Глава 19

Для меня охота закончена. Я даже не пожрал толком — дурные предчувствия аппетит отбили. Лёха сказал, что у меня началась паранойя, и остался в лесу косулю гнать. Он ничего плохого не почуял, а у меня душа не на месте. До зубовного скрежета.

Быстро шагаю по дачной улице в сторону нашей фазенды — темно, и собаки во дворах по цепочке лай поднимают. Так себе атмосфера. Прибавляю шаг, но время и расстояние как резиновые. Пока шёл, думал — свихнусь.

Захожу на участок и бегом к дому — а мурка спит, свернувшись калачиком в кресле-качалке. Сказать, что у меня камень с души падает — ничего не сказать. Сажусь на лавку у стола, за сердечко держусь. Дышу и, сука, надышаться не могу. В грудине будто заклинило.

Мурка красивая — миниатюрная, аккуратная такая. Нарыла где-то мою старую футболку и на себя надела. Хочется верить, что не потому, что у неё своей одежды нет, а потому что соскучилась. Смотрю на стройные голые ножки пары, и яйца поджимаются. Развёл бы их сейчас и в неё до конца. Она узенькая там, тесная и горячая. Ух!

Я к паре не только телом, но и душой прикипел. У меня от одной мысли о мурке сердце щемит. От счастья, наверное. Хорошо бы Тамара ко мне так же относилась… Ага, размечтался долбоящер! Опыта в серьёзных отношениях у меня нет, вот и косячу.

— Мурк, — тянусь к девочке, аккуратно глажу по плечу.

— М-м… — открывает сонные глазки, смотрит на меня растерянно. — Вернулись уже? — потягивается.

— Только я. Лихой в лесу остался.

— Ясно, — Тома садится в кресле-качалке, закидывает ногу на ногу.

Вся из себя гордая — обижена на меня. Извинений ждёт, наверное. Хер знает, как извиняться. Не, я не совсем дебил, слово «прости» знаю, но что-то подсказывает, не сканает оно в этот раз.

— Мурк, не злись, — встаю на колени у кресла, обхватываю хрупкие лодыжки девочки пальцами.

Глажу нежную кожу и в глаза ей смотрю. Слов в голове ноль, гул один.

А кошка-то понимает, что с ней дикий зверь сделать хочет, и улыбается едва заметно. Но я не могу понять смысл её улыбки. Хочет мурка потрахаться или не хочет? В плане намёков я по пояс деревянный. Они для меня хуже кроссвордов.

— От тебя мокрыми пёсиками пахнет, — девочка упирается пяткой мне в плечо — отталкивает и морщит носик.

Пёсиками мокрыми, значит?!

Рыкнув, я кусаю аккуратные пальчики на девичьей ступне и… оставляю мурку в одиночестве. Пру в баню, на ходу с себя футболку стаскиваю. Сейчас намоюсь и с чистыми яйцами на второй заход пойду — не отвертится. Выливаю себе на голову ведро прохладной воды и мылюсь куском хозяйственного мыла. Не одеколон, конечно, но и не «мокрые пёсики».

На всё уходит не больше десяти минут. Готов! Я выхожу на улицу в чём мать родила — стояк на месте. Мурка шуршит у стола — посуду чистую собирает. Я иду к ней, двигаясь тихо, чтобы не повернулась раньше времени. Я, мать её, добычу в лесу с таким азартом не преследую, как эту кошку сейчас.

— У-уй! С ума сошёл?!

Мурка не ждала коварного захвата сзади, но и я не ожидал, что она так звонко завопит. Пара выскальзывает у меня из лап и сигает на стол — посуда летит на деревянный настил, таз с водой туда же.

— Иди сюда, мурк, — маню девочку пальцем.

Она спрыгивает на доски и хватается за алюминиевый ковшик — страшное оружие против оборотня. Смешно.

— Сейчас приду — пожалеешь, — грозит мне посудиной.

Нас разделяет только стол, который я одной рукой могу поднять и выкинуть за ограду. Но тогда не будет веселья. Моя звериная натура рычит и беснуется от нетерпения. Желанная сладкая добыча близко, но процесс важен.

— Я тебя хочу, мурка, иди ко мне, — хриплю и берусь за край стола.

— Ты наказан, — строгим учительским тоном выдаёт Тамара.

— Я больше не буду, — отклячиваю нижнюю губу.

— Дурак, прости хоспади, — хрюкнув, швыряет в меня ковшик.

Мимо! А теперь понеслась родная!

Беготня вокруг стола с препятствиями в виде валяющейся посуды мурку веселит, мне тоже не скучно. Девочка визжит и скачет не хуже косули.

