А вот Василий, напротив, почти перестал появляться дома, оставаясь работать по ночам не то в своем офисе, не то в конторе фээсбэшников. Маму с сестрой, где именно он остается, где работает, Вася в известность не ставил, только предупреждал всегда напряженным и каким-то выгоревшим от беды голосом, что задержится или вовсе не приедет. Отчего вошла в их семью новая, горестная привычка: собирая Василия на работу, складывать ему в рюкзак туалетные принадлежности, чистое белье-носки, футболки-рубашки и контейнеры с обедом и ужином.

Такая вот новая реальность их тревожного бытия.

Полина же моталась между всеми жизненно важными точками сразу. Галерея, ее тайная, нерабочая деятельность, переговоры-договоры с покупателями, художниками и скульпторами, поездки по всей Москве в поисках хоть небольших выставок-продаж и художественных салонов. Оттуда на квартиру Насти: забрать у мамы приготовленные для Василия очередные контейнеры с едой и чистую одежду – последнее время брат не ночевал дома по несколько дней кряду, и это происходило все чаще и чаще.

Потом она мчалась в офис к Василию, который, во избежание лишних вопросов коллег и дабы не возбуждать их неуместное любопытство, договорился с Полей, чтобы она звонила ему, как будет подъезжать, и сам выходил к ней из здания офиса. Со щемящим от сочувствия и тревоги сердцем Полина смотрела на подходившего к машине (которую по его же просьбе парковала в соседнем дворе) брата, похудевшего за эти дни, осунувшегося, с почерневшим от перенапряжения и переживаний лицом. Выскакивала из машины, кидаясь ему навстречу и обнимала.

Да так они и стояли, замерев на какое-то время, ничего не говоря, просто обняв друг друга в безмолвной поддержке.

А что тут скажешь? Что можно обсуждать и о чем говорить в такой ситуации? Ни о Фарухе, ни о Насте новостей не было, словно сгинули они без всякого следа.

Отдав вещи и еду Васе, забрав у него пустые контейнеры и белье-одежду для стирки, еле сдерживая бессильные слезы, сжав зубы, чтобы не поддаться безысходной тоске, Полина возвращалась на работу, а совсем уж поздно, ближе к ночи, приезжала домой, в квартиру Насти-Васи, ставшую на время местом их сбора и своеобразным военным штабом.

Хорошо, что Александр все еще находился в командировке, поскольку совершенно непонятно, как в эти тревожно-напряженные метания-мотания возможно было бы встроить еще и встречи-свидания с ним, обсуждения свадьбы. В той напряженной, гнетущей обстановке, что накрыла их семью, это казалось настолько неуместным, что всякий раз Полине приходилось перестраивать, переформатировать свое сознание и настроение, чтобы вести с женихом по телефону легкую, беспечную беседу и посмеиваться его шуткам.

А потом грянуло двадцать четвертое февраля и началась специальная военная операция, дав старт новым разрушительным процессам в жизни Полины, словно того, что уже произошло с ними, было недостаточно.

Честно признаться, ни Полина, ни мама с Васей, ни даже Юрий Александрович в первые дни не вникали, да и особо не поняли, что в стране и за ее пределами произошло какое-то значимое, неординарное событие. Какая такая военная операция и какой уровень и масштаб имеет это событие как для самой страны и каждого россиянина, так и для мирового сообщества, они не думали.

Встроившись в определенную, напряженную бытовую колею, обусловленную непростой ситуацией, измотанные душевно, морально и физически, сосредоточенные на своей проблеме, они как-то пропустили мимо весь поток информационного шквала, заполонивший все медийное пространство, как предшествующий военной операции, так и тот, что последовал после ее начала. Понятное дело, что рано или поздно они включились бы, осознали, что произошло в стране и, главное, за ее пределами, но тогда всем им реально было не до этого.

А судьбоносное значение происходящих в России и на Украине событий, навсегда и безвозвратно переформатирующих привычное мироустройство, Полине объяснил Ярослав Антонович Званный.

Данная уникальная личность требует особого, отдельного повествования. Хотя бы потому, что именно с него началась та самая «нелегальная» для Полины, но, наверное, все-таки основная для нее деятельность.

