Глава 10

Едем на дачу. Надо взять кое-что, а потом Тамару ждёт сюрприз. Ничего особенного, просто место, где живёт покой. По крайней мере, мне так кажется.

Тома молчит, на меня не смотрит. Неловко ей из-за того что случилось. Точнее, не случилось. Я сумел остановиться. В момент, когда вот уже всё почти, заработал придаток моего сознания по имени совесть.

А мог бы Тамару отлюбить по полной и метку ей поставить. Девочка отзывчивая к моим ласкам — страсть в ней кипятком бурлила. Но нет. Неправильно это. Есть Игорь. Никого Горыныч замуж ещё не звал и беречь до свадьбы не думал… А сберёг ли Тамару?

У меня появились сомнения по поводу прошлой ночи. Когда я вернулся домой, Игорь выглядел, как кот оборжавшийся сметаной. Крепче сжимаю пальцами руль и поддаю газа. Нельзя о таком думать.

Я собирался прощупать почву насчёт возвращения домой. Этим и займусь. Выдох… Кошусь на девочку — сидит, как статуя каменная. Для начала её надо вывести из транса.

— Зачем цирк с пьянкой устроила? — начинаю сильно издалека.

— Уже неважно, — отзывается эхом, мнёт пальцами край юбки.

— Важно. Я хочу знать.

— А я не хочу об этом говорить, — твёрдо заявляет Тамара.

— Придётся, — давлю тоном.

— Ясно, — горько хмыкает девочка. — Гипнозом решил меня дожать? Ну давай, — поворачивает ко мне голову — ждёт, когда я на неё посмотрю.

Чухнула, значит? У меня есть сила, способная заставить человека говорить и делать то, что мне нужно. Только с Тамарой это работает криво. Подчинить её получается, но я быстро теряю контроль. Девочка непростая. Знает она об этом или не знает? Выясню.

— Не жди, — слежу за дорогой. — Заставлять тебя не собираюсь, — лукавлю чутка.

Хотел бы, да не могу. И совесть ещё… чтоб её!

— Вот спасибо! — смешок у Томы выходит нервный.

— Из-за Горыныча со мной не хочешь? — меня снова «уносит в колею».

Ревность непонятная душу колет, и ничего с ней сделать не получается.

— Прицепился ко мне со своим Горынычем, — ворчит Тамара. — Может, я тебя не хочу. Не думал об этом?

— Хочешь. Не спорь даже.

Не спорит — дует губки и отворачивается.

Хотел разговорить девочку, а получилось, мы с ней в новую стенку упёрлись. Ладно, попробуем с допингом.

Паркуюсь у калитки дачи, где мы с Игорем ещё недавно жили, и выхожу из машины.

— И зачем мы сюда приехали? — Тамара открывает дверь.

— За вещами. Здесь подожди.

Я забираю в доме остатки шмоток, шерстяное одеяло и бутылку иностранного коньяка — за ней, собственно, и приехал. Хорошая «конина» — Иваныч подогнал. Я берёг пузырь для особого случая. Время пришло.

Сажусь в машину, бросаю сумку с вещами и одеяло на заднее сиденье, а коньяк вручаю Тамаре. Покрутив в руке бутылку, она цокает, вздыхает и с укором смотрит на меня:

— Слишком тупо для Альфы. Ничего умнее не придумал?

— Ты натолкнула меня на эту мысль, — улыбаюсь однобокой улыбкой. — Зачем притворяться пьяной? Можно просто бахнуть коньяка.

— Я не пью.

— А напарница твоя говорит — пьёшь.

— Звездит, как дышит!

— Про шуры-муры твои с Игорем она тоже звездит? — вопрос вырывается у меня сам собой.

— Так… — Тома дует щёки. — Нам всё же придётся поговорить.

— Вот умница, — хвалю девочку и завожу мотор.

— Вчетвером говорить будем. Я, ты, Игорь и наш импортный друг, — трясёт бутылкой коньяка. — Поехали домой.

* * *

Альфа недоволен поворотом, но я стою на своём. Полчаса упрямого спора, и мы наконец-то мчим по шоссе в город. Я победила. О, да!

