9

За размышлениями, я сама не заметила, как дошла до общежития, а затем и до своей квартиры. Закинула в желудок жареную курицу трехдневной давности — купила готовую, в ближайшем магазине, запила ромашковым чаем и рухнула в постель.

Запустила в ауру программу, чтобы проснуться к первой сегодняшней паре. Самое время поднажать на учебу, получить диплом и наконец-то перестать разрываться между больницей и Университетом. Не дело перед войной спать по три-четыре часа и валиться с ног от усталости.

С этими мыслями я отключилась, чтобы проснуться точно по расписанию.

Теплый душ и крепкий черный чай не взбодрили ни капли, сухарики с крекерами только заставили желудок сжаться и заурчать.

Я высунулась в окно. Лето набирало обороты. Уже в полдень солнце жарило так, что в воздухе парило марево и неприятно тянуло прогретым камнем брусчатки.

Из булочной пахло черным хлебом и ванилью, из цветочного киоска — свежесрезанными лилиями. От резкого, приторного запаха меня аж передернуло.

На широкий подоконник села бабочка. Большая, ярко-синяя, с пестрым рисунком на крыльях, похожим на изумрудные глаза с красной подводкой и зелеными ресницами.

На секунду она застыла, но затем медленно улетела прочь.

Прохожие совсем «разнагишались». Я даже не поняла — откуда взялось в голове это слово. Оно звучало отголоском чего-то давно забытого, напоминанием о чем-то важном, о ком-то родном и близком.

На долю секунды я застыла, подвисла, пытаясь поймать ускользающую нить воспоминаний. Но… ничего не получилось. Только ощущение бесприютного одиночества заставило сжаться, поежиться.

Я вздохнула, надела угольную трикотажную блузку с длинным рукавом и серые брюки с низкой ширинкой, Рик называл их «полуснятые». Нырнула в любимые черные кеды с белыми китайскими драконами и накинула длинный кардиган из плотной, мягкой ткани.

Ладно. Меня ждет еще один длинный день.

Сегодня я почти не опаздывала и чинно прошла арки лабиринта Академии вслед за двумя маргонками с шоколадной кожей и копной белых волос, с голубоватым отливом. Девушки семенили точно в ногу, и походили друг на друга как сестры. Даже с десяток гвоздиков в их ушах с прозрачными, сверкающими камушками и те были одинаковыми.

Впереди нас по-кошачьи мягко шагали три статных вертигра, а в дверях я разминулась с верпантерой. Черноволосая, курносая девушка, с красивым, бронзовым оттенком кожи, гибкая и текучая, как настоящая кошка, заспешила наружу.

Я привычно поздоровалась с охранниками и рванула на занятия.

Академию сильно лихорадило.

Однокашники об учебе и не думали. Все разговоры сводились к Маллесу, грядущему нашествию и войне. Преподаватели с уроков цивилизованной, можно даже сказать, больничной медицины резко перескочили на полевую. Внезапно, впервые за два года учебы вспомнили про отвары из коры деревьев, лечебные коренья и мхи. Про то, как смастерить из подручных материалов шину, носилки, жгут, наконец.

Лардис — верлис, преподаватель курса анестезии для волшебных существ, рассказал, как отключать нервные центры точечным нажатием пальцев. Подчеркнул, что силу нужно рассчитывать внимательно, без суеты — иначе пациента надолго парализует. Объяснил — как направлять струю аурной энергии, чтобы облегчить боль без лекарств, или даже временно переключить сознание пациента на «цветные мультики». Я слышала про эту технику. Несколько мощных энергетических импульсов — в центр лба, в темечко, в виски — и больной как под наркотиком. Кайфует, галлюцинирует, наслаждается видениями.

В итоге, Гор — высокий, атлетичный маргон, с пронзительными бирюзовыми глазами, волосами цвета воронова крыла и белой, как лист дорогой бумаги кожей, не удержался, съязвил.

— А самый лучший метод анестезии в полевых условиях — литр горячительного или дубинка по голове, — вставил он, когда Лардис замолчал, привычно обводя группу взглядом странных зелено-желтых глаз, похожих на стеклянные.

Верлис осуждающе цокнул языком, покачал головой, но даже не сделал Гору замечание. Продолжил лекцию с того места, где прервался. Гор пожал плечами и зашушукался с соседями.