Впервые Полина увидела Ярослава Званного, когда тот появился в Галерее в качестве простого посетителя. Как обычный человек, что называется, с улицы, он купил билет в кассе и зашел в Галерею для изучения выставленной в ней экспозиции – но только в этом обыденном действе к этому человеку и можно было применить понимание простоты. И ни в чем более.

Он выделялся из любой людской толпы как гордый крейсер на фоне снующих вокруг него рыбацких баркасов, был настолько яркой и неординарной личностью, что, где бы ни появлялся, не обратить на него внимание мог разве что хронически слепой человек.

Огромный, здоровый такой мужик лет пятидесяти, под два метра ростом, богатырского телосложения, с крепким пузцом (но отнюдь не жировой прослойки, а исключительно клубка мышц, уравновешивающего разворот его мощных плеч), абсолютно русопятой внешности. Это впечатление усиливалось короткой, кучерявой, пегой от седины бородкой, курносым мясистым носом, веселой улыбкой, задорными, смешливыми голубыми глазами, низким басовитым голосом и громким, раскатистым искренним хохотом.

…Широко прорекламированная во всех СМИ и триумфально открытая новая экспозиция демонстрировалась тогда всего лишь третий день. Полина, следуя своим должностным обязанностям, спустилась со второго, начальственного этажа на выставочный первый, чтобы походить между посетителями, посмотреть их реакцию на работы, приветствовать постоянных клиентов и друзей Галереи – почувствовать дух и настроение, которое вызывает у людей экспозиция.

Проходя мимо одного из залов, она вдруг резко остановилась, заметив очень большого, крупного человека, внимательно рассматривающего одну из картин, выполненную в стиле абстракционизма – что-то там в темных тонах, с багрово-красными всполохами на желтом небе, по которому летели черные птицы. То подходя к полотну совсем близко, то отступая на несколько шагов назад, он был захвачен своим занятием.

Заинтригованная неординарным посетителем, не устояв перед приступом любопытства, Полина подошла поближе и встала на некотором удалении у мужчины за спиной, с интересом наблюдая и ожидая его реакции на работу, которую тот настолько увлеченно изучал.

Постояв какое-то время и, видимо, вдоволь насладившись и напитавшись впечатлением, мужчина, сделав шаг назад, бросил последний взгляд на картину, саркастично громко хмыкнул и дернул головой, повторяя известный жест товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». И перешел к следующему полотну.

Процедура изучения картины и ее оценки повторилась в точности как и в первый раз. Не сдержавшись, повинуясь порыву, Полина подошла ближе к оригинальному посетителю и спросила, приветственно-мило улыбаясь:

– Вы заинтересовались нашей выставкой?

– Да вот, любопытствую, какие работы и направления подходят под определение формата для вашего «Центра», – открыто и лукаво улыбнулся мужчина ей в ответ.

– Вы художник? – уточнила Полина.

– Имею такую склонность, – признался тот, улыбнувшись еще шире, сверкнув молодецким, задорным взглядом, и погладил бороду неспешным, явно привычным жестом.

– Понятно, – трактовала по-своему его ответ Полина. – Вы, наверное, из числа соискателей. Тогда вам надо обратиться в наш «Центр современного актуального искусства». – И принялась привычно перечислять необходимые формальные действия-шаги для участия в конкурсе соискателей.

Дело в том, что, по странной, непонятной Полине логике, даже прочитав на официальном сайте «Центра» подробности приема, такие вот «ходоки из глубинки» частенько шли совсем иным путем: первым делом посещали Галерею, считая, что именно через нее ведется отбор претендентов на помощь и продвижение их работ, отчего и самой Полине, и ее помощникам не раз приходилось пускаться в подробные разъяснения о правилах. Для такого случая она даже сделала заказ в «Центре», и для Галереи распечатали несколько десятков поясняющих этот вопрос буклетов в помощь «товарищам с периферии».

Буклеты лежали у Полины в кабинете, идти за ними совсем не хотелось, да ей было несложно рассказать в очередной раз, тем более этот человек вызвал у нее какое-то необъяснимо теплое, дружеское чувство, расположение и невероятный интерес к его личности.

– Процедура несложная, – продолжала Поля. – Вы отправляете на электронную почту «Центра» фото своих работ и их краткое описание, личные данные и биографию. Они изучают ваши полотна и присылают вам вызов, вы привозите свои картины, проходите собеседование и показ. А дальше – как решит комиссия.

