9. Ничего не вижу, ничего не слышу

После замечания Лешки о «заварушке», зреющей, якобы, в Рейхштадте, я взглянула на придворную жизнь другими глазами. В ней, по здравом размышлении, и впрямь творилось нечто странное.

Во дворец прибывали чьи-то солдаты, некоторые из придворных тратили подозрительно много времени на совещания в уединенных уголках, а их улыбки при моем появлении становились что-то уж слишком сладкими. Должно быть, мне не удалось до конца убедительно изобразить легкомысленную аристократку с набором породистых национальных «тараканов» в голове.

Последней каплей в чаше моего терпения оказалось прибытие ко двору графа фон Вольфа собственной персоной. Он раскланялся с нами слегка насмешливо, но совершенно безмятежно, чем подтвердил явное раздвоение сознания. Впрочем, красные огоньки, блеснувшие в его глазах, говорили о другом. Вервольф, живший в нем своей жизнью, прекрасно меня помнил. И ждал только подходящего случая, чтобы продолжить знакомство.

При этом герцогская чета словно бы ничего и не замечала. Их размеренное, налаженное существование, все эти куртуазные штучки, жантильность, галантный двор — все казалось таким безоблачным, что просто обязано было разрешиться изрядными бурями. Совсем как при дворе небезызвестного Людовика XYI, некоторое время спустя. Но аналогии, которые лезли в мою голову так назойливо, никому больше, понятное дело, не могли присниться в самом страшном сне.

У меня создалось впечатление, что скрытая напряженность политической обстановки — не единственное, чего не желает замечать герцог. Некоторое время я страдала молча, пока не осознала, что больше не в силах игнорировать очевидное: все, абсолютно все при дворе делали вид, будто наследник Рейхштадта — самый обыкновенный мальчик. Эта необъяснимая странность заставила меня просить высочайшей аудиенции.

Так уж было заведено: кто угодно из придворных мог вести с герцогом незамысловатые беседы как угодно долго и практически на любые темы. Но для сколько-нибудь серьезного разговора существовала целая череда бюрократических препонов. Я подала прошение в придворную канцелярию, некоторое время дожидалась официального ответа с назначенной датой, получила его, и принялась ожидать собственно аудиенции.

Абсурд ситуации заключался в том, что все это время мы с герцогом сталкивались по десятку раз на дню, но он и словом не обмолвился о моем прошении — только расточал комплименты и прочие исключительно общие фразы.

Мучаясь от безделья, иногда в компании Карла, а иногда в полном одиночестве (поскольку Генрих заявил, что безделье способно вывести из строя кого угодно, и гонял мою маленькую армию до седьмого пота), я снова и снова замечала, что при дворе творятся не совсем типичные и не вполне благонамеренные дела.

Наконец, едва не спятивши от бездействия, я дождалась судьбоносной «встречи в верхах». Сама не знаю почему, но готовилась я к ней очень тщательно. Из многочисленных туалетов выбрала серебристо-серое атласное платье, отделанное бархатными лентами в тон. Придворный куафер соорудил на моей бедной голове парадный вариант прически, насчет которой я искренне сомневалась, смогу ли потом от нее избавиться. В выборе драгоценностей я была аскетична до невозможности: жемчуг и только жемчуг. И никаких румян и белил: косметика галантного века вызывала во мне стойкое чувство отвращения.

Генрих, поджидавший меня в коридоре, снизошел до комплимента:

— Ты так отличаешься от прочих дам, любезная госпожа моя, — оглядывая меня с головы до пят, сказал он, — Конечно, в лучшую сторону.

— Конечно, — откликнулась я, мастерски щелкая его по носу кончиком веера.

Кокетливая уловка потребовала долгой тренировки, но результат стоил того: нос моего героя немедленно покраснел.

— И слишком быстро, — добавил он вслед моей горделиво удаляющейся спине, — Усваиваешь уроки кокетства.

— Уроки кокетства не нужны ни одной женщине, — мне так нравилось иногда быть афористичной, что я не поленилась оглянуться, — Эти уроки все мы впитываем с молоком матери.