Камелия в непривычно скромной темно-синей двойке — брюках и блузке из тонкой, струящейся ткани — выглядела серьезной и собранной. От беззаботной щебетуньи-подруги не осталось и следа.

Дарген и Гронос, изрядно взвинченные гоном, то и дело бешено жестикулировали, рычали и рубили руками по воздуху. Похоже, демонстрировали, что к сражениям готовы, как никогда.

К концу учебы казалось, что напряжение так и звенит в воздухе, и вот-вот взорвется тысячами молний.

Когда завершилась последняя пара, Камелия подошла ко мне, осторожно потеребила за плечо и сообщила:

— Наши собирают добровольцев, вам в помощь. На случай наплыва пациентов из-за… нижней магии, — Она испуганно сморгнула, сглотнула и продолжила: — Я попросилась к вам в больницу. В общем, скоро встретимся.

Камелия улыбнулась — невесело, натянуто, но как-то тепло. Я вернула ей улыбку и заспешила из Академии. Смена через час. Надо перекусить. Хотя бы купить в булочной йогурт или пирожок.

…

В желтом хлебном магазине, напротив Академии, почти не было народу. Только вертигр с кудрявой ярко-рыжей шевелюрой и удивительными травяного цвета глазами покупал черный хлеб и заварные пирожные.

Здесь пахло всем и сразу: ванильной сдобой, сытным черным хлебом, молоком и сыром.

От аппетитных ароматов у меня свело желудок.

Продавщица — симпатичная драконесса, с двумя родинками прямо в центре лба, расположенными точно одна над другой, приветственно кивнула. Улыбнулась, и остроносое, немного хищное лицо ее смягчилось.

— Ты что-то давно не заходила, — попеняла мне драконесса.

Я пожала плечами, вздохнула и пожаловалась:

— Учеба, работа… некогда выдохнуть.

Драконесса понимающе закивала.

— Мне персиковый йогурт и пирог с луком и яйцом, — заказала я.

Продавщица метнулась к холодильнику, к «хлебным полкам», и спустя считанные секунды передо мной, на высоком, деревянном прилавке лежал кулек с покупками.

Денег на перекрестье не было. Продавали и покупали за виртуальные монеты, ими же платили зарплату. Специальные электронные кошельки — что-то вроде мини-компьютера, не больше половины ладони размером сообщали — сколько средств у тебя на счету. По отдельному запросу выдавали кредиты и насчитывали проценты.

Мой валялся где-то дома. Платили в больнице очень хорошо, а тратила я на жизнь совсем немного. Одежду покупала редко, квартиру мне подарил Рик, на еду уходил мизер. Так что денег скопилось навалом, и в последнее время я почти не проверяла баланс.

Сбоку, к стаканчику с йогуртом, привычно крепилась белая пластиковая ложка. И я, повесив бумажный пакетс пирогом на локоть, вскрыла кисломолочное лакомство и принялась за еду.

У больничной ограды йогурт закончился, и я выбросила стаканчик в большую, металлическую урну.

Неподалеку от входа в родное лечебное учреждение ждал посмеивающийся Рик и Мурашка. Кот сидел у ног василиска и увлеченно вылизывалзаднюю лапу, вытянув ее так, как иному гимнасту не под силу.

— Ну что? Спишь по три-четыре часа и ешь на ходу? Мне надо объяснять — как это вредно? Или я тебя хоть чему-то научил? — в голосе Рика не было привычных язвительных интонаций, скорее встревоженные. Он не столько издевался, в своей обычной манере, сколько отчитывал, потому что очень переживал.

В животе потеплело, стало вдруг легко и хорошо от мысли, что этот сильный, властный мужчина так печется обо мне.

Я подскочила и обняла Рика за шею — мягкая ткань белой толстовки василиска была очень приятной на ощупь. Казалось бы — самый обычный жест для мужчины и женщины, которые начинают отношения, но тело словно обожгло. Губы закололо. Рик прижал меня так, что дышать приходилось через силу, привычно напрягся. Меня больше не смущало то, как сильно выражает желаниетело василиска. То, как быстро твердый бугор на его тонких, черных брюках уперся в мой живот, и даже запульсировал.

Рик часто задышал, зарылся лицом в волосы. Его натужное дыхание защекотало шею.