– Или не присылают, – весело хохотнул мужчина.

– Что не присылают? – сбилась с наставительно-разъяснительной волны Полина.

– Вызов не присылают, – громко и басовито хохотнул он.

– Да… – смутилась отчего-то Поля, – или не присылают, и так бывает. Тогда можете представить другие свои работы.

– Да ну, – отмахнулся мужик, посмеиваясь. – Я уж присылал, а потом и самолично припожаловал, думал, выслушают, при личной-то встрече. Так меня на порог не пустили и взашей погнали. – Он отчего-то довольно хохотнул-хекнул и крутнул по-суховски головой, словно его не «погнали», а наградили за что. – Говорят: неформат, не в теме основной направленности, концепции и эстетики «Центра». – И, сверкнув весело голубыми глазами, указал кивком на картину, возле которой они стояли: – Вот, пришел посмотреть на концепцию эту.

– Я так понимаю, вам она не сильно понравилась? – не смогла удержаться от ответной улыбки Полина, совершенно покоренная этим самобытным персонажем.

– Да баловство, – отмахнулся тот, как добродушный папенька на каракули детишек. – Есть, правда, пара работ весьма стоящих. А остальное так, покакушки.

Тут уж Полинка не удержалась и, запрокинув голову, расхохоталась, свободно, от всей души, как давно не смеялась, – ну невозможно было удержаться. Совершенно.

– Вы очень симпатичная барышня, – похвалил неожиданно мужчина, когда приступ смешливости у Полины прошел, оставив после себя лишь открытую улыбку. И представился: – Ярослав Антонович Званный.

– Полина Павловна Мирская, – ответила ему представлением себя Полина, – один из помощников директора этой Галереи.

– Ну… – протянул мужик, рассматривая ее с веселым вниманием и поглаживая ладонью бородку. – Эт, значит, вы тут художество выставляете?

– В некотором роде я, – сразу же залилась предательским румянцем Полина.

– А не желаете, Полин Пална, познакомиться с моим творчеством? – хитро сверкнув глазами, предложил Ярослав Антонович.

– А желаю, – отважно-лихо согласилась Полина.

И предложила не откладывать это дело в долгий ящик, сразу же отправиться на просмотр.

– А никуда отправляться не надо, – посмеиваясь, остудил ее горячий энтузиазм Званный. – Некоторые полотна у меня с собой, я их в гардеробе вашем оставил, под присмотром милейшей женщины Галины Львовны.

В гардеробе Ярослав Антонович приложился легким поцелуем к ручке «милейшей женщины», рассыпавшись в комплиментах и благодарностях, чем невероятно смутил старушку, видимо, заставив ту вспомнить «былое». Работы они забрали и поднялись на второй этаж в кабинет к Полине.

Полину отвлек важный звонок, она кивнула Званному, предложив:

– Выставляйте картины, где вам удобно, я сейчас, одну минуту. Извините.

Быстро решив вопрос, распрощавшись с собеседником и нажав отбой, она развернулась…

… и застыла, пораженная.

С пяти небольших полотен на нее смотрели ЛИЦА. Живые, настоящие, страдающие и задорно, искренне смеющиеся аж до блеснувшей слезы, задумчивые и вдохновенные – лица простых и каких-то необъяснимо возвышенных людей. Людей войны. Они не были облачены в форму и не были военными, но по каким-то мелочам, деталям, по заднему фону, по выражению их удивительных глаз было понятно, что эти люди живут на войне. Живут. На войне. Во всех смыслах такого бытия.

Полина стояла, смотрела, не в силах шевельнуться, провалившись во времени и пространстве, не в силах оторваться и отвести взгляд от этих ЛИЦ, не замечая, как катится по ее щеке слеза… Все всматривалась, изучала, словно знакомилась с этими людьми вживую.

– Да, – нашла она в себе силы прошептать, – ЭТИ работы – абсолютный неформат для нашего «Центра» и Галереи. Это вам правильно сказали, Ярослав Антонович.

А он вдруг шагнул к ней и неожиданно заграбастал своими огромными руками и обнял как-то очень по-отечески, нежно и ободряюще, как близкий человек, и поблагодарил:

– Спасибо, девочка!

Вздохнул и, улыбнувшись, принялся успокаивать:

– Ну что ты, голубушка, ну и ладно, что ж теперь слезы лить.

