вместо того, чтобы проявить осторожность, собирался встретиться с ней лицом к лицу.

И у меня почти не осталось времени, чтобы его переубедить.

— Это у тебя плохо с географией: здесь не Фермопилы, а тебя одного явно недостаточно, чтобы загородить весь проход, сердце мое, — получилось то, что надо, немного иронии, немного нежности, сам Генрих не сказал бы лучше, — Твоя героическая погибель никому не понадобится. Все, что мне нужно — это пара минут времени. Карл, пойди сюда, мальчик мой.

Генрих не успел мне ответить. Как выяснилось, и пары минут у нас уже не было. Все произошло слишком быстро для вальяжного галантного века. Карл едва успел подойти ко мне, как наши преследователи уже очутились рядом с нами.

— Напрасно вы не приняли к сведению моих предостережений, — голос фон Вольфа, не столь уж и громкий, отчетливо прозвучал в прозрачном воздухе, — Прочь с моей дороги, любезный фон Штайнберг, а вы, ваше высочество, благоволите отправиться со мной.

Тон опытного царедворца опасно граничил у графа с вежливым презрением. Даже Карл заметил это, а уж Генрих — и подавно.

— Ваши силы не так велики, как ваши амбиции, любезный фон Вольф, — легко произнес он, сопроводив свои слова еле заметным жестом.

Повинуясь этому молчаливому приказу, «двое из ларца» слаженно оттеснили меня и мальчика за спину к Генриху, оставив Шметтерлинга одного и без всяческой защиты. Если бы их маневр продлился хоть чуточку дольше, может быть, пиит и успел бы испугаться, но события развивались с чудовищной, лихорадочной быстротой.

На их маневры фон Вольф брезгливо скривился, и продолжал втолковывать нам, как неразумным детям, свою мысль:

— Невзирая на вашу недальновидность и упорство, с коим вы стремитесь удержаться на своих позициях, между нами, весьма шатких, я не теряю надежды…

— Слишком долго, — блеклый голос Иоганна перекрыл все звуки, казалось, он накрыл всех нас огромным пыльным покрывалом…

С этими словами лекарь буднично нацелился пистолетом в грудь Генриху и быстро спустил курок. Мне показалось, что сейчас, как в среднем боевике, Генрих умело отыграет сцену падения, после чего скажет что-нибудь, вроде: «Бронежилет последней модели, Гарри, — и никаких проблем!»

Театральная искусственность смерти всегда была в моих глазах наилучшим выходом из подобных ловушек. Но на этот раз… На этот раз кино ставила сама жизнь: никакого клюквенного сока и хэппи-эндов, только суровый реализм, ничего больше.

Время вокруг как будто остановилось. Картонные декорации трещали и рушились, марионетки безвольно повисли на своих веревках, а посреди всего этого на дороге умирал Генрих, и я ничего не могла сделать. Ничего сверхъестественного — ни взять с собою, ни исцелить я не имела права, и впервые в жизни я ощутила, что и я — марионетка. Я так же безвольно болталась на нитках, которые держал злой и властный кукольник. В голове совсем некстати крутились обрывки стихов — дикое смешение, не поддающееся никакому анализу… Да, я вдруг стала куклой, а на руках у меня умирал вполне живой человек, и кукле предписывалось дать ему умереть.

Все, что я смогла — это опуститься на землю рядом с ним и положить его голову к себе на колени. Он с видимым усилием вгляделся в мое лицо.

— Не так уж мы непобедимы… Но главное сделано…забирай мальчишку и отправляйтесь…куда там вы должны отправиться… — на этом его речь оборвалась, и он прикрыл глаза, собираясь с силами.

«Нет, невозможно! Сделать хоть что-то!» — нетерпеливо воскликнула романтичная книжная девочка. Я сорвалась с держащих меня кукольных пут и подняла с безумной надеждой глаза на маленького Карла, оцепеневшего рядом.

— Я приказал ему жить, — печально сказал мальчик, — Он не слушается… Анна, бог зовет его к себе?

Я не отвечала, все старалась собраться с мыслями, и не могла. Они так путались, словно не собирались никогда возвращаться в строй. В одной хорошей книге я прочла эти слова: «Смерть невозможно разглядеть, если она подходит слишком близко». На этот раз смерть подошла ко мне вплотную и решила зачем-то обмануть. Она прикинулась сном, очень правдоподобно: Генрих лежал в дорожной пыли, глаза его были закрыты…но я не слышала его дыхания, как ни вслушивалась в обступившую нас звенящую тишину. С этой мыслью мутная паутина опустилась на мое сознание. Она сковала меня крепче зимнего льда: я больше не пыталась понять, что делаю.