Его смех я слышала даже на лестнице. В нем снова звучала отцовская гордость за умницу-дочурку, и еще изрядная толика чувства, о котором я не хотела, не могла думать.

Его светлость принял меня в неформальной обстановке. Возможно, он догадывался, что за тема у меня на уме, и не желал лишних свидетелей. А может, ему самому до смерти надоели формальности, переполнявшие с рождения всю его жизнь.

— Вы никогда не думали развивать дар наследника в интересах герцогства? — бухнула я практически с порога.

Герцог устало улыбнулся.

— В интересах герцогства — не быть захваченным империей Фридриха Прусского. И чем мы менее заметны — тем меньше на нас охотников.

Видно он заметил, что я готовлю возражения (очень обоснованные, как мне казалось), и предупредил их на долю секунды:

— Есть и еще одна причина, любезная госпожа, пожалуй, самая веская.

Он на некоторое время задумался. В тягостном молчании мы провели с минуту, и лишь по истечении этого времени герцог, подняв на меня глаза, с усилием произнес:

— Я тяжело болен. Увы, мне осталось совсем недолго править этим маленьким клочком земли, на который даже почти нет претендентов.

Вероятно, он ожидал ответной реплики, но я лишь молча таращилась на него, словно громом пораженная. Этого я не учла. Список болезней, не поддающихся излечению в легкомысленном восемнадцатом столетии, был обширным и довольно устрашающим.

— Но…ваша супруга… — как будто без моих советов династические проблемы остались бы неразрешенными!

— В нашей семье герцогство передается лишь по мужской линии, так что в случае моей смерти ближайшим претендентом является мой сын, — я решительно не понимала, отчего это герцог так откровенен со мною.

Возможно, я была его единственным шансом посоветоваться с абсолютно беспристрастным человеком. Я аж напыжилась от оказанного доверия и честно попыталась перебрать все известные мне способы решения местных проблем. Благо, история буквально изобиловала сходными ситуациями.

— Вы могли бы передать управление в надежные руки до совершеннолетия Карла, а когда он сможет принять власть, тогда…

— Тогда-то сюда и ринутся искатели счастья со всей Европы, — безнадежно махнул рукой герцог, — Да и нет у меня, как вы изволили выразиться, «надежных рук». Есть только руки, мечтающие захватить власть навсегда.

— В таком случае, наследник мог бы покинуть герцогство до наступления более благоприятных времен, и затем предъявить свои права на престол.

Внезапно герцог оживился, в глазах его загорелись огоньки непонятного мне чувства.

— Карл говорил, что вы — необыкновенная женщина, госпожа графиня. Признаюсь, я полагал, он слегка преувеличивает ваши достоинства…Мальчику так свойственно увлекаться! Теперь же я вижу, что он даже немного преуменьшил те добродетели, что переполняют вашу сущность.

Я слегка кашлянула, стараясь подавить смешок. Витиеватая манера вести беседу — это еще полбеды. Но я, как назло, припомнила ночь, проведенную накануне в объятиях Генриха, по истечении которой никто из нас не мог бы претендовать на звание хоть сколько-нибудь добродетельной персоны. Откровенно говоря, среди достоинств, отмеренных мне природой, добродетель вообще занимала далеко не первое место.

— Благодарю вас, ваша светлость, за высокую оценку моей скромной особы, — изрекла я, немного справившись с приступом веселости, — Надеюсь, я смогу в будущем подкрепить ее делами.

— Вот к этому, — обрадованно подхватил герцог, — я и веду.

Я навострила уши. Уж так все было устроено в подлунном мире, именно так и никак иначе. Создай ситуацию — и пользуйся ею, сколько влезет. На этот раз, правда, мне содействовали заговорщики, сами того не зная. И созданная нами в соавторстве ситуация медленно, но верно начала двигаться к развязке.

