8. Ловля бабочек в присутствии кредиторов

Пришло, наконец, время, снова посетить герцогский дворец. Нас так тщательно снаряжали в дорогу, словно мы направлялись за тридевять земель, а не в небольшое путешествие. Якоб с Ильзой провожали нас, стоя на крыльце, и выглядели при этом весьма торжественно, хотя и смахнули каждый по паре слезинок. Они смотрели на нас с Генрихом, как на хозяев замка, отбывающих ко двору сюзерена.

Накануне вечером моему наемнику пришлось вытерпеть от Якоба такую пространную лекцию о поведении при дворе, что он снова вышел из себя, и даже явился ко мне жаловаться на старого слугу.

— Он, по-моему, до сих пор считает меня мальчишкой, не способным сдержать своих эмоций, — раздраженно объявил Генрих, возникая на пороге моей комнаты, — Никак не возьмет в толк, сколько лет прошло, и чем я все эти годы занимался! Да если б я не научился держать язык за зубами и умерять спесь, когда требуется, я бы и вовсе никогда не вернулся.

Я с удовольствием наблюдала за ним. Когда мы встретились, его натуру укрывала броня отстраненности — надежнейшее из средств защиты. Казалось, ничто не способно вызвать в нем ни удивления, ни возмущения, ни отчаяния, ни радости. Только вечная ирония осуществляла его связь с миром, и никакие другие чувства не были над ним властны.

Я даже не пыталась изменить его, и вдруг дождалась перемен без всяких усилий со своей стороны. Чем больше он доверялся мне, тем меньше старался отстраниться от окружающего мира, и внезапно оказалось, что не так-то он бесчувствен и безразличен. Меня это радовало, конечно, но и пугало. До дыр затертая фраза о том, что «мы в ответе за тех, кого приручили» висела надо мною, будто дамоклов меч.

На сей раз, мы проделали весь путь до темноты. Должно быть, в конюшнях генрихова поместья нашлись хорошие лошади. Якоб позаботился и об этом, хотя не мог предполагать именно такой надобности. Я отчего-то предчувствовала неудачу, и сама хорошенько не понимала, зачем мы возвращаемся ко двору. Если бы не слабое ощущение, что игра не окончена, я бы просто отменила этот визит.

Во дворце герцога, на первый взгляд, ничего не изменилось. Карл с унылым видом высиживал на уроках, втайне мечтая устроить как-нибудь, чтобы их хоть иногда отменяли. Все остальные находились в сонном оцепенении, бродили, как сонные мухи, словно не ждали уже от жизни никаких событий. Наш приезд вызвал некоторое оживление, весьма, впрочем, непродолжительное. Летний зной настолько упростил нравы, что я даже отправилась с Карлом на прогулку, не спрашивая ничьего позволения.

На мой вкус, ритм жизни в этом столетии был и без того слишком нетороплив. Я так и не смогла к нему приспособиться, несмотря на все свои старания. Если меня что-нибудь действительно раздражало, так это медлительность. Все, что можно было решить быстро, я решала мгновенно, остальное — в течение ближайших пяти минут…И заранее ненавидела все, что могло мне помешать. Вот и сейчас я с отвращением плыла в неторопливом благолепии дворцовой жизни, будто в густой патоке, как никогда напоминая себе муху, застрявшую в янтаре. Обстоятельства не зависели от моей воли, как бы я ни стремилась к обратному.

— Все вокруг стали совсем, как тени, — вклинился в мои размышления тонкий голосок мальчика, — Мне даже неинтересно им приказывать — они двигаются так медленно…Вот если ветер подует посильнее, он, кажется, просто унесет их…Как вы думаете, Анна?

Я хорошо понимала чувства наследника Рейхштадта: кроткая отрешенность на лицах обитателей замка могла хоть кого вывести из себя.

— Нынче же вечером попробуем что-нибудь придумать, — с энтузиазмом пообещала я.

Карл захлопал в ладоши, и принялся допытываться, что именно я задумала. Я отнекивалась с самым загадочным видом, просто потому, что на самом деле мне пока не пришло в голову ничего дельного.

Гениальная мысль родилась вечером, когда Шметтерлинга в очередной раз прорвало на тему величия традиций миннезингеров. Наслушавшись вдохновенных речей пиита о высоких достижениях Вольфрама фон Эшенбаха и Хильтпольта фон Швангау (запомнить бы их бесподобные имена, чтобы при случае блеснуть перед шефом!), я предложила:

— А не устроить ли нам турнир миннезингеров, господа?

Видимо, до сих пор мне отменно удавалась роль «взбалмошной русской», ибо герцогская чета охотно меня поддержала. Подозреваю, что без меня им могла бы и не прийти в голову такая замечательная идея. Моя маленькая гвардия отнеслась к затее гораздо прохладнее, один Шметтерлинг с восторгом согласился — вряд ли ему раньше приходилось выступать перед столь высокопоставленной аудиторией. Наш пиит долго готовился, пробовал голос и настраивал старенькую гитару.

— Что мне исполнить для благородных господ? — величественно вопросил он, по истечении получаса.

Герцогиня пожелала услышать «что-нибудь романтичное», Шметтерлинг кивнул, и заиграл вступление. Надобно отдать ему должное, подобранная им песенка как нельзя более соответствовала ситуации. В меру чувствительная, довольно мелодичная, но, к сожалению, тоже хорошо мне знакомая.

— Белый шиповник, дико растущий,

Краше, чем все цветы.