— Знал бы, не поехал к чёрту на рога за коньяком, — Лихой не может смириться с поражением. — Купил бы пузырь в ближайшем ларьке, и хватит.

Я молчу. Чисто из нежелания поддерживать бессмысленную беседу. Не надо было Альфе тешить себя надеждами. На озеро он меня везти хотел. Знаю я это место — красота, тишина и романтика. Зверь думал, что приму на грудь дорогого импортного коньяка, и у меня ноги сами собой перед ним разъедутся. Ха-ха три раза!

А вообще — не смешно. Поговорить надо, иначе эпопея с оборотнями может закончиться чёрт знает чем. Сегодня я собираюсь быть непрошибаемо-убедительной. Оборотни должны уяснить раз и навсегда — я не игрушка.

В город мы приезжаем ближе к ночи. Во дворе у нас как всегда — полфонаря. Зато дома все окна светом сияют. Горыныч явно не спит. Хорошо.

— Хватит пялиться, — поднимаясь по лестнице, я одёргиваю платье.

Лихой идёт за мной, и я почти физически чувствую, как он вцепился взглядом в мою попу.

— Завела, не дала — терпи, — издевается Альфа.

Грохнуть бы ему по голове бутылкой коньяка, которую я несу, да потом нечем будет непростой диалог разбавить. Только это и сдерживает меня от насилия.

Я открываю дверь квартиры и упираюсь взглядом в злющего Горыныча. Он сидит в кухне за столом, мешает ложечкой чай в гранёном стакане. Думаю, всё, что могло раствориться в напитке, давно в нём растворилось…

— Привет, — моя попытка улыбнуться обрывается тихим рыком Беты.

— Нагулялись? — спрашивает он, едва шевеля губами.

— Я бы продолжил, но Тома домой захотела, — уставшим голосом объясняет Лихой. — Есть пожрать, а? — без задней мысли спрашивает у Горыныча.

— Бабу себе найди и с неё ужин требуй, — Бета отпихивает от себя стакан — он, прокатившись по столешнице, бьётся о стену и опрокидывается.

На пол бежит струйка чая, Альфа внимательно наблюдает за процессом.

— Я не понял, а ты чо такой борзый? — переводит взгляд на Горыныча.

— Ни хера! — тот орёт и вскакивает с табуретки. — С работы, говоришь, мурку подвезти решил?! Ты время видел?!

— Слышь, мамочка, — зло скалится Лихой, — у тебя спросить забыл!

Расстояние между оборотнями стремительно сокращается, а накал ситуации неумолимо растёт.

— Ты мурке рассказал, чего от неё хочешь? — глаза у Игоря зло блестят, он на пределе. — А-а-а ни хера-а! — весёлая злость мешается с адреналином. — Не сказал ты ей!

— Лучше спроси у Томы, чего она хочет, — у Лихого на лице ни тени эмоций.

— Я лучше тебе втащу без базара!

Не знаю, откуда у меня берётся столько тупости разом, но я вклиниваюсь между двумя озверевшими оборотнями.

— Тихо вы! — работаю распоркой, пытаясь, отодвинуть волков друг от друга. — Соседей разбудите, — толкаю Горыныча. — Оно вам надо? — повторяю манёвр с Лихим.

Со стороны это, наверняка, смотрится если не жалко, то точно забавно. Я — мелкая букашка, пытаюсь сдвинуть с мест две скалы. Но я шла домой с твёрдым решением поговорить с оборотнями, а разговором тут не пахнет. Мордобой форменный намечается. Этого нельзя допустить.

— Моя мурка! — заявляет Игорь.

— Губу закатай, фраерок! — моментально парирует Лёша.

Плевать волкам на все мои старания. Они меня не слышат, продолжают глупый спор.

— Мурка, выбирай, — сипит Бета, глядя Альфе в глаза.

— Чего?! — у меня брови оказываются на лбу. — Совсем ку-ку, прости хоспади?!

— Здравая идея, — Лихой одобряет безумие. — Выбирай, Тамара.

Самцы, куда деваться! Даже не знаю, кого выбрать: психованного Бету-собственника или самоуверенного Альфу, который думает головкой полового члена. Дайте два, блин!