— Осмелюсь просить вас об огромном одолжении…Карл настолько доверяет вам и вашим спутникам, что… Одним словом, если события, назревающие столь долгое время, все-таки произойдут, прошу вас увезти мальчика в любое место на ваше усмотрение, и позаботиться о нем до той поры, когда он сможет приступить к управлению без опасности для жизни.

Итак, мои предположения оказались более чем верными: в герцогстве и в самом деле назревал банальный дворцовый переворот, и мне представлялась редкая возможность «загрести жар» руками заговорщиков. Такой удачей никак невозможно было пренебречь.

— Честь, которую вы оказываете мне, ваша светлость, слишком велика для столь скромной персоны, и только мысль о том, что я сумею выполнить ваше деликатное поручение, позволяет мне ответить согласием. Можете рассчитывать на меня и моих спутников, — реверанс удался мне безукоризненно.

Вот если бы вся операция могла получиться такой же лаконичной и безупречной технически… Однако для этого я и мои спутники должны были как следует потрудиться, едва настанет наше время.

Оставалось изнемогать в бесконечном ожидании, но наконец что-то начало происходить. В одну из ночей я проснулась от неясного шума. Рядом уже садился на постели Генрих, одновременно извлекая из-под подушки пистолет. Его экземпляр был гораздо внушительнее моего, и напоминал скорее не игрушку, а слегка уменьшенную копию мушкета.

«Намечается заварушка», — всплыли в моей голове предсказания Лешки, и я прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Случай для нашего нестандартного киднеппинга был налицо. Что бы ни творилось в данный момент при дворе, оно как нельзя более подходило для решения этой маленькой проблемы.

— Думаю, настала пора действовать, — негромко констатировал Генрих.

Его реакция последовала едва ли не быстрее моей. Вполне уместная мысль посетила мое сознание: Генрих, наверняка, куда больший знаток дворцовых переворотов разного калибра, поскольку он вообще полон всяческих достоинств, и значит, я должна довериться его опыту. Именно так и следовало поступить.

Любой сторонний наблюдатель наверняка умер бы со смеху, глядя, как мы, восстав с ложа любви, наперегонки натягиваем мудреные одежки галантного века. Самый свирепый сержант советской армии не смог бы придраться к скорости, с какой это было проделано. Молниеносно сооружая сокращенный вариант прически, я додумывала мысль о природе дворцовых переворотов.

Разрушение замкнутых дворцовых мирков во имя достижения власти виделось мне едва ли не более страшной катастрофой, чем сходные события в масштабах государства. Такая трагедия всегда приобретала конкретные черты: лица убиенных властителей и членов их семей, изуродованные в ожидании грядущей власти маски заговорщиков…Нам предстояло не только уцелеть в этом водовороте, но еще и выполнить собственную миссию — непростая задача.

Я додумала последнюю фразу, и как раз в этот момент мы оказались готовыми.

— Быстрее, драгоценная, — подогнал меня Генрих, и мы выскочили в коридор.

«Всякий бунт, даже во имя самых благородных целей, и впрямь бессмыслен и беспощаден. Пусть в его начале — всего одна смерть. И элегантные менуэты дворцовых переворотов — не исключение», — еще одна несвоевременная мысль промелькнула в моей голове прямо на бегу. Задыхаясь, я поинтересовалась:

— А что ты думаешь о дворцовых переворотах?

Генрих, не повернув головы, процедил сквозь зубы:

— Предпочитаю о них не думать. Но когда приходится, мое мнение таково…

И тут же выдал настолько неподражаемую тираду, что я поняла: немецкий язык в части ненормативной лексики никак не уступает русскому. В другой ситуации я бы, может быть, удивилась, но в тот момент на подобную роскошь решительно не было времени. Я успела только порадоваться, что ситуация пока развивается более-менее по плану.

Не снижая темпа, мы подхватили из их комнат Раупе и Краваля и пинками выгнали из постели Шметтерлинга, слабо пискнувшего какое-то неудовольствие, но не посмевшего возражать в полный голос. Оделся он, правда, с приличной скоростью. Меня даже посетило подозрение, что Раупе и Краваль добровольно выполняли при нем некоторое время сержантские функции, — и не без успеха. «Маленькое войско» было теперь в сборе, и готово к дальнейшим действиям. Мы без всяких препятствий продолжили движение к покоям Карла.