И именно в тот момент, стоя в объятии сильных, надежных рук, Полина дала себе слово, что сделает все возможное и невозможное, перевернет Москву, а если понадобится, то и всю Россию, но картины Ярослава Званного непременно будут выставляться – их обязательно должны увидеть люди, пусть и не в их Галерее.

А может, и слава богу, что не в их Галерее.

Великий матерщинник, перефразировавший все распространенные обороты нецензурной брани в доступные к применению эвфемизмы, философ, мудрец и балагур-весельчак с закосом в народное простодушие, благоговейный ценитель крупных женских форм и гениальный художник, Ярослав Антонович Званный с тех отеческих объятий у Полины в кабинете стал для нее настоящим другом, родным человеком, определенно наставником, а в чем-то, может, и отцом, которого она лишилась слишком рано.

Вот именно он, Званный, проведший на Донбассе все эти почти восемь лет, начиная с трагического четырнадцатого года, написавший там многие свои картины, воевавший в ополчении, бойцы которого называли его: «Ярого звали?» – когда он удачно попадал по позициям врагов, или просто «Ярый», и объяснил Полине, что происходит в стране, что вообще такое и откуда взялась и получилась эта самая специальная военная операция.

– Полюшка свет Пална, – позвонил ей Ярослав Антонович, – ты рисуночки-то мои можешь куда пристроить на сохранность, пока меня не будет?

Званный был человеком неугомонным, увлекающимся, мотался по «весям-просторам» Родины, как он говаривал, но бо́льшую часть времени все же проводил на Донбассе, где у него имелась любимая зазноба, женщина, понятное дело, «масштабная» во всех отношениях: и широтой душевной, и рубенсовскими телесными формами, одновременно являвшаяся музой Ярослава Антоновича и натурщицей для множества его картин.

Замороченная своими делами и непростыми проблемами, привыкшая к его редкому и короткому посещению столицы между разъездами, Полина рассеянно уточнила:

– Куда на этот раз?

– Как куда? – искренне подивился Званный, – Так на военную же операцию.

– На какую операцию? – не поняла Поля.

– Как на какую? На нашу, – пояснил он с явным недоумением в тоне.

– Да какую нашу-то? – отчего-то разнервничалась Поля.

– Э-э, матушка, – протянул Ярослав Антонович. – Ты вообще в курсе, что в мире происходит?

– Так на какую? – окончательно обескураженная, переспросила она.

– Понятно, – вздохнул тягостно Званный и предложил: – Ты приезжай давай, тут и поговорим.

Полина сорвалась и поехала в мастерскую, где останавливался Званный всякий раз, когда приезжал в Москву. Собственно говоря, это была не его мастерская, Ярослав Антонович даже не был знаком с ее владельцем, впрочем, как и остальные художники, которых приютила эта творческая жилая площадь.

Мастерская принадлежала одному художнику, работавшему в психоделической манере, рисуя страшноватые и необъяснимо притягательные, порой даже завораживающе притягательные картины. Он стал, кстати, с недавних пор весьма известным, успешным и модным в элитной среде бомонда художником, чему во многом способствовал «Центр современного актуального искусства», его Галерея и Полина Мирская в первую очередь, поскольку отыскала и открыла его творчество именно она.

Набрав приличные рейтинги и серьезную востребованность у почитателей, художник решил пожить какое-то время в Америке, «наполняясь ее энергией и смыслами», как он определил данный душевный порыв и тягу к столь непростому вояжу. А перед отъездом оформил документ, дающий Полине право пользоваться и распоряжаться его мастерской в своих интересах, проводить в ней выставки и предоставлять художникам, которых она посчитает достойными, работать в этом помещении.

Таким образом он хотел выразить свою благодарность лично Полине за ее активное участие и серьезную помощь в его продвижении, становлении и раскрутке.

Но она-то точно знала, что больше всего на решение психоделического творца повлияло то, что он видел картины Званного, которые его по-настоящему потрясли. Может, от этого и в Америку сорвался, не факт, конечно, но было у нее такое подозрение.

И, кстати, не только его картины, а еще Вани Хромова, и Олега Карманова, и Валентины Тороповой, и… Словом, всех тех «неконцепщиков», отвергнутых «Центром», которых, можно сказать, нелегально, втайне от руководства взяла под свое крыло и опеку Полина, продвигая, где только могла и где не могла тоже, совершенно беззастенчиво пользуясь всеми своими связями, знакомствами и наработками, которыми обросла за время работы в Галерее и том самом элитном экскурсбюро.