Только заманишь в райские кущи —

Тут же разлюбишь ты…

Услышав пение Шметтерлинга впервые, я не очень-то вникала в его вокальные данные: тогда они показались мне приличными. Слушая его теперь, я поймала себя на мысли, что не нахожу в бархатном голоске должной задушевности. Пел он правильно, но не более того. «Придираешься», — попеняла я себе, услышав совершенно искренние похвалы прочих слушателей.

Генрих проворчал себе под нос, что вместо бесплодного сотрясания воздуха он с большим удовольствием попрактиковался бы в стрельбе или фехтовании. Остальные промолчали, чем я не замедлила воспользоваться.

— Не будете же вы спорить с дамами, — ехидно провозгласила я, выискивая на лицах «сподвижников» готовность к открытому бунту.

Выдержав поистине качаловскую паузу, Генрих усмехнулся, и взял в руки гитару. Она уютно устроилась в его широких — совсем не музыкальных — ладонях, и я внутренне приготовилась опять чему-нибудь удивиться.

— Не ожидайте от меня больших талантов, госпожа, — обратился он ко мне, — Но я все же попробую развлечь наше изысканное общество.

Опять меня посетило странное чувство: все, что он делал необычного, он адресовал мне одной. Как будто небольшие штрихи должны были нарисовать мне картину, облекать которую в слова он не хотел… Услышав первые аккорды, я тяжело вздохнула. Похоже, меня просто преследовали цитаты из будущего, то есть из моего настоящего.

Печальная баллада, исполненная Генрихом, называлась «Там, где дикие розы цветут» и почти дословно повторяла творение Ника Кейва, написанное в конце XX века. Надобно заметить, что и в XYIII веке она звучала на редкость органично. Возможно голосу Генриха недоставало утонченности, и с точки зрения искушенного ценителя исполнение содержало массу огрехов, но на мой вкус оно было…словом, в самый раз. Закончив пение и получив свою долю комплиментов (на которые он слегка раскланялся со свойственной ему иногда брюзгливостью), Генрих испросил у меня разрешения удалиться.

Не тут-то было! Я жаждала реванша. Следовало доказать этому скептическому типу, что безмятежные создания вроде меня тоже на что-то способны и не лишены талантов. При этом я даже не вспомнила, что за дамами в подобных турнирах оставалась обычно роль ценительниц.

— Я позволю себе занять ваше время, — обратилась я к нему с нарочитым смирением, — только лишь еще на несколько мгновений. Не хотите ли послушать и мой вокал?

На это ему оставалось только отвесить новый столь же почтительный, сколько иронический поклон.

Я огляделась в поисках какого-нибудь более или менее знакомого инструмента, обнаружила в углу клавесин и облегченно вздохнула. Петь «а капелла» я все же не умела, невзирая на массу других достоинств. Как, впрочем, и играть на гитаре: клавишные были мне как-то ближе.

Поразмыслив здраво, я решила не слишком рисковать и исполнить нечто, сочиненное всего чуть более полстолетия спустя… Вспоминая впоследствии эту сцену, я могла бы поклясться, что романс на стихи горячо мною любимого Дениса Давыдова выбрала совершенно случайно. Не иначе, здесь сыграла роль моя интуиция, которая вопреки обыкновению решила подсунуть мне исключительно провокационный текст. Правда, никто не заметил выражения лица Генриха, услышавшего первые строки:

— Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений,

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай.

Благополучно миновавши первый куплет, я поняла, что выбирала плохо. Прочее общество благосклонно внимало моим стараниям, а на лице Генриха застыло выражение напряженного, нарочитого спокойствия. Что свидетельствовало об его волнении больше, чем любые нервические припадки. Отступать, впрочем, было некуда, и я продолжила пение, оставив размышления на потом:

— Не повторяй мне имя той,

Которой память — мука жизни,

Как на чужбине песнь Отчизны

Изгнаннику земли родной.

Не воскрешай, не воскрешай

Меня забывшие напасти.

Дай отдохнуть тревогам страсти,

И ран живых не раздражай.

Иль нет, сорви покров долой!

Мне легче горя своеволье,

Чем ложное холоднокровье,

Чем мой обманчивый покой.

Вся беда в том, что я не сразу припомнила полный вариант текста. Конечно, могла бы догадаться, что такими песнопениями Генриха порадовать трудно. И как нарочно, на сцену тут же выступило второе действующее лицо давно минувшей драмы.

— Баронесса фон Ангрифф, — доложил шталмейстер. Общество зашушукалось, герцог обменялся с супругой еле заметными взглядами, а на пороге как раз возник еще один персонаж нашей истории.

Дама лет пятидесяти, шурша умопомрачительным платьем («не платье, а заворот кишок» — ни убавить, ни прибавить), отвесила герцогу глубокий реверанс. На его лице в этот момент отразилось явное желание помочь ей подняться…Впрочем, она и сама успешно вернулась в исходное положение. Правда, когда баронесса разгибалась, с ее лица (или прически?) осыпалось некоторое количество пудры. Надобно заметить, «отштукатурена» дама была отменно. Издалека ее даже можно было принять за довольно молодую особу.

— Ваша светлость, примите мое восхищение — какой великолепный праздник! — прощебетала она, кокетливо поправляя локон. Облачко пудры мгновенно возникло у ее виска и осыпалось на плечо.

Я наблюдала за ней с брезгливой жалостью. Похоже, эта эпоха не позволяла модницам просто с достоинством двигаться по жизни. Она обязывала их придерживаться той же манеры одеваться и краситься, что и в молодости — а результаты были весьма удручающие. Стараясь отвлечься, я перевела взгляд на Генриха. Он вполне обрел утраченное было спокойствие, и смотрел на баронессу с холодным любопытством. Он даже надменно улыбнулся в пространство — мне нравилось это выражение его лица, оно означало, что он равнодушен к происходящему.