В герцогском дворце царила совершенная неразбериха. У меня создалось впечатление, что все придворные, до сих пор сонно бродившие по коридорам, разом обрели какую-то болезненную активность. То и дело мимо нас пробегали крайне возбужденные личности. Они передвигались лихорадочно быстро, с выражением абсолютной растерянности на лицах и безо всякой видимой цели. В залах и гостиных толпились те, кто уж совсем не знал, куда и зачем бежать, и от этих людей буквально исходили волны страха и смущения. Каждый должен был сориентироваться в новой ситуации, найти свое место в мозаике, которую пытались сложить заговорщики.

Временами наших ушей достигали обрывки произносимых задушенным шепотом фраз… «Герцог арестован…» «Герцог убит неизвестными…» «К покоям герцогини и принца…стража…» «Заговор фельдмаршала…мятеж в гвардии…» Я не успевала дослушать до конца, как Генрих неотвратимо увлекал нас все дальше и дальше, не отклоняясь от выбранного направления.

Неподалеку от покоев «маленького принца» он резко остановился.

— Вы должны подождать меня здесь, госпожа, — его голос остался таким же ровным и прохладным, как если бы он не бегал все это время по дворцу, а сидел в кресле и потягивал, к примеру, пиво.

— Почему это? — мне очень не понравился перехват инициативы из моих рук в такой ответственный момент.

— Потому, — терпеливо объяснил Генрих, — что сперва мы взглянем на охрану, выставленную, якобы, к покоям мальчика.

Я отчего-то представила, что сейчас начнется крупная потасовка, нужно будет от кого-то отбиваться, стрелять, и вообще всячески демонстрировать физическую подготовку. Ничего подобного! «Двое из ларца», повинуясь мановению генриховой руки, скрылись за поворотом коридора. Там, по-видимому, и находилась охрана «маленького принца», каковой в последнее время так усердно стращали всех вокруг. Вместо шума драки оттуда почти мгновенно послышались приветственные возгласы, и из-за угла высунулся Краваль.

— Встретил свояка, — удовлетворенно констатировал он, — Ребятам надоела до чертиков вся эта неразбериха. Думаю, они не станут возражать, если благородные господа перемолвятся словечком с мальчишкой.

Мы с Генрихом обменялись короткими нервными смешками. Не знаю уж, что развеселило моего наемника, а я позабавилась тем, что и в эти давние времена лучшим способом достигнуть в деле успеха, было обнаружить участвующих в нем знакомых. В итоге родственной встречи мы оказались в покоях наследника Рейхштадта. Навстречу нам тут же выкатилась пара воспитательниц, и неизвестно, как бы мы объяснили им цель нашего визита, если бы вслед за ними не появился Карл собственной персоной. Сказать, что он нам обрадовался — значит не сказать ничего.

— Анна! — он склонился в вежливом поклоне, — Я и не надеялся увидеть вас теперь, когда…Может быть, вы расскажете, что происходит во дворце?

Кроме неизменной учтивости, в тоне малыша слышался с трудом скрываемый страх. И как мне ни было это противно, пришлось воспользоваться ситуацией.

— Ваше высочество, боюсь, мы с дурными вестями, — обреченно произнесла я, — Во дворце беспорядки, судьба ваших родителей не известна доподлинно… Покуда все не разъяснится, было бы великолепно, если бы вы соизволили следовать за нами. Обещаю, что вам никто не причинит вреда.

И вместо обычной детской реакции, вроде каприза «хочу к маме» мы увидели нечто совершенно непонятное.

— Благодарю вас, Анна, — с облегчением вздохнул мальчик, придвигаясь к Генриху, который слегка приобнял его за плечи (могу поклясться чем угодно, этот потрясающий мужчина в придачу к своим разнообразным достоинствам и с детьми управлялся намного увереннее, чем я).