— Что ты со мной делаешь, Сами, — прошептал василиск. Ммм… горячо… томно… волнующе… Мир вокруг исчез — запахи мяты и мелиссы, тихое урчание Мурашки, туман, голубая больница, волшебное небо перекрестья… Был только Рик. Только его жадные, знойные руки, только его запах — чуть кисловатый, свежий, совсем не похожий на запах человеческого тела или парфюма, и только наше уединение.

Сладкий дурман вытеснил все посторонние мысли, и я наслаждалась близостью василиска как давно и ничем в новом мире. А, может, и в старом? Кто знает?

Рик выдержал паузу и произнес:

— Я хотел предложить еще вчера. Но ты была так взвинчена, расстроена…

Он немного отклонился, поймал мой взгляд. И еще никогда на лице Рика-начальника, Рика-покровителя, Рика-соблазнителя не отражалась такая неуверенность.

Василиск словно инстинктивно чуть повел бедрами, резко выдохнул, когда твердый бугор на его брюках запульсировал сильнее, и хрипло выдавил:

— Сами… давай попробуем жить вместе? — и торопливо, словно боялся, что пойму неправильно добавил. — Я предложил бы тебе выйти за меня. Как обычно случается у василисков, которые встречают пару. Ты приняла метку. Значит, наши чувства взаимны. Но ты наверняка не готова. Поэтому, может, переедешь в мой дом? Вернее, я сам могу перевезти тебя, сразу после смены. Зачем тянуть?

Взгляд Рика скользнул по моему лицу, губы налились кровью, поджались, а его тело продолжало напоминать о желании. И это было так приятно, так возбуждающе, что голова пошла кругом, ослабели колени, и я совершенно сомлела, потеряла ощущение реальности.

— Ну чего молчишь? — прохрипел василиск и растянул губы в кривой ухмылке. — Пока не ответишь, не расскажу что с Маллесом.

Голос его дрогнул — впервые Рик казался таким выбитым из колеи, таким зависимым от чужого мнения, решения.

Приятное волнение охватило меня, тепло начало стекаться вниз живота, губы покалывало все сильнее.

Я улыбнулась — от всей души и ответила:

— Давай поживем вместе. Если уживемся, согласна на замужество.

Не успела закончить фразу, Рик накрыл рот губами, и принялся целовать так, словно ждал меня годы, столетья, искал и вот наконец-то нашел.

Я почти начала задыхаться, когда василиск с неохотой прервал поцелуй, выдохнул, и просипел:

— Ладно, пошли работать. Иначе я за себя не отвечаю. А тебе наверняка не понравится отдаваться прямо на крыльце больницы. Тем более, пациенты уже прибывают.

Я кивнула, не в силах от него отстраниться, забывая, что нужно дышать, куда-то идти, что-то делать.

Рик помедлил, погладил по спине, снова двинул бедрами и чуть слышно зарычал. Отскочил, как ошпаренный, и подхватил меня под руку.

— Наверное, мне нужно брома, мяты и побольше, — усмехнулся хрипло и потянул к дверям.

На неверных ногах вошла я в больницу.

Ядреный запах лекарств отрезвил в одно мгновение, можно даже сказать, взбодрил. Я сразу выпрямилась, в носу привычно засвербило, на языке появился противный горький привкус. Ничего, сейчас пройдет. Как всегда.

В приемном было еще довольно спокойно.

Две верлисы — пепельная блондинка и темно-русая перешептывались на диване, в углу. У одной вздулась волдырями рука, у другой — такой же громадный ожог краснел на икре. Девушки ждали своей очереди очень спокойно, не стонали, не жаловались — значит, обезболивающие уколы уже получили.

На диване, у противоположной стены свернулся клубочком мальчик-вертигр, рядом с суровой, статной мамой, с пышной грудью и крутыми бедрами. Она следила за каждым из врачей и медсестер немигающим взглядом темно-изумрудных глаз, с золотистыми крапинками. Только у этих оборотней встречались такие невероятно красивые радужки.

Ребенок, похоже, сломал руку — судя по тому, как он держал ее, баюкал и скрежетал зубами. Двусущим детям и подросткам обезболивающие не особенно помогали. По словам Рика, ученые перекрестья уже лет двести бились над этим вопросом, но так и не смогли изобрести ничего толкового.

У стойки регистратуры ожидал черноволосый дракон, с перевязанной эластичным бинтом лодыжкой и на костылях. Скорее всего, записывался на повторный осмотр или перевязку.