Зато за моей спиной, не сдержавшись, громко фыркнул Шметтерлинг. Его тонкая поэтическая натура не могла снести подобного зрелища. Пришлось свистящим шепотом напомнить ему о правилах приличия. Почти без толку, как оказалось: баронесса уже направлялась к нам. По-моему, она задалась целью очаровать меня своей любезностью раз и навсегда…

— Беру на себя смелость, дорогая, познакомиться с вами без посредников, — снова реверанс, снова облачко пудры… — Вы такая красавица, ангел мой! Да еще этот ореол тайны… Вы ведь из России? Великая страна! И с великим будущим…

И так она трещала довольно долго, при этом совершенно игнорируя Генриха. У меня появилось ощущение, что она его попросту не узнала. Правда, она успевала одновременно беспардонно льстить мне и строить глазки нашему поэту. На лице бедняги Шметтерлинга появились явные следы из последних сил удушаемого хохота.

Генрих же смотрел на нее без тоски по прошлому — с одной только задумчивостью. Видно, спрашивал себя, как большинство людей, оправившихся от большой страсти: «Я ли это был? Мог ли я столько натворить ради нее? Какая глупость!»

Однако юношеская глупость стоила ему так дорого, что задумчивость овладела всем его существом. На чей-нибудь не слишком внимательный взгляд она даже могла сойти за печаль и ностальгию. Мне вдруг показалось, что у нас один мозг на двоих, и я думаю вместе с ним о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы…Желание отомстить за нас обоих заставило меня ласково произнести:

— Позвольте вас представить, баронесса. Мой близкий друг, барон фон Штайнберг. Он один умеет сгладить мои славянские чудачества…

Баронесса склонилась в очередном реверансе, и где-то в процессе до нее, наконец, дошло, что я сказала. Несчастную женщину чуть удар не хватил. Она распрямилась, напрочь позабыв о манерах. Вгляделась в лицо мужчины, стоящего рядом со мной, и с каким-то странным всхлипом произнесла:

— Это действительно ты?

В ответ он развел руками:

— Видно, я сильно изменился: ты слишком долго не могла узнать меня. Или, быть может, не хотела?

Видит бог, ничего, кроме снисходительной насмешки, не было в его голосе. Однако обескураженная баронесса услышала в нем совсем другое.

— О, дорогой, как жестока жизнь, разлучившая нас! — и с приглушенным стоном эта феерическая особа лишилась чувств.

Надо было видеть ее виртуозное падение прямехонько на руки Генриху! Ему оставалось только подхватить ее тело, что он и проделал с досадливой гримасой.

— Сделайте же что-нибудь, Анна, — в кои-то веки он даже попросил меня о помощи…

— Одно мгновение, — с готовностью кивнула я.

Извлекла из ридикюля нашатырь, вытащила пробку и с большим моральным удовлетворением сунула флакон под нос баронессе. Вдохнув едкие пары, симулянтка мгновенно пришла в себя, и с отчаянным кашлем встала на ноги.

— Вам лучше, дорогая? — поинтересовалась я со сладкой улыбкой.

Вот теперь мне нисколько не было жаль ее. Мало того, что она умудрилась испортить жизнь Генриху, да еще так мастерски, что результаты он пожинал до сих пор. Кроме того, она наивно полагала, будто «подставленный» ею много лет назад мужчина мечтает вернуть ее расположение. Я не могла поверить, что она действительно так думает. Скорее, она талантливо притворялась, отчасти уверовав в свои выдумки.

Баронесса предприняла еще несколько попыток вернуть внимание своего бывшего возлюбленного, но этим вечером ей не везло: ни одна из них не увенчалась успехом. По истечении примерно часа Генрих решительно предложил мне руку, и мы покинули благородное собрание.

В полном молчании мы добрались до моих апартаментов. Я остановилась, не убирая руки с рукава его камзола, и не поднимая глаз. Вот уж никогда бы не подумала, что настанет такое время, и все же оно пришло: мне было решительно нечего сказать. А когда заговорил Генрих, я вздрогнула от неожиданности, ибо ожидала услышать совсем другое.

— Видно, не судьба нам с вами, любезная моя госпожа…Сами видите, мое время миновало — боюсь, навсегда.

Он даже перешел опять на «вы», стараясь снова установить некогда разделявшие нас границы. Вот только я не собиралась этого допускать.

— В моем будуаре есть маленький столик, за которым мы сможем выпить кофе, и потолковать кое о чем, — непререкаемым тоном объявила я, втаскивая его в свои апартаменты, и хватаясь за колокольчик.

Вскоре мы уже расположились в изящных креслицах, на столике перед нами стоял крошечный кофейничек и две чашки, каждая размером с наперсток, и, стало быть, можно было поговорить.

Непринужденно разливая кофе, я чувствовала себя куда более уверенно, чем Генрих (редкостный, почти уникальный случай!), поскольку обнаружила совсем не ожидаемые им аргументы в пользу продолжения наших отношений. Уж очень мне хотелось продлить нашу связь, насколько возможно.

— Я ведь старше тебя, Анна… — может, ему казалось, что он сообщает мне свежее наблюдение, но на самом деле это, конечно, было совсем не так.

— О, да, и даже старше, чем ты думаешь, — сказанное мною подтверждалось очевидным фактом: я до сих пор с трудом произносила «ты» в его адрес.