Так, невероятно облегчив Полине решение хотя бы проблем бытового устройства ее «неформатов», у ее подопечных образовалось место дислокации и возможность перекантоваться несколько дней в столице, поскольку все они приезжали из разных уголков страны и по большей части были людьми малообеспеченными, вряд ли могли себе позволить оплатить проживание в нормальном гостиничном номере.

Вертясь-крутясь по центру Москвы и «ковыряясь» в пробках, расстроенная новостью об отъезде Званного, Полина невольно вспоминала разговоры и споры с Ярославом Антоновичем.

Ей очень четко запомнились его слова в тот первый день их знакомства. Попросив второго помощника директора подменить ее на выставке в Галерее, Полина приняла предложение Званного вместе отобедать, поговорить и заодно познакомиться поближе. Про привычные и соответствующие ее нынешнему статусу элитные кафе-рестораны Полина даже не заикнулась, предоставив Званному возможность самому выбирать кафе или ресторан, которые тот предпочтет.

Он предпочел небольшое уютное кафе средней ценовой категории, на стенах которого, к своему большому удивлению, Поля заметила парочку картин, совершенно очевидно написанных рукой Ярослава Антоновича, манеру письма которого теперь она бы отличила от любого другого художника. Оказалось, что Званный хорошо знаком с хозяином кафе, в котором, к слову сказать, была отличная кухня.

Но сейчас не об этом.

Интересная беседа завязалась у них сразу, как только они вышли из Галереи, продолжилась по дороге, и во время обеда, и после за столиком кафе, где они засиделись допоздна, увлеченные общением.

– Полюшка свет Пална, – сказал ей тогда Званный, – уходить тебе из этого «Центра» и вертепа галерейного надо бы. Это ж вражья организация.

– Почему вражья? – изумилась такому определению Полина.

– Ну как почему, – хмыкнул Званный, – а по всему. Кто их кураторы-организаторы? А? – И качнул довольно головой, увидев понимание, отразившееся на ее лице. – Во-от, правильно. Некий фондик такого же современного развития, как и «Центр» ваш, только американско-европейский. Верно?

– Верно, – тяжко вздохнув, подтвердила Полина.

– Ага. Мы тут с товарищами моими справочки-то навели, и что у нас получается? Фондик этот кто создал и спонсирует? – И покивал, сам ответив на свой вопрос: – Правильно. Известный американский холдинг. Следовательно, имеем мы в вашем «Центре» и Галерее сплошную голимую вашингтонщину, им руководящую. А вот скажи мне, Полюшка Пална, какую основную цель-идею преследуют и продвигают эти забугорные «благотворители»?

– Либеральные ценности, свободу самовыражения, в том числе равные права и возможности для всех художников и скульпторов выставлять и продвигать свое творчество, – пояснила Полина.

– Ну да, ну да, – хохотнул Званный. – Я, пожалуй, откажусь от равных прав и желания продвигать свое творчество вместе с тем, прости господи, «жеписцем», что изобразил кучку дерьма и сидящую на ней зеленую муху в разбитом унитазе общественного туалета, мне такой символизм на хрен соленый не сдался. Ты вот, Полин Пална, ты девушка образованная, ты же понимаешь, на кой понадобилось американо-саксонским господам поощрять такое, не к ночи будь помянуто, «творчество», вместе с отстойной голливудщиной, заполонившей кинотеатры, и иже с ними авангардную театральщину и либеральную литературу в нашей стране?

Понимать-то Полина понимала. Наверное. Может, даже и правильно понимала, она как-то не задумывалась всерьез о далекоидущих расчетах и интересах иностранных инвесторов.

А кто задумывался? Нет, ну на самом деле – вы задумывались?

Ну вот и она не грузилась масштабной геополитикой. Зато она отлично понимала, что такова нынешняя современная реальность, в которой весь мир, и Россия в том числе, живет в гораздо более доступной, чем ранее, свободе самовыражения, что многие морально-нравственные устои и правила, запрещавшие раньше быть иным, инаковым, высказывать свое художественное ви́дение, нивелированы и отменены, давая гораздо большую возможность быть реализованными разным, альтернативным проявлениям в искусстве.