— Пока народу немного, пошли к Маллесу, — все еще немного хрипло скомандовал Рик. Я не возражала, скорее обрадовалась.

Раз мы отправляемся в вожаку вожаков, значит, он выжил. Еще несколько часов — и можно сказать, Маллес спасен. От этой мысли изнутри поднялось небывалое воодушевление.

И вдруг, резко, всплыли в голове глаза дочки вербера.

Потухшие, больные страхом потери родного существа, но и полные надежды тоже.

Я даже притормозила. Но воспоминания снова лишь поманили, мелькнули в голове быстрыми, обрывочными кадрами и пропали.

Рик прибавил шагу, и мне пришлось тоже ускориться.

Когда дверь в стационар закрылась за нашими спинами, а суетливая медсестра — верпантера, что неслась по коридору, юркнула в палату, василиск остановился. Я тоже.

Рик развернул меня к себе лицом и приподнял голову за подбородок, заставив ответить на взгляд.

— Возвращается память? — спросил хмуро, с непонятной дрожью в голосе.

Я кивнула.

— Это все моя энергия, — вздохнул василиск. — Ты ведь знаешь, если повезет, я и мертвого воскрешу… Воспоминания воскрешаю тоже.

Он замолк, покосился на дверь ближайшей палаты. Она и не шелохнулась, в коридоре было пустынно и тихо, как обычно в ночное время. Из кухни чудесно тянуло ягодным пирогом — повара расстарались с завтраком. По-моему черника с клюквой… Ммм… Больным повезло.

Я вдруг вспомнила, что у самой в руках был пакет со свежей выпечкой. Невольно уронила на него взгляд.

Рик хмыкнул.

— Потом доешь. Похлопала пирогом по моей спине, запоздало взбила тесто… Теперь с чаем, ближе к утру. Не раньше.

Я усмехнулась. Тогда, у дверей больницы, обнимая василиска за шею, я и не думала о том, что пакет с пирогом лежит на Рике… Настолько захватили эмоции, вырвали из реальности.

Василиск помедлил, напрягся, обнял за талию. Но резко отстранился и потянул за собой.

До палаты Маллеса мы почти добежали.

Рик распахнул дверь, мы вошли и…я обомлела.

Маллес высился у окна. Полностью раздвинутые жалюзи позволяли жемчужинам уличных светильников заливать палату ярким, белым светом.

Даже босой, в больничной робе, с косматой светлой шевелюрой, Маллес выглядел брутально, внушительно.

Вожак вожаков неторопливо развернулся к нам, и я поразилась — насколько лучше он стал выглядеть. На щеках проступил слабый румянец, губы окрасились розовым, еще недавно до предела напряженное тело излучало спокойную силу.

Вот теперь передо мной был тот самый Маллес, с которым мы когда-то встретились в поселке верберов.

Я не сдержала радостного возгласа. Вожак вожаков пожал плечами и расплылся в добродушной улыбке — так он улыбался ребятам, пока я осматривала их травмы, перевязывала, вправляла, зашивала.

И совсем не с такой — с хищной, довольной ухмылкой — предвкушал бои за место вожака.

— Ну и что это за самодеятельность! — возмутился Рик, скрестив руки на груди, и взглядом указал верберу на кровать. — Кто разрешил тебе встать?

Василиск говорил сурово, осуждающе, но в голосе его явственно слышалось облегчение.

— Сами, отойди на пару шагов, зажмурься. Надо проверить кое-что. И ты, лохматый, косолапый, прикрой глаза!

Даже сквозь плотно сомкнутые веки яркая вспышка ослепила меня.

Когда же проморгалась, на лице Рика было написано такое воодушевление, что о результатах обследования спрашивать расхотелось. Но василиск сам расставил все точки над и.

— У тебя девять жизней, Маллес! Даром что не кот! Все хорошо. Можно выдохнуть. Но придется дней пять провести тут, подкачаться энергией жизни, прийти в форму.

Вожак вожаков двинулся нам навстречу, рубанул руками по воздуху и горячо, с нажимом возразил:

— Рик, ты лучший из лучших. Никто не понимает в твоем деле лучше! Но я нужен своим. Я уже в норме. Долечусь дома. Пусть дневная смена меня выпишет, а?