На это Генрих грустно улыбнулся. Отчего-то все проявления слабости, которые он позволял себе довольно редко, безумно трогали меня. Возможно, потому, что я иногда понимала его лучше, чем он понимал себя сам… После встречи с баронессой фон Ангрифф он явно начал задумываться о своем возрасте, и все размышления приводили его к печальному выводу: мы не пара. Увы, восемнадцатое столетие призывало сорокалетнего мужчину задуматься о надвигающейся старости куда настойчивее, чем мои либеральные времена. Но как бы там ни было, я чувствовала себя обязанной разубедить его — ради самой себя хотя бы.

— Что, — спросила я, как будто без всякой связи с предыдущей беседой, — Печальное зрелище являла собой баронесса?

— Несомненно, — вздрогнув, согласился он. Возможно, ему показалось, что я прочла его мысли.

— Так вот, — я пустилась в разъяснения, — Это печальное зрелище не имеет ничего общего с теми эмоциями, которые вызываешь у меня ты. У мужчин и женщин, видишь ли, вовсе разное восприятие. Мужчина видит лишь даму целиком: если в целом она выглядит не лучшим образом, то частности он воспринять уже не сможет, потому что весь образ вызывает у него отторжение. «Она вообще дурна собою», или «она вообще выглядит постаревшей» — и вот у дамы в глазах мужчины шансов больше нет. Иное дело женщина. Она видит черты, детали, вызвавшие ее любовь, и из них составляет для себя образ, который имеет иногда немного общего с реальностью. Но реальность ей и не нужна, ибо она живет среди деталей и мелочей, не утруждая себя взглянуть на картину в целом…

Я настолько увлеклась, что не сразу заметила, как уже некоторое время расхаживаю взад-вперед по гостиной и бурно жестикулирую в такт своим рассуждениям.

А Генрих весело смеялся. Не усмехался одним углом рта, не улыбался ехидно и скептически, а именно веселился в полный голос, и, кроме того, с нескрываемым удовольствием. Оглядев его, я почувствовала, как сдает позиции напряжение, от коего он никогда не мог избавиться до конца.

— Бога ради, Анна, пощади меня, — утирая слезы, взмолился он, — Я теперь не смогу спокойно находиться рядом с тобой… да и с любой другой женщиной тоже… все буду думать, на какие части меня разложили.

— Никуда тебя не разложили, — фыркнула я, — Вот послушай-ка еще, что говорят по этому поводу умные люди:

Лгут зеркала — какой же я старик!

Я молодость твою делю с тобою.

Но если дни избороздят твой лик,

Я буду знать, что побежден судьбою.

Как в зеркало, глядясь в твои черты,

Я самому себе кажусь моложе,

Мне молодое сердце даришь ты,

И я тебе свое вручаю тоже.

Старайся же себя оберегать

Не для себя — хранишь ты сердце друга.

А я готов, как любящая мать,

Беречь твое от горя и недуга.

Одна судьба у наших двух сердец:

Замрет мое — и твоему конец!

Я ожидала, что мой беспроигрышно наглядный ход направит беседу в лирическое русло, но не тут-то было. Генрих расхохотался пуще прежнего, выслушав творение Шекспира. Вот разве что на сей раз в его хохоте явственно прозвучали досадливые нотки.

— «Лгут зеркала», говоришь? Ты просто не умеешь обращаться с ними, дорогая. Мне они всегда говорят правду, только правду, и ничего, кроме правды. И если ты подойдешь к зеркалу вместе со мною, клянусь, увидишь вполне правдивое изображение!

Вот и привлекай в качестве аргумента цитаты из классики! Он и в них умудряется услышать лишь то, что хочет.

Жаль, что я не могла объяснить ему своих чувств языком своего мира — вышло бы уж куда короче! «Я хочу тебя и не отпущу без борьбы», — вот, собственно, и все, просто и ясно. Но чертова куртуазность задавала беседе определенный тон: фривольный и неоднозначный. Он абсолютно не допускал прямых речей, превращая искренность в «неделикатность».

— Мы еще поговорим об этом, — игриво произнесла я, в душе проклиная все условности, — Ну а теперь… Надеюсь, ты не покинешь меня в такой ответственный момент?

Генрих мгновенно подобрался, тут же позабыв о своих возрастных «ломках».

— Мы начинаем действовать? Нынче ночью? — он бы начал действовать немедленно, лишь бы больше ничего не обсуждать.

Я едва сдержала улыбку:

— Не угадал. Ответственный момент наступил, но не в той области, о которой ты подумал. Мне совершенно необходим кто-то, кто расшнуровал бы корсаж. Горничную я отпустила еще до ужина… Не согласишься ли побыть у меня в услужении? Я бы увеличила твое жалованье… Если, конечно, ты сумеешь мне угодить.

Мы смеялись вместе, расшнуровывая надоевший мне до смерти корсаж, и снова возвратившись на благодатную почву шуточной взаимной пикировки. Ничто так не сближает, как сходное чувство юмора, и ничто так не выводит из неудобных ситуаций. Я бы памятник поставила тому, кто додумался первым пошутить вслух, в надежде, что кто-то разделит с ним веселье.

— Могу я просить госпожу графиню о небольшой услуге? — вежливо обратился ко мне герцог следующим скучным утром.

— Рада быть полезной вашей светлости, — я исполнила стандартный реверанс, чтобы скрыть улыбку. «Он сделал ей предложение, от которого она не могла отказаться…» Просьба в устах правящей особы выглядела довольно забавно — кто бы, интересно, посмел ему возразить?

— При моем дворе сейчас работает портретист из Голландии, и мне бы хотелось украсить свою картинную галерею вашим портретом. Если вы согласитесь позировать нашему мастеру, разумеется.

— Не могу отказаться от столь лестного предложения, — вежливо улыбнулась я.