Я слишком долго молчу — у разгорячённых волков столько терпения нет.

Горыныч хватает меня за руку, рывком примагничивает к себе и… острые зубы зверя входят под кожу на моём плече. Трепыхаюсь беспомощной птичкой в лапах хищника, кричу, чтобы отпустил, но он только рычит и крепче сжимает челюсти.

— Ля-я, ты крыса! — озверевшим голосом воет Лихой в адрес Горыныча.

Новая порция резкой боли врезается в мой загривок — укус Альфы.

Мои вопли, наверное, слышит весь дом. Зажатая между двумя огромными оборотнями, я рвусь, сама не знаю куда, но меня надёжно удерживают четыре лапы.

— Пустите! — из глаз катятся слёзы. — Мне больно! Больно! — всхлипываю.

И тут меня отпускают. Не медля, я дёргаю дверь ванной, заскакиваю туда и щёлкаю шпингалетом.

Жар и дрожь такие, словно у меня жестокая лихорадка с температурой под сорок. Перед глазами картинки случившегося секунды назад. Могу поклясться, что видела, как меняются оборотни. Получилось что-то среднее между человеческими лицами и звериными мордами. Это было по-настоящему жутко.

За дверью голоса Горыныча и Лихого — хищники требуют, чтобы я немедленно открыла дверь. Нет, я не открою! Я жить хочу.

Смотрю на собственные дрожащие пальцы и не могу понять, почему они стали красными, липкими… Кровь? Она везде — на платье, руках, плече, шее, на стенах, полу и двери. Тут всё перепачкано кровью. Боже, они меня едва не загрызли!

Стягиваю полотенце со змеевика, включаю холодную воду и на ощупь пытаюсь найти раны. Голова гудит, перед глазами мутное марево. Мокрая ледяная тряпка не помогает остановить кровотечение. Кажется, мне уже ничего не поможет.

* * *

— Да ломай ты её уже! — кричу на Игоря.

Он держится за дверную ручку и лепечет что-то Тамаре.

Раненая девочка заперлась в ванной. Вода из крана хлещет, а она не отзывается.

— Напугаем ещё больше мурку, — разводит философию Горыныч с окровавленной мордой.

У меня харя не лучше, зато с мозгами всё в порядке. Две метки сразу, да ещё так жёстко. С девочкой может случиться беда.

— Уйди на хер, — хриплю и, оттеснив Горыныча, дёргаю дверь.

Шпингалет вырван вместе с куском дерева, дверь слетает с петель. Не думая, швыряю её в кухню и вытаскиваю Тамару из ванной.

— Что с муркой? — мечется Игорёха.

— Ты не видишь? — рычу и подхватываю девочку на руки.

Тамара в крови, висит у меня на руках тряпочкой и стонет в полузабытье.

— Чемодан её где? — Горыныч мчит в зал.

Наивный чукотский оборотень, ё-моё! Не помогут тут бинты и перекись. Тому не собаки покусали.

— Завязывай хернёй маяться, — бросаю Горынычу и кладу раненую докторшу на диван. — Превращайся, Игорёх, лечить её будем.

Он ставит чемоданчик на стол и виновато смотрит на жертву наших чувств. То, что мы натворили, приличным словом назвать нельзя. Два волка, две метки. Теперь Тамара наша… пара.

— Так и знал, что ты на мою мурку глаз положил, — ворчит Горыныч, стягивая с себя футболку — готовится к превращению. — Ты ей веник подарил?

— Я подарил, — тоже раздеваюсь. — В благодарность за спасение моей шкуры.

— Хоть сейчас не ври, — огрызается. — Метку ты тоже из благодарности поставил?

— Да, бля, что ты от меня хочешь?! — срываюсь. — Нравится мне Тамара! Хочу её! Моя она… — убавляю громкость.

— И моя, — у Игоря ходят желваки. — Хорош болтать, надо метки зализывать.

Волками прыгаем к Томе на диван. Зализать раны на её теле, чтобы скорее затянулись — полбеды. Сложнее будет залечить душевные раны девочки, объяснить, что ничего плохого не хотели.