— И даже не мечтай! — покачал головой василиск, решительно сверкнув глазами.

— Завтра? — начал торговаться Маллес.

— Ох уж эти верберы! — полоснул по нему гневным взглядом Рик. — Да ты хоть понимаешь, что еще немного…

Маллес потемнел лицом, осунулся и произнес чуть тише прежнего:

— Я понимаю, Рик. Но я — вожак вожаков. Я должен быть на месте, на связи. И ты меня пойми. Я вне опасности! Времена грядут тяжелые. Я должен подготовить племена. Отдать распоряжения. Поднять защитные магические барьеры вокруг поселений, выставить заслонки перед болотами. Выявить и оградить зараженную нижней магией землю. Дел невпроворот. А ты хочешь, чтобы я в постели валялся и пироги ел? Ну не дело это!

— Да? Ты так думаешь? — рявкнул Рик. — А не обращаться за помощью после встречи с нижней магией и гибели соплеменника — это дело? Я сказал в постель!

Маллес пожал плечами, медленно вернулся в кровать, сел по-турецки, наморщил нос и попросил:

— Ну а послезавтра?

— Посмотрим, — смягчился Рик, глядя как прибор в изголовье постели замигал зеленым и желтым, в очередной раз подтверждая, что пациент уверенно идет на поправку. — Но здоровье у тебя и, правда, лошадиное. Про энергетику уже и не говорю.

— Я вожак вожаков, — вновь пожал плечами вербер. — На эту должность хилых не берут, знаешь сам как мы ее добиваемся. Состязания на ум, магию, силу и ловкость… и потом долгие — на выносливость. Неделями проходим испытание за испытанием. Слабаки срезаются еще на этом этапе. А потом вожаки соревнуются друг с другом. Не претенденты, как ты видел — действующие вожаки!

— Знаю, повезло тебе с генетикой, — совсем оттаял Рик, расплываясь в улыбке. — Но больше, чтобы такого не было! Если что-то случилось — немедленно к врачу! Ты понимаешь, что не принадлежишь самому себе? Ты — главный среди верберов. Я уважаю твое рвение всегда идти впереди, как настоящий генерал. Но ты должен заботиться о себе! Племена без главы как оборотень без головы! Помнишь эту фразу?

Маллес закивал, расплылся в улыбке, словно вспомнил что-то приятное.

— Твои придут к концу смены, — добавил Рик, разворачивая меня к дверям. — Сам с ними поговоришь.

— Все активисты? — похоже, даже Маллес не очень-то хотел такого столпотворения.

— А ты что думал? — вскинул бровь Рик. — Между прочим, они тут вчера буянили на весь коридор! — в его голосе зазвучало осуждение.

Маллес нахмурился, посуровел.

— Я скажу им. Больница — не место для таких сборищ. Достаточно пары верберов, чтобы прознать про меня и рассказать другим.

— Вот и скажи! — кивнул Рик. — Сегодня придут вожаки и твоя дочь.

— Марисса, — мягко, почти мечтательно произнес Маллес.

— Ты назвал ее в честь жены? — удивился Рик.

Маллес кивнул, скрипнул зубами и отвернулся к окну.

На несколько минут, показавшихся мне вечностью, в палате повисла тишина. Напряженная и какая-то тяжелая она мешала дышать, заставляла чувствовать себя очень неуютно.

Не успела сообразить, что происходит, как Рик крутанул меня, и мы даже не вышли, скорее, сбежали из палаты.

В коридоре запахло клюквенным компотом и молоком.

Рик взял меня под руку и скомандовал:

— В ординаторскую! Оставишь свой пирог и работать!

— А где жена Маллеса? — вырвалось у меня.

Рик притормозил у двери в стационар так резко, что я чуть не завалилась вперед. Василиск быстро поддернул меня назад и очень тихо ответил:

— Она… хм… Умерла. При родах.

— Я думала, при родах тут давно никто не умирает! — поразилась я.

— Так и есть, — пожал плечами Рик и почти шепотом добавил. — Ключевое слово тут и давно…

Василиск отвел глаза и некоторое время изучал гладкую синюю стену. Скулы его резко очертились, желваки заходили ходуном.

В голове роились десятки вопросов, я даже выбрать толком не могла.

Почему Рик не знал, как зовут дочку Маллеса? Почему он вообще с ней незнаком? Раньше я думала — Рик знает тут всех и вся. Тем более, дочку такой ключевой фигуры, как Маллес! Вожака вожаков!