На самом деле идея герцога мне понравилась. Какой женщине не хочется быть увековеченной для потомков? Кто знает, может по возвращении из этого путешествия мне удастся разыскать свой портрет…

Уже через пару часов я поняла, что ввязалась в безнадежно долгое и нудное дело. Высокий тощий живописец в непременном бархатном берете творил в высшей степени неторопливо.

— Искусство не терпит спешки, — объявил мне он на осторожный вопрос о сроках изготовления портрета, — Но если госпожа графиня настаивает, я могу поторопиться. Не далее, как через две недели вы сможете оценить результат моих скромных стараний.

Я схватилась за голову и побежала советоваться с Генрихом. Конечно, начал он с нотации. Смерил меня самым ехидным из своих взглядов и заметил, что за тщеславие порою приходится довольно дорого расплачиваться. У меня не было времени и желания с ним препираться, поэтому я только устало спросила, что он имеет предложить по существу.

На это он осуждающе покачал головой и удалился на переговоры с художником… Через четверть часа я имела возможность снова по достоинству оценить его дипломатические таланты: время изготовления портрета, как по волшебству, сократилось до трех дней.

— И что же ты ему сказал? — полюбопытствовала я.

— Я сказал ему, что если он не уложится в три дня, то будет завершать свою работу без твоего участия, как сумеет, и гнев герцога, несомненно, падет на его голову при малейшей неточности.

От такого рационального подхода я рассмеялась:

— Да, против подобного аргумента возразить нечего… Как ты сказал? «Гнев герцога падет на его голову?» Убедительно, ничего не скажешь. Ты просто находка, любезный господин Штайнберг.

(Я нисколько не покривила душой, отпуская Генриху этот комплимент: мне действительно всегда нравились мужчины, с которыми мало кто отваживался спорить.)

— Кстати, осмелюсь в свою очередь просить о небольшом одолжении, — внезапно обратился ко мне Генрих, по обыкновению неопределенно усмехаясь.

— Вот как, и ты тоже? — оживилась я. — И тоже желаешь пополнить моим портретом свою картинную галерею?

— Нет, моя просьба потребует у тебя меньших усилий, — странно, он, как будто, выглядел смущенным.

Мне показалось, что сейчас он попросит об отпуске на те самые три дня, которые я буду вынуждена провести при дворе. Однако за свои недюжинные дипломатические способности он заслуживал и не такой награды, и я заранее приготовилась согласиться со всем, о чем бы он ни попросил.

— Я прошу, чтобы ты называла меня по имени. Это намного проще, чем изобретать всякий раз изысканные любезности, и еще…

Я изумленно подняла брови, даже не пытаясь скрыть своих чувств.

— Прямо скажем, странная просьба. И что, ты можешь ее объяснить?

— Могу, но не хотел бы… И кроме того, не дашь ли мне отпуск на то время, покуда занята с портретистом?

Я печально покивала ему в ответ. Не могла я взять в толк, отчего это меня огорчили его просьбы: ведь одну из них я даже угадала заранее. А что касается обращения по имени, то мысленно я и так называла его Генрихом, ибо воспроизводить каждый раз громоздкую фамилию Штайнберг было весьма неудобно.

— Кстати, почему у вас лошадь зеленого цвета? — старый анекдот просто просился на язык.

Генрих воззрился на меня с немым вопросом — не все, стало быть, бесконечно повторялось. Анекдот о перекрашенной кобыле и женской логике явно не был ему знаком.

— Да так, это я о своем, о женском, — нечего было и пытаться обрисовать ему мой ассоциативный ряд.

Следующие несколько дней меня не оставляло ощущение, что я существую во сне, а не наяву. Однако время миновало куда быстрее, чем я ожидала, и однажды утром портрет оказался готовым.

— Взгляните, госпожа, — живописец отложил кисти, вытер руки и, почтительно поклонившись, развернул ко мне полотно.

Оно показалось мне смутно знакомым: мастер изобразил меня сидящей на небольшом диванчике, я небрежно поглаживала крошечную белую собачку…

— Да, — согласилась я, — Неплохо… О, черт, да этого не может быть!

Я вскочила, подбежала к портрету и едва не ткнула в него пальцем от неожиданности. Конечно, могла бы сразу догадаться…

— Дайте зеркало! — потребовала я в пространство, и две горничные немедля поднесли мне зеркало — овальное, в массивной золотой раме.

Сквозь прозрачную поверхность на меня с изумлением уставилась молодая женщина. Черты лица у нее были мои, но взгляд, выражение… «Если ты станешь законченной стервой…» — прозвучал в моих ушах голос шефа. Картина, которой я любовалась перед отбытием, была писана с меня, а вовсе не с гипотетической стервозной аристократки. Вот так сюрприз! Либо я максимально вжилась в образ, и тогда честь и хвала моим актерским способностям, либо история, в которую я ввязалась, извлекла из моего подсознания неведомые резервы, и что в таком случае с собою делать, я не имела ни малейшего понятия.

Впрочем, ощущение сна мгновенно исчезло. Тому немало способствовало и появление Генриха, который поклонился мне с таким видом, будто и не отсутствовал несколько дней.

— Прими мои комплименты, — улыбнулся он, — Портрет прекрасен. Правда, на секунду мне показалось, что на самом деле ты…как бы это выразиться? Может, чуть мягче. Но это мое личное мнение.

Вслед за «жертвами ради искусства» опять потянулись до отвращения долгие и одинаковые дни. Все, что в них было хорошего — это возможность вволю пообщаться с Генрихом. Он, правда, не расслаблялся ни на минуту, постоянно ожидая начала активных действий. Активные действия, однако, наступать не торопились, и он понемногу терял бдительность, и поддавался на мои маленькие провокации, затеваемые с целью побольше о нем узнать.