— Тихо! — останавливаюсь и прижимаю указательный палец к губам. — Светку разбудишь.

— Нет Светы, — тяжело дыша, выдаёт Тамара, — она в город уеха… Ой… — до девочки доходит, что теперь меня точно ничего не остановит.

— Всё, допрыгалась, — плотоядно улыбаюсь.

Стол отправляется туда, куда ему давно пора — к чёртовой матери, а мурка не успевает слинять. Обезоружена, схвачена, но не сломлена:

— Я серьёзно говорю — ты наказан, — всё тот же учительский тон, только ножками мой торс обнимает и ручками крепко за плечи держится.

Как-то у вас, мадам, слова и дела расходятся. Но я виноват и, похоже, пора извиняться.

— Мурк, да понял я всё, — держу её под кругленькую попку.

— Да? Тогда расскажи, что понял.

— Твою мать… — хриплю сдавленно и ставлю пару на землю.

Голый с торчащим членом буду извиняться. Не делом — словом. В красноречии я и так не силён, а тут ещё и кровь вся ушла к нижней голове. Котелок не варит.

Стою невесёлый в позе футболиста, готового принять пенальти в «стенке»:

— Короче, я не хотел. То есть хотел, но не так. Я за базар всегда отвечаю, но ты в натуре, мурк! — возмущаюсь собственным мыслям, которые словами выразить не могу. — Чо ты как эта, ё-моё! — получается, что я не извиняюсь, а ору на девочку. — Щас, погоди, — отхожу в сторону.

Я аж вспотел, сука! В башке миллиард мыслей — все чёткие, но язык ватный, и за грудиной опять давит. Я с этой козой точно в гроб лягу раньше времени.

— Забей, — вздыхает мурка.

— Ни хера! — теперь извинения — дело принципа. — Лёха сказал, что я тебя заботой душу. Так ты это самое… Прямо скажи — Горыныч, не души, и я не буду душить. Гадом буду — не буду!

Тамара ладошкой ротик прикрывает и всхлипывает, а я понять не могу плакать она собралась или смеяться. Не, а чо? Может, мои слова её за душу задели?

— Ой, я не могу-у-у! — девочка заходится в заразительном хохоте.

* * *

Больше никогда в жизни не возьмусь наказывать Горыныча. Его извинения — это нечто! Не сдержалась я — расхохоталась, а Игорь из-за этого надулся. Трусы нацепил и в кресло-качалку уселся. Сидит с умным видом, книгу Светкину читает, а на меня ноль внимания. Уже минут двадцать так. Брутальный волосатый мужик с очень тонкой душевной организацией.

— Интересная история? — подхожу к обиженному Бете.

— Хрень какая-то, — признаётся честно, но продолжает месить глазами строчки.

Хрень, да. Я этот роман читала.

— Брось каку, — не без труда вытаскиваю бульварное чтиво из лапы зверя и сажусь ему на колени.

— Может, прочитаю и умнее стану, — ворчит Бета.

— Ты не глупый, — осторожно касаюсь пальцами колючей щетины на его щеке, — и заботу твою я ценю.

— Правда? — Горыныч смотрит на меня с недоверием и надеждой одновременно.

— Правда, — ложусь на волка, прижимаюсь щекой к горячей груди. — Но между заботой и золотой клеткой тонкая грань.

— Ничо не понял, — он вздыхает и стискивает меня в объятиях.

Сердце у зверя стучит неровно — частые удары сбиваются с ритма, а то вообще пропадают на несколько мгновений. Игорь вида не подаёт, но переживает сильно.

— Ты мне нужен, — от волнения у меня перехватывает горло, и слова звучат едва слышным шёпотом. — Очень-очень нужен… Только не заставляй меня делать то, чего я не хочу. Договорились? — поднимаю голову, и мы с Горынычем встречаемся взглядами.

В жёлто-зелёных глазах хищника целый океан нежности. Боже мой, как этот волчара умеет посмотреть на женщину! На меня. Пусть у Игоря не самый богатый словарный запас, зато сердце доброе. Это дорогого стоит.

— Договорились, — мурлычет котом. — Сейчас что хочешь?

В вежливом вопросе Горыныча нет намёка на пошлость. Возможно, впервые за время наших отношений он серьёзно решил узнать, чего я хочу. Вот ведь конфуз… Потому что хочу я сейчас хорошего жаркого секса.

— Угадай, — шепчу ему в губы.

— Коза ты, мурк, — ворчит на меня зверь. — Надо было сначала мне мозг вынести, да?

— Я немножко стерва, — показываю ему язык.