Наши преследователи остановились рядом с нами и выжидали, как никогда походя на персонажей какой-нибудь допотопной пьесы. Бесплотные тени, больше никто, доигравшие, к тому же, свои роли до конца.

Карл умоляюще смотрел на меня, наверно, приказывал мне что-то — и все без толку. Малыш утратил свой дар, я уже понимала это — такие переживания не могли пройти для него бесследно… И почему-то я совсем не придавала этому значения.

Кажется, я из последних сил стучала кулаками по ненавистной дороге, которая, как в долго мучавшем меня кошмаре, привела таки нас к трагическому финалу. Частью сознания я понимала, что нам с Карлом действительно пора, но не могла осознать, имеют ли мои действия сейчас хоть какой-то смысл. Как в своем сне, я будто потеряла под ногами почву, и уже не надеялась когда-либо снова ее обрести. Я только с остервенением сбивала в кровь кулаки, наказывая себя за то, что стала орудием злодеяния, как ни пыталась избежать потерь. Круг все-таки замкнулся, все, что было предсказано, произошло, и я чувствовала себя волком, загнанным за красные флажки.

— Встаньте, госпожа, — послышался возмутительно спокойный — без тени сочувствия — голос Шметтерлинга, — Вы простудитесь, а кроме того, вы сбили себе все руки — его уже не вернешь, что тут убиваться. Мальчику лучше отправиться с господином графом, а мы последуем за вами, куда пожелаете.

Практичный подход пиита к действительности оказался камушком, вызвавшим лавину. Все мои установки цивилизованного человека, все инструкции по нахождению в прошлом смело волной глухой, нерассуждающей ненависти.

И коль уж был у меня пистолетик, маленькая, почти бесполезная игрушка, по всем правилам драматургии он должен был выстрелить — хоть однажды. И он выстрелил, я так старательно целилась прямо в безмятежное фарфоровое личико Шметтерлинга, что обязана была попасть в цель. Ни секунды не ушло на бессмысленные разговоры в стиле «умри, негодяй!», я просто выпалила из обоих крошечных стволиков, и этого оказалось достаточно. Пиит изумленно сморгнул, голова его дернулась, и он неуклюже ткнулся в пыль у моих ног. Несмотря на всю водевильность дизайна, пистолетик сделал свое дело не хуже какого-нибудь табельного ТТ.

Меня слегка отрезвил кислый запах пороха, окутавший все вокруг. Карл чихнул, прикрыв рот ладошкой, и это простое действие окончательно привело меня в чувство.

— Господа, вот ваше жалованье, благодарю за службу, и предлагаю вам удалиться в любом направлении, которое вас привлекает больше всего. Боюсь, что здесь становится небезопасно, — быстро произнесла я, обращаясь к Раупе и Кравалю, и протянула им тяжелый кошель.

Они уставились на меня в полном изумлении. По их понятиям, именно сейчас-то и наступала самая кульминация их службы. И вместо того, чтобы воспользоваться их услугами, я отсылала их от себя, да еще в такой страшной спешке.

— Но госпожа… — пробасили они, как всегда, почти одновременно, с выражением крайнего разочарования на лицах.

— Дальше, — разъяснила я им, как детям, медленно и с расстановкой, — я справлюсь сама.

Возможно, они говорили еще что-то, но я не в силах была объясняться с ними. Еще несколько минут — и мой запас прочности иссяк бы без следа. Я и так едва удерживала свое сознание относительно ясным.

— Карл, дитя мое, — обратилась я к «маленькому принцу», — Ты готов последовать за мной?

— Куда прикажете, Анна, — мгновенно ответил мальчик.

Он уже решил все для себя, как ни был еще мал и наивен. Готов был отряхнуть прах своего Отечества без малейших сожалений. Так же следовало поступить и мне. Я машинально нащупала нужную кнопку на потайном поясе, обняла малыша одной рукой, а другой помахала Раупе и Кравалю.

— Прощайте, господа. Вы хорошо послужили мне, что бы сами вы об этом ни думали… — и мы растворились в воздухе.

Честно говоря, я не возражала бы растаять вот так навсегда, и нигде больше не появиться.