Нам редко удавалось побеседовать, а тут выдалось такое тихое время — в самый раз для разговоров. Мне казалось, все чего-то ждали: все вокруг замерло, как в детской игре. И посреди всеобщего ожидания мы сидели с Генрихом в полутемной гостиной, и вели весьма странную на первый взгляд беседу.

Мы старались узнать хоть что-нибудь друг о друге, и продвигались в этом стремлении медленно и осторожно, словно в полной темноте. До сих пор каждого из нас тормозило чувство такта, и твердое осознание того, что в некоторые области лучше не углубляться вовсе. Иначе придется принимать решения, к которым ни один из нас не был готов.

— Тебе ведь все равно придется выйти снова замуж, — невесело констатировал Генрих, набивая трубку.

Этим нехитрым занятием он почти всегда занимал руки во время наших бесед. Поскольку я не курила, то обыкновенно принималась теребить маленький шелковый веер — одну из моих любимейших игрушек в этой богатой на фетиши эпохе.

На замечание моего наемника я даже не сразу нашлась, что ответить. У меня совершенно вылетело из головы, что он предполагает за мной еще один пласт биографии — затерянный на просторах исторической родины. Разумеется, как бы я ни старалась нагуляться «в Европах» по полной программе, в России все равно оставались гипотетические родственники, которые спали и видели вытолкать меня повыгоднее замуж вторично. Такова была дамская доля в то время, и ее никто не отменял. Все это я сообразила не сразу, а потому задала довольно глупый вопрос:

— С чего это — «замуж»?

— Ну а разве у тебя есть выбор? — глядя на огонь в камине, поинтересовался он.

И ведь следовало поддерживать социальный статус, и никак невозможно было заявить, что, дескать, я совершенно вольна в выборе партнера как для брака, так и для более легкомысленных союзов… Тут меня осенила гениальная идея.

— Я сирота, — объявила я, с удовольствием прочитав облегчение на лице Генриха.

Это, конечно, была вольная импровизация, но вполне допустимая. Бедные сиротки водились в обществе во все времена, и среди них попадались не только вдовушки, но и очень состоятельные особы. И если допустить, что я — одновременно то и другое, ситуация в глазах Генриха должна была превратиться из безнадежной во вполне перспективную. «Вот только зачем это тебе понадобилось, дражайшая госпожа графиня?» — спросила себя я, одновременно лукаво улыбаясь.

Желание обжиться в данной конкретной эпохе следовало всячески в себе культивировать, но с одним условием: твердо сознавая, что и с этой эпохой в конце концов придется расстаться. Подобные проблемы, судя по всему, абсолютно не занимали Генриха, потому что он тут же принялся строить планы без всяких условий и оговорок.

— Превосходная новость, — заметил он, — Нет ничего проще, чем заключить союз между двумя оч-чень одинокими людьми.

— Я не понимаю тебя, герр фон Штайнберг, — издевательски протянула я в ответ.

Я действительно не понимала его. С одной стороны, он обманул меня, хотя, быть может, и неосознанно. Нанимая его на службу, я полагала, что он столь же чужой в этой стране, как и я. Авантюрист, перекати-поле, без корней и привязок на обширных германских землях…Таким он казался. И вдруг стал совсем другим.

Откуда ни возьмись, возникли титул, поместье, биография, круг общения. Его образ стремительно обрастал подробностями, и он уже не был одинок, как мне показалось вначале.

Но тем не менее оставался одиночкой. Ни титул, ни поместье, ни круг общения, почти не играли для него никакой роли. Возможно, он успел утратить все эти связи за годы своего добровольного изгнания. А может, был таким всегда.

— Ты действительно одинок вынужденно, или тебе просто так больше нравится? — провокационные вопросы он неизменно обращал в шутку, так же поступил и теперь.

— Легче путешествовать тому, кто тащит за плечами меньший груз. Не мне тебя учить, дорогая, ты сама это прекрасно знаешь. Все эти воспоминания детства, родственники, друзья, и прочее…Маленькие религии нашего циничного столетия.

— А большие религии? — меня внезапно живо заинтересовали его отношения с богом.

Он только рукой махнул на мой неожиданный вопрос.

— А большие — тем более. Вера во что-то, во что угодно — это так связывает…

— Ты даже не бываешь в церкви, — не унималась я, — Нет потребности или нет привычки?

— Ни того, ни другого, — он рассмеялся, — Если бы ты знала о моих отношениях с богом — боюсь, и не пожелала бы нанять меня на службу. Вы, русские, такие ортодоксы…

Пришел мой черед веселиться.

— В оправдание своего народа могу привести пословицу об иконах: «Годится — молиться, не годится — горшки покрывать.» Не слишком уважительно к Всевышнему, верно?

— Кажется, мне придется слегка изменить свое мнение о русских, — коротко хохотнул он, — Однако, я все равно останусь в убеждении, что ты — не самая характерная дочь своего народа.

— Могу вернуть тебе этот сомнительный комплимент. И, между прочим, очень интересно, неужели твои родители воспитывали тебя в таком вольном духе? Вот уж никогда бы не подумала!

— Ты, кажется, полагаешь, что я вовсе не менялся, Анна. Прости за неуместный вопрос, сколько тебе лет?

— Двадцать три, — удрученно призналась я, чувствуя себя непристойно молодой.

— Ну, вот видишь, мне было чуть меньше, когда я уехал из дома. Прошло так много лет, что сейчас у меня могли бы быть дети твоего возраста. Ради всего святого, дорогая, и камни меняются за такой срок!

— Ну хорошо, — я была близка к отчаянию: в наших словесных поединках мне почти никогда не удавалось выйти победительницей, — ты менялся, но ты же стал кем-то в итоге! Вот и расскажи мне, кем ты стал.