Сильные руки ловко переворачивают меня на спину, гладят плечи, жадно сжимают грудь вместе с футболкой. Я снова лежу на крепком мускулистом теле — похоже, у Горыныча это любимая поза. Но в кресле-качалке она обретает новые грани. Если закрыть глаза, то, кажется, что качаешься на волнах в лёгкий шторм.

Всхлипнув, я вздрагиваю и невольно сжимаю бёдрами напряжённое предплечье зверя. Он рычит и напористо гладит меня между ног, но от белья не избавляет. Игорю нравится, что ткань, напитываясь моими соками, становиться влажной от его прикосновений. А ещё ему нравится сводить меня с ума. Я готова умолять, чтобы он разодрал эти чёртовы трусики прямо на мне. Хочу чувствовать грубые пальцы на нежной плоти, хочу, чтобы погрузил их в меня. Хочу!

— Игор-р-рь… — рычу не хуже волчицы.

Меня затыкают неспешным глубоким и жарким поцелуем, таким, что до самой души щекоткой достаёт. Не разрывая чувственный контакт, Горыныч заставляет меня сильнее согнуть ноги в коленях, и я, упираясь ступнями в сидушку кресла-качалки, превращаюсь в развратного лягушонка. Это выглядит дико пошло… Особенно если вспомнить, что от внимания случайных ночных прохожих нас защищает только куст сирени.

Подо мной мощный рычащий зверюга, над нами небо с пляшущими звёздами и почти полная луна. Тело моё бесконтрольно вздрагивает от сладких ласк оборотня, а из горла вырываются сдавленные стоны. Я стараюсь вести себя тише, но, чёрт, это крайне сложно!

Насытившись пытками, Горыныч, наконец, избавляет меня от белья и погружает в горячую влажную плоть пальцы.

— Узенькая, мурка, как целочка, — цедит сквозь зубы Горыныч, трахая, меня средним и указательным, подушечкой большого терзая набухший клитор.

Там уже натуральный потоп — всё хлюпает, и эти звуки в ночи кажутся капец, какими громкими.

Это у тебя пальцы огромные. Про член вообще молчу. Вцепившись в подлокотники кресла, я кусаю губы, чтобы не закричать. А Игорь ловит момент, когда я отрываю попу от его паха, сдёргивает с себя семейники и входит резким толчком.

Звездопад в небе знатный…

Ощущения нереальные. Мне так хорошо, что хочется сбежать. Это глупо, но мне сейчас простительно — я почти ничего не соображаю.

Широкая шершавая ладонь зверя гладит мой живот, кресло мерно покачивается, а большой пульсирующий член короткими толчками доводит меня до чего-то страшного. Иначе я эти ощущения назвать не могу. Кажется, что я сейчас или кончу, или умру. Или всё сразу.

Горыныч двигается во мне аккуратно, но в каждом толчке мощь, заставляющая вздрагивать. А потом я понимаю, что эта дрожь уже не зависит ни от чего. Меня просто перманентно лихорадит. Я опускаю взгляд туда, где соединяются наши с Игорем тела. Бугорок моего лобка с пушком волос и напряжённый до каменного состояния ствол с крупными венками — от этой картинки я завожусь ещё сильнее. Дыхание теряется в стонах, мышцы едва не сводит судорогой. Мне жарко, холодно, хорошо, остро, сладко и горько — заверните всё!

— Мурк, не могу больше… — со звериным рычанием Игорь резко выходит из меня.

Несколько раз проводит кулаком по члену, и тёплое семя точным выстрелом летит мне на бедро под хороший такой мужицкий стон.

Чёрт-чёрт-чёрт! Я бы проорала это вслух, но горло будто в тисках зажало — выходит только жалобно пищать. Жёсткое ощущение неразрядки сводит с ума, и Горыныч, вгрызаясь в метку на моём плече, кружит перепачканными спермой пальцами по клитору. За секунды меня кроет новыми волнами похотливого жара и дрожи. Мышцы выкручивает от сильнейшего оргазма — мне больно и хорошо, и нечем дышать.

Я в помятой футболке, где-то на дощатом настиле валяются промокшие трусики, а мою голую попу с ленивым удовольствием тискают лапы хищника. По телу всё ещё гуляют афтершоки удовольствия, расставаться с ними не хочется.

— Лёши долго нет, — переворачиваюсь и удобно устраиваюсь на Горыныче.

— Придёт, не переживай.

Да я и не переживаю — повода нет. Я чувствую Лихого и знаю, что он меня чувствует. Благодаря связи он был с нами, пока творилось сладкое безумие. Всё хорошо. Альфа скоро вернётся.