События набирали обороты даже слишком быстро. Получив согласие мальчика отправиться с нами, мы спешно собрали его в дорогу, наврали что-то убедительное нянькам и мамкам (которые, похоже, приняли бы и самую лживую отговорку), и кинулись вон из дворца. У дверей покоев уже никого не было, а за нашими спинами густела дымовая завеса от дворцовых пожаров, готовых слиться в одно громадное зарево.

Нас преследовал глухой гул, похожий на рокотание проснувшегося вулкана. «Заварушка» во дворце выглядела скорее природным катаклизмом, нежели творением человеческого разума. Природа, видно, решила соответствовать сюжету. Впервые за свое пребывание в XYIII столетии я угодила в эпицентр самой настоящей бури. До сей поры мне казалось, что вокруг вечно будут царить тишина и благолепие, и вот мои наивные чаяния потерпели крах. В кромешной темноте зловеще завывал ветер, его порывы гнули до земли столетние дубы в парке, все это поливалось струями ледяного дождя, и освещалось заревом пожара величиной в полнеба.

Мы мгновенно вымокли настолько, что укрываться от дождя в дальнейшем никакого смысла не было. Генрих, правда, автоматически кутал маленькое тельце Карла в полы своего плаща, без малейшего, впрочем, успеха. Имей он хоть восемь рук, все равно вряд ли сумел бы одновременно погонять лошадь и укрывать мальчика от стихии. В охране здоровья маленького принца он не очень-то преуспел, но в остальном заботился о малыше отменно. Шептал ему что-то успокоительное, весело похохатывал, повествуя неслышные мне из-за порывов ветра истории, что-то обещал, и мальчик умиротворенно кивал ему, поддаваясь в свою очередь этой бытовой разновидности гипноза. Потом он и вовсе задремал, и Генрих обернулся ко мне:

— С тобой все в порядке, дорогая?

В его голосе слышалось беспокойство и забота, не меньшее, чем о наследнике Рейхштадта.

— Все хорошо, — отозвалась я, тут же нахлебавшись ледяных капель дождя.

Никогда бы не подумала, что дождем можно захлебнуться, и все же я захлебывалась струями холодной жидкости при малейшей попытке открыть рот. Беседы со сподвижниками при этих условиях становились недоступной роскошью.

Дорога между тем медленно и неуклонно превращалась в жидкое месиво. Обстановка все больше напоминала мои кошмары… Как после этого не верить в обыкновение снов сбываться? Копыта лошадей скользили в жидкой грязи, и аллюр их от этого походил на некую абсурдную пляску. «Как в страшной сказке», — подумала я, механически натягивая поводья, дабы избежать очередного коленца усталой кобылки. Не хватало только серого волка, при воспоминании о котором я поежилась.

— Скоро будем на месте, потерпи, дорогая, — раздался сквозь порывы ветра голос Генриха.

Несмотря на собственные трудности, на измученного ребенка, дремлющего впереди него в седле, он еще не забывал о моей скромной персоне. Чтобы оказаться достойной такой заботы, мне пришлось собрать все свои силы. Получилось, хоть и не без труда, мой голос звучал довольно ровно, когда я отвечала:

— Прекратите носиться со мною, как нянька, любезный господин барон. Ценю ваше внимание, но лучше поберегите силы. Со мной все в порядке.

Он даже повернул голову, чтобы увидеть мое лицо при этих словах, но не сумел разглядеть его: потоки дождя превращали всех нас в расплывчатые фигуры без лиц, и уж тем более без выражения на лицах. Может быть, я обидела его, но другого выхода не было — я слишком дорожила своей свободой, чтобы поддаваться на приманку чужой нежности, особенно в такое неподходящее время.

Хоть мы и мчались быстрее ветра, но путь до поместья Генриха показался мне в этот раз невозможно длинным. Казалось, он вообще никогда не закончится, наши с кобылкой силы были на исходе, и я уже не смогла бы так же независимо реагировать на чужую заботу. Я почти перестала соображать, и погоняла спотыкающуюся лошадь чисто механически, когда над моим ухом раздался неожиданно громкий голос Генриха:

— Мы приехали, Анна. Остановись, мы дома.