Стараясь докопаться до сути его натуры, я зашла слишком далеко. Произнеся последнюю фразу, запоздало вспомнила подходящий, как никогда, к случаю афоризм: «Мужчины обнажают свою душу, как женщины — тело, постепенно и лишь после упорной борьбы».

Генрих не поленился подняться с кресла, подошел ко мне вплотную и задал самый неудобный на свете вопрос:

— А ты, дорогая, ты-то сама кто и откуда пришла?

Весь ужас состоял в том, что я не могла ни солгать ему, ни сказать правду. Открывать особенности нашего появления в той или иной эпохе разрешалось только тому, ради кого предпринято путешествие. Не будешь же повествовать всем подряд окружающим о своей способности менять эпохи «как перчатки»… При всей моей любви, для Генриха я могла сочинить только приближенную версию своего появления в Германии. Опустив глаза, я теребила веер и мучительно подбирала слова. Я бы полжизни отдала, чтобы иметь простое и ясное истолкование своим поступкам и самому появлению в здешних местах. И лучше бы в этот трудный момент мне не мешали, оставили в покое, но…

Генрих подошел совсем близко, опустился на корточки перед моим креслом, и настойчиво потянул веер из моих рук. Шелковая игрушка только хрустнула в его пальцах, и отлетела в угол комнаты. Раз мне стало нечем занять руки, медитация волей-неволей прервалась, но и на этом он не успокоился. Приподнял мой подбородок, и попросил, улыбкой извиняясь за настойчивость:

— Ответь мне, Анна. Это очень важно.

В его голосе мне почудились интонации старой цыганки. Конечно, Ильза не могла бы остаться равнодушной к переживаниям «своего мальчика», и наверняка провела с ним разъяснительную беседу. Интересно, что она порассказала обо мне?

Может, он знал обо мне что-то, чего больше никто не знал…Чего не знала о себе я сама, патологическая путешественница, раз навсегда совращенная бесконечным разнообразием эпох.

Рука Генриха, поддерживающая мой подбородок, приводила меня в полную растерянность. Было бы лучше, если бы он находился подальше от меня. Он же следовал совсем другой политике: старался в подобных ситуациях держаться ко мне поближе, и касаться меня так часто, как это возможно. Ему, должно быть, все же хотелось приручить меня — опасное и почти бесполезное занятие.

Я тяжело вздохнула и пустилась в дальнейший разговор, как в долгое и трудное путешествие.

— Зачем ты вообще затеял всю эту беседу? — у меня в глазах уже закипали злые слезы. Вернее, слезы бессилия.

Куда привычнее в подобной ситуации был бы обыкновенный мужской шовинизм: претензии, разборки, безнадежные попытки общаться на одном языке, бурный секс и перемирие до следующих претензий. Почти всегда так все и обстояло…но только не сейчас.

Этот мужчина, в контексте данного столетия вполне годящийся мне в отцы, вел себя совершенно иначе.

Он не предъявлял никаких претензий, частенько понимал меня гораздо лучше, чем я сама понимала себя, и даже в мыслях не держал атаковать меня тяжелой артиллерией страсти. Он мог выглядеть таким надменным, отстраненным, но наедине со мной делался таким терпеливым, таким дружески-насмешливым…Это сводило меня с ума.

И вместо ответа на мой дурацкий вопрос он не заорал, что беседу затеяла я, а теперь сваливаю все с больной головы на здоровую. Он мягко улыбнулся, и совершенно спокойно заявил:

— Я надеюсь занять хотя бы небольшое место в твоей жизни. Вот и стараюсь понять, какую жизнь ты ведешь.

Ну и что я могла ответить? Что за жизнь я веду? Любой странствующий комедиант или, скажем, наемник, выглядел по сравнению со мной до омерзения стабильным членом социума. Никогда еще мой образ жизни и трудовая биография не казались мне такими призрачными, можно сказать, ненастоящими.

— Я, — неуверенно выдала я после тяжкой паузы, — Я…путешествую. Очень много путешествую, и…выполняю одновременно некие поручения деликатного свойства.

Титанические усилия, предпринятые для формулировки моего образа жизни, тут же утратили всякий смысл. Генрих смотрел на меня, как на ребенка, застигнутого с перемазанной мордашкой у буфета и пытающегося откреститься от близкого знакомства с вареньем.

— Дорогая, все, что ты с таким трудом из себя выдавливала, я знал и до этого. Интуиция подсказывает мне, что если это и правда, то не вся, далеко не вся.

Оставался последний довод, отговорка благородных интриганок из романов Дюма-отца.

— Это не моя тайна, — торжественно произнесла я, — Увы, я действительно не могу тебе всего объяснить, но то, что сказала — чистая правда, клянусь.

Как ни странно, это подействовало. Генрих со вздохом поднялся с колен, отошел к окну, и, помолчав, сказал:

— Я верю тебе. Отныне с меня довольно твоих объяснений. Но если настанет день, когда я смогу все узнать, прошу тебя не держать меня в неведении ни одной лишней минуты.

— Обещаю, — надеюсь, мой вздох облегчения не был слишком уж громким.

Я-то знала, что этот день не придет никогда.

События между тем развивались постепенно, соблюдая им одним ведомую очередность.

— У меня сюрприз для вашей светлости, — улыбнулся мне герцог.

Двери парадной залы распахнулись…

— Князь Черевин, — не без труда произнес нетипичную фамилию шталмейстер.

И на пороге появился русский аристократ, приближенное лицо императрицы Елизаветы, а по совместительству — Наблюдатель нашей вездесущей конторы.