Вдруг, почему-то показалось, эта тема между василиском и вербером что-то вроде табу… После того, как Рик упомянул ее, эти двое резко прервали диалог и больше не проронили ни слова.

Что значит ТУТ и ДАВНО?

Почему Рик ведет себя так, словно виноват в смерти жены Маллеса?

Я уже было открыла рот, чтобы выплеснуть на василиска накопленное недоумение.

Но он выглядел таким растерянным и подавленным, что вопросы прилипли к языку.

И я не нашла ничего лучше, чем осторожно погладить Рика по плечу. Он резко повернулся, растянул губы в странной, почти неестественной улыбке и выдохнул:

— Знаешь. Мне этого очень не хватало. Чьей-то ласки. Небезразличия. Иногда… даже утешения.

Он прикусил губу, словно признавался в чем-то ужасном, вдруг схватил, стиснул в объятиях и прошептал на ухо:

— Сами! Если ты это у меня отнимешь…

Я услышала, как скрипнули зубы Рика. Он торопливо отстранился и дернул дверь так, что она врезалась в стену. Поспешно рванул наружу, утянув меня за собой.

Ошарашенная, совершенно сбитая с толку, я понеслась за василиском, в ординаторскую. А в ушах все еще звучали его слова: «Сами… Если ты это у меня отнимешь…»

От них щемило в груди, хотелось плакать, обнимать Рика и обещать, что ничего такого не случится.

Хорошо, что я этого так и не сделала…

…

Оставив пирог в ординаторской, я поспешила в палату к первому пациенту, затем ко второму, к третьему, к четвертому…

Все как обычно, ничего нового.

Ушибы, переломы, вывихи, ожоги… И так до бесконечности.

Обработка, швы, тугие повязки вместо гипса. Оборотней гипсовали только в самых крайних случаях — если кость совсем раздроблена, если перелом во многих местах или винтовой. При обращении тела двусущих слишком сильно менялись, и вреда от такого лечения было больше, чем пользы.

Не переходить в звериную ипостась больше суток двусущим не удавалось. После такого «воздержания», они обращались почти неосознанно, на чистых инстинктах. Говорили — зверь рвется наружу, иначе ему не выжить, а значит, не выжить и человеку.

С Латифой мы едва ли обменялись парой слов. Сезон первых боев молодняка в зверином обличье продолжался, и раненые прибывали в огромном количестве.

Ничего опасного для хищных двусущих — не доросли еще, чтобы драться всерьез, но работой они нас обеспечили ежеминутной.

Какой там пирог ближе к концу смены! Я даже выдохнуть не успевала, даже понюхать выпечку. Не то, чтобы выпить чая.

К утру у меня привычно болело все тело, опустела голова, и казалось, на ней надето чугунное ведро, по которому кто-то беспрерывно молотит тяжелой железякой.

И, конечно же, именно в это время по коридору разнеслись зычные крики верберов.

Я метнула взгляд на энергоходики, под самым потолком приемного, напротив входной двери. Выглядели они как самые обыкновенные, круглые, белые часы, без изысков. Только завода не требовали и совсем не тикали.

Верберы проявили редкую пунктуальность — явились точно в указанное Риком время.

Василиск подоспел почти сразу же, приобнял меня за талию, окатил непривычно смущенным взглядом, но промолчал. Он, что, умеет стесняться? Я думала, что знаю Рика как облупленного.

Изучила его повадки, мимику, жесты, привычки, даже весь набор интонаций — от безапелляционных приказов до дружеского подтрунивания. Но на поверку все это оказалось наносным, внешним. И я ни разу не посмотрела глубже, не попыталась понять — что творится за фасадом язвительности, нахальства и чисто мужской самоуверенности. Очень жаль… Похоже, Рик сильно переживал, даже страдал. А я и не догадывалась — насколько ему тяжело.

Словно поймав мое настроение, василиск улыбнулся — тепло и ласково, приобнял покрепче.

— Сами, все хорошо, — шепнул на ухо. — Забудь, что я сказал.

Я хотела ответить, но Рик кивнул в сторону верберов.

Василевс застыл каменным изваянием, скрестив руки на груди.

Ядвиг засунул руки в карманы и насупился.