Боже, как это прозвучало: «дома»… Волшебное словечко, отнявшее у меня последние остатки разума. Чего бы я ни отдала, лишь бы это было действительно так!

Мистические силы явно были на нашей стороне: нам даже не пришлось стучать. На пороге, словно по мановению волшебной палочки, возник Якоб с фонарем и буднично поинтересовался:

— Сильно вымокли?

— А что, не видно? — хмыкнул Генрих, осторожно передавая старику полусонного Карла, и тяжело спрыгивая на землю.

Только в этот момент я поняла, что рядом со мною все-таки не супермен, а самый обыкновенный изрядно вымотанный мужчина. О, это было сладкое чувство! Во-первых, представлялась редкая возможность пожалеть его, а во-вторых — не выглядеть рядом с ним уж слишком бледно.

— М-да, — больше самой себе проговорила я, озираясь вокруг, — «…и сейчас же все, кого коснулась волшебная палочка феи, заснули. Заснули ровно на сто лет, чтобы проснуться вместе со своей хозяйкой, и служить ей, как служили прежде…»

Замок в наше непродолжительное отсутствие, вроде бы, совершенно не изменился, и то же время выглядел гораздо более обитаемым, чем прежде.

Генрих следил за мной с мечтательной улыбкой, редко появлявшейся на его лице.

— Эту сказку я очень любил в детстве. Мечтал найти такую принцессу и расколдовать ее от злых чар. Кто бы мог подумать, какую шутку сыграет со мной судьба… В самом деле похоже на замок Спящей красавицы?

Я кивнула:

— Кажется, будто где-нибудь в уголке мы сейчас обнаружим крепко спящего поваренка или горничную. Карл, пойдем посмотрим, не отыщем ли мы сказочную…

— Не пойду, — неожиданно объявил малыш, прячась за спиной Шметтерлинга и для надежности крепко вцепившись в его плащ, — Это плохой дом. Здесь было что-то плохое.

Я присела перед ним на корточки:

— Что плохое, дорогой? Тебе показалось, просто здесь очень долго никто не жил.

— Нет, — он решительно помотал головой, — Было.

— Да господи, — я начала терять терпение, — Ну что здесь могло случиться?

— Оставь мальчика, тебе же отлично известно, что он прав… к несчастью, — проговорил за моей спиной внезапно изменившийся голос Генриха.

Я подняла на него глаза и почувствовала острое желание отшатнуться. Это был уже не тот радушный хозяин, вспоминающий волшебные сказки своего детства… Если и сказку он вспомнил, то страшную и до сих пор не законченную. Его лицо как-то вдруг заострилось, потемнело и стало похоже на чеканное изображение на монете. Может, так он предавался отчаянию — мгновенная вспышка, никто и не заметил, кроме меня. А мной руководила не учтивость собеседника, — совсем, совсем другие чувства.

Карл между тем умостился в уголке дивана и вознамерился, похоже, здесь и увидеть все отмеренные ему сны.

— Деточка, что ты скажешь о горячей ванне и молоке с ванильным печеньем? — ласково улыбаясь, спросила его Ильза.

— Это не деточка, — протестующе заявила я, — Это наследный…

— Я бы хотел побыть просто мальчиком, если вы не возражаете, Анна, — просительно произнес Карл, путешествуя с дивана на руки к Генриху, и устраиваясь поудобнее.

— Не возражаю, конечно, — вздохнула я.

Честно говоря, я адски ему завидовала. Меня бы кто-нибудь увлек с приличной случаю заботой на обширное, теплое и защищенное ото всего на свете ложе… Но я была здесь не самой маленькой, слабой и одинокой. Поэтому молча поплелась вслед за Генрихом, при этом мысленно просила высшие силы, чтобы спальни для нас приготовили не выше, чем на втором этаже.