Алеша Черевин был великолепен. Беспроигрышный способ работы: пускать пыль в глаза, отвлекать внимание, и затем под шумок собирать необходимую информацию. Любой ювелирный шедевр показался бы простой стекляшкой рядом с бриллиантами, мерцавшими повсюду на Алешкином костюме. Других камней он не признавал в принципе. Исключение составлял только золотой перстень-печатка, по которому знающий человек мог опознать Наблюдателя. Его наряд был на грани вкуса и приличия, но князь Черевин никогда не переступал эту грань. Невысокая гибкая Лешкина фигура казалась пышным цветком, но без хрупкости, присущей растениям. Он всегда умел с достоинством держаться на людях — Елизавета не прогадала, отослав «в Европы» с посольством именно его. Верительные грамоты, сжатые в тонких пальцах (уж у него-то грамоты были и впрямь настоящие!), придавали ему бесповоротно торжественный вид.

Вручив грамоты герцогу, он склонился передо мной:

— Ваша светлость, — и только разогнувшись, весело добавил, — Привет, родная.

— Наше вам, — перешла на родной язык и я, — Чему обязаны чудесной встречей?

— Берегут тебя. Поручили присмотреть. Ехал к Фридриху с посольством — вот, завернул в эту глушь, взглянуть, как у тебя дела. Освоилась?

— Вполне, — наш легкомысленный диалог доставлял мне истинное наслаждение. Оказывается, встретить земляка на чужбине — действительно приятно.

— Ну-ну, — он оглядел меня с неподдельным интересом, — еще побеседуем попозже.

Пока Алеша прохаживался по залу, незаметно налаживая контакты с местной знатью, я лениво наблюдала за его передвижениями.

Как он умудрился сделать карьеру с такой наружностью — загадка, но это удалось ему на все сто. Лешка блестяще опроверг тезис о том, что при дворе Елизаветы достигают успеха лишь атлетические красавцы с безмятежными румяными физиономиями. В глазах князя Черевина пряталась задумчивая ирония, снискавшая ему, как я подозреваю, расположение императрицы.

А потом она уже не обращала внимания на вызывающую клоунскую некрасивость его облика. Ей не было дела до его оттопыренных ушей, длинного носа с картофелинкой на конце, неожиданно толстых губ и множества других деталей…На которые в свое время не обращала внимания и я. Кратковременный роман, происшедший некогда между нами, я до сих пор вспоминала с теплым чувством. И, в общем, могла понять «дщерь Петрову».

Я так и не разгадала, была ли Алешина ироничная мудрость врожденным качеством, или он приобрел ее при каких-то особых обстоятельствах. На прямые вопросы по этому поводу он, обыкновенно, заявлял, что «вечен, как дух Фландрии», оттого и безгранично мудр. И никому другому я бы так не обрадовалась сейчас, как ему. Ближе к вечеру нам удалось под приличными предлогами удрать из дворца и закрепиться в кабачке на рыночной площади.

— Похорошела, — констатировал Наблюдатель, уполовинив одним глотком кружку пива, — Одухотворенности набрала, и глазки блестят. Влюбилась?

— Может быть, — я загадочно улыбнулась, и немедленно была разоблачена.

(Нет лучших «подружек» и советчиков, чем бывшие любовники. Лешка снова подтвердил эту нехитрую истину.)

— Никаких «может», — уверенно объявил «земляк», разглядывая меня с дружеской бесцеремонностью, — Белобрысая орясина, что так угрожающе торчала за твоей спиной, и есть предмет страсти?

— Почему именно он?

— Ну, ты же не будешь утверждать, что запала на сусального ангелочка с бархатными глазками?

— На Шметтерлинга, что ли? — меня разбирал безудержный смех.

Лешкины глаза изобразили комический пируэт, и застыли по обе стороны носа.

— Это кто ж его не пожалел, бедолагу? У него имени-то и нет, небось? Приласкали так приласкали, не откажешь кому-то в чувстве юмора.

— Не знаю, кто приласкал, — хохотала я, — а закрепила та самая орясина, которая…

— Не безнадежен, стало быть. Ну и славно, — теперь мой собеседник походил на всех папаш этого мира, чьим дочуркам попались выгодные ухажеры, — Староват, разве что… Но в общем…Одобряю, ладно уж.

— Благодарствуем, папенька, — я не поленилась выскочить из-за стола и отвесить Лешке земной поклон.

— На здоровье, — величественно кивнул он мне в ответ, и тут же перешел к делу:

— А что ребенок-то?

— Ну что «ребенок»…Изыскиваю способ переправить. Прямо из дворца вряд ли получится — слишком много глаз. Да и втолковать ему суть проблемы не выйдет — дитя…

— Не тормози, — наставительно заметил Лешка, — Нет ничего хуже в нашем деле, как затормозить в самый ответственный момент. А к тому могу добавить, что в этом вашем дворце и без тебя что-то затевается.

— Что значит «затевается»? — мне не приходило в голову, что некие события вполне могут произойти помимо меня, до того безоблачной казалась жизнь Рейхштадта.

— Ну что обычно значит это слово? — Лешка невесело усмехнулся, — Заварушка намечается в одном отдельно взятом герцогстве, уж поверь на слово знатному теоретику. Или ты решила, что только ваша компания способна здесь на нечто злодейское? Наивно, весьма наивно с твоей стороны.

Услышав предсказание Ильзы о подходящем случае для изъятия Карла из дворца, я в самом деле несколько расслабилась, и просто выжидала. Ну совершенно не могла представить, что «подходящим случаем» вполне может оказаться небольшой дворцовый переворотец, коих происходило в Европе несчитано.