Раттибор выставил вперед ногу, будто собирался выйти вперед из стройной шеренги равных.

Остальные четверо ждали в не менее напряженных позах.

Ближе к стене, трогательно обняв себя руками, мялась Марисса. Ее взгляд уперся в мое лицо — просящий, почти жалобный. Настолько, что у меня перехватило дыхание, сердце екнуло.

И не дождавшись реплики Рика, я сама сообщила:

— Все с Маллесом в порядке. Поправится.

Облегченные вздохи, радостные крики вожаков перекрыли почти все звуки в коридоре.

Медсестра из регистратуры приемного оборвалась на полуслове. Василиск у стойки, с окровавленной повязкой на голове, обернулся в нашу сторону.

Рик поднял руку, и верберы смолкли.

— Можете его навестить. Только потише там. Больных переполошите. Если врачи и медсестры стационара пожалуются, выдворю в тот же миг. Латифа проводит.

Шустрая верлиса появилась словно из ниоткуда. Подмигнула мне, уважительно кивнула Рику и рванула прямо на шеренгу верберов.

Они быстро расступились, давая дорогу. Не сбавляя шага, Латифа махнула оборотням рукой, зазывая следом.

…

Я опасалась, что Вагр опять свалится как снег на голову и обязательно с очередными неуместными ухаживаниями. После разговора о жене Маллеса Рик слишком нервничал, переживал, дергался. Не хватало еще очередной его ссоры с драконом.

Боюсь, сейчас драка не закончилась бы так же хорошо, как в прошлые разы.

Ревнующий Вагр и взвинченный Рик… Взрывоопасная смесь, особенно, учитывая, что оба дышат огнем.

По счастью, драконтак и не попался нам на глаза.

Медсестры шушукались, что он вторые сутки исследовал слепок ауры Маллеса и его кровь тоже. Хвастался, что близок к грандиозному открытию, которое поможет бороться с нижней магией, даст нам новое, мощное оружие против перерождения.

Было бы здорово.

А если ничего не получится, польза от изысканий Вагра все равно огромная. Дракон был занят, отвлекся от нас с Риком, и василиск получил столь необходимую ему сейчас передышку.

Закончив с верберами, Рик сгреб меня в охапку, усадил в свою машину, и мы рванули к общежитию. Всю дорогу в салоне царила тишина. Тревожная, но и радостная одновременно. Рик выглядел взбудораженным, очень не в своей тарелке, но торопился перевезти меня так, словно боялся, что передумаю.

И только когда мы по-быстрому собирали мои вещи, упаковывали их в амбарные кожаные сумки, которые вытащил из машины василиск, Рик разразился объяснениями.

Не глядя на меня, возясь с вещами, он поведал:

— Мы не встречались с женой Маллеса, пока она не забеременела. Марисса была лишь наполовину вербером, наполовину человеком. И я советовал Маллесу положить ее в стационар, месяца за полтора до родов, лучше даже за два. На всякий случай. Как чувствовал! — он прервался, помотал головой, и продолжил, не сбавляя темпа сборов: — Маллес всегда разделял личное и общественное. Больше мы его жену не обсуждали. Позже выяснилось, что она наотрез отказалась ложиться в больницу. А Маллес пошел у нее на поводу. Слишком любил. Настаивал, но уступил слезам и уговорам. На роды меня вызвали зимней ночью. Марисса к тому времени уже очень сильно ослабела, и ребенок казался на последнем издыхании. Дети оборотней во время родов обращаются — так им проще выйти. И только потом теряют способность менять ипостась лет до 10–12. Марисса обратиться не смогла — у полукровок такое случается, и медвежонок застрял в родовых путях. Я сделал все, что мог, — Рик замер, выпрямился и несколько секунд смотрел в окно.

Словно рассветная улица, облитые розовыми лучами крыши домов, запахи кексов и свежесрезанных лилий помогали ему восстановить равновесие.

Я ждала, позволяя василиску прийти в себя. Сердце сжалось от сочувствия — к нему, к Маллесу, к Мариссам — матери и дочери. Но я стиснула зубы и терпела. Пока василиск не метнулся к шкафу снова и не закончил свой рассказ:

— Я пытался воскресить обеих. Но сил хватило только на ребенка. Моя энергия тоже не бесконечна. Одно, изредка два воскрешения подряд — и все, я ни на что больше не способен. Я отдал ее почти всю. Сам болел недели три. Но Марисса так и не очнулась.

Не знаю почему, но я бросилась к Рику, обняла и повисла у него на шее.

Василиск сгреб меня в охапку, прижал и тяжело задышал в шею.

Минуты капали, а Рик не отпускал, но настроение его заметно менялось.

Натужное дыхание стало рваным, резким. Тело напряглось, напоминая нам обоим о гоне. Рик неловко чмокнул меня в щеку, вздрогнул, когда твердый бугор на его брюках запульсировал и отстранился.

— Сами… ты мое маленькое утешение. Всегда была. С тех пор как появилась тут, — пробормотал, пряча глаза, и вдруг резко бросился к сумке.

Признание Рика — скомканное, смущенное поразило до глубины души. Сердце больно екнуло, колючий ком застрял в горле. Неужели он был настолько несчастлив? А ведь я и не замечала! Всегда язвительный, уверенный в себе, сильный Рик… оказывается такой бесприютно одинокий, неприкаянный? Я застыла, непроизвольно теребя темно-зеленую трикотажную блузку, которую собиралась уложить в чемодан. Рик словно ощутил, выпрямился, как шест проглотил и поймал мой взгляд. В его синих глазах было столько невысказанных эмоций, столько тоски, столько нерастраченной любви…

— Я вырос один, Сами. Родители погибли в той самой, предыдущей войне с нижними тварями. Меня воспитывали в детском доме для драконов. У василисков не нашлось места — слишком многие осиротели тогда. Змеи и ящеры — самые невосприимчивые к нижней магии — воевали в первых рядах. И полегли тысячами. Думаешь, почему сейчас нас меньше, чем остальных оборотней? Намного меньше… Мы живем очень долго, но находим лишь одну пару… Единственную и неповторимую…

Он замолчал. Подошел — медленно, осторожно, словно боялся спугнуть, оттолкнуть излишним напором. Обнял и прижал так крепко, что ребра заныли.

— Я и не думал, что это настолько… хорошо. Когда есть хотя бы кто-то…

И замолчал.

Сердце застучало часто-часто, в голове плыла эйфория, колени ослабели.

Я приподнялась на цыпочки и впервые сама поцеловал Рика в губы. Он зарычал, потерся о живот твердым бугром на брюках, жарко, жадно ответил на поцелуй.

Как же горячо!

Казалось, в венах течет не кровь — огонь, воздух вокруг раскалился, как сковородка на плите. А мы больше не Рик и Сами, мы — одно целое — аурой, телом, душой, эмоциями и желаниями. Мы дышали и жили в унисон.

Рик с привычной уже скоростью сбросил одежду, и мы жарко попрощались с моей старой квартирой.

С моим нарядом василиск не торопился — снимал медленно, покрывая тело поцелуями, рыча и вздрагивая.

Его горячие руки, губы были повсюду. А я… я плавилась в них… Выгибалась, прижималась, гладила, целовала. Я потеряла счет времени, позам…

Жар и томление внизу живота усиливались, Рик не останавливался, меня раз за разом сотрясали волны удовольствия…

Наконец… василиск излился снова, опустил меня на кровать, и только тогда нахлынула усталость.

— Черт! Я перестарался, — выдохнул Рик. — Прости.

И прежде чем успела возразить, проронить хоть слово, мышечная боль, пустота и гулкость в голове исчезли. Меня наполнила мощь. Такая, что, казалось, я как былинный богатырь могу перевернуть весь мир. Нашелся бы только рычаг.

Рик снова накачал своей энергией по самое не могу.

— Ты принимаешь мои силы все лучше и все быстрее, — сообщил довольно, оделся и, как ни в чем ни бывало, вернулся к сборам.

— И что же это значит? — спросила я василиска, бодро натягивая лосины и блузку.

— Это значит, ты тоже любишь меня, — Рик выпрямился и улыбнулся так, словно весь мир уже у его ног, родители ожили, а все мытарства далеко позади.

И мне вдруг стало тепло, хорошо, чудесно. В душе зазвучала прекрасная мелодия. И мне захотелось петь, танцевать, делиться со всеми своим счастьем.

Я шагнула к Рику, он бросился навстречу. Обнял, пленил и несколько минут мы не могли расстаться друг с другом. Словно не виделись годы, скучали и надеялись на скорое свидание.