Что она и ответила Званному.

– Это-то да, свобода хлынула потоком, тут не возразишь, – согласился тот, иронично хмыкнув. – Только напрашиваются два вопроса. Первый: кто именно отменил эти правила? И второй: а какие новые правила установили вместо прежних? Есть ли границы дозволенного и хоть какая-то цензура? У нас вот сейчас ставят и показывают спектакли, где по сцене ходят голые люди и даже изображают, а иногда и не изображают, а реально производят акт совокупления. Типа: художник так видит, он закладывает глубокий смысл в свою трактовку произведения. И всю эту лабуду впаривают людям в качестве «нового, прогрессивного прочтения». И когда выйдет на сцену голый чувак, повернется к зрителям жопой и начнет процесс испражнения, это тоже объявят каким-то особым, глубоким взглядом художника. И люди будут сидеть, смотреть, нюхать и думать про себя: «Интересно, что хотел сказать режиссер? В чем тут зерно этой роли и актуальность протеста?»

– Ярослав Антонович, – попеняла ему Полина, живо представившая себе столь ярко описанную им сцену, – мы все-таки едим.

– Ну извини, Пална. Ну хорошо, будет он не ср… то самое, – увидев сморщенный носик девушки, тут же исправился он, – а, скажем, избивать другого человека или даже ребенка. И это воспримут как некий перформанс и глубокую авторскую хрень. А потому что публика, жители нашей страны уже подготовлены даже к этому. Их годами развращали, постепенно отменяя те самые нормы и законы морали, отменяли нравственные устои, человеческую стыдливость, давая взамен идеологию либерализма, вседозволенности и культа потребления. Абсолютно типичный социальный инжиниринг, направленный на то, чтобы переформатировать население какой-либо страны, сделав из него почитателей и потребителей их ценностей, их нравственности, а как следствие – и их законов и образа их жизни. То есть подготавливая в другой стране вражеских агентов, которые за них готовы будут порвать-продать и даже убить-устранить. И ваша Галерея есть не что иное, как один из элементов этой пропаганды и продвижения такого рода ценностей. Ты вспомни, какие картины и работы вы выставляли последние годы, чему давали приоритет и как много среди них было настоящих, сильных работ, пусть не пропагандирующих, но хотя бы раскрывающих красоту России, ее народа. А?

И вздохнул, отметив, как напряглась девушка.

– Вот то-то и оно. Вижу, что ты, Полюшка Пална, прекрасно это понимаешь. Тогда почему ты до сих пор работаешь в этом «Центре»?

– Ну, – вздохнув тягостно, сказала она повинно, – должен же там работать хоть кто-то, кто может не пропустить муху на куче или изображение расчленения человека, садизм или извращение. Кто будет бороться и продвигать других художников-неформалов, ну хоть немного.

И, вспомнив о еще одной важной причине, удерживающей ее на этом месте, начала предательски заливаться румянцем.

– А чего смутилась-то? – подивился Званный, – Я тебе верю, ты все правильно сказала. Или что-то еще? – И усмехнулся. – А-а-а, понятно, денежки? Так и не тушуйся, чего стыдиться, куда ж без них, без денег вездесущих, жить-то всем надо. Но ты бы поискала другое какое место себе, Пална, не надо тебе в этом участвовать. – И повторил: – Не надо.

Он посмотрел в окно. Помолчал, явно о чем-то задумавшись, вздохнул и поделился с Полиной размышлениями:

– Увы, но Россия стремительно теряет свой культурный суверенитет, становясь колониальным придатком общеевропейских ценностей. Тебе же наверняка известно, как работает закон внедрения в сознание того, что оно отторгает и не воспринимает как не совпадающее с его культурным кодом и нравственностью? Думаю, что вас этому учили в университете. Чем чаще человеку предъявляют какое-то произведение или мысль-идею, тем больше и больше он его смотрит, слушает и запоминает и тем больше оно востребовано, вскоре становясь неотъемлемой частью его интеллектуального мира. И ваш «Центр» занимается именно этим: перекодирует эстетически-нравственное восприятие граждан нашей страны. А ты часть этого переформатирования, как бы ты ни старалась идти против течения и за что-то там бороться.

– Это очень непростой вопрос, – уклонилась от прямого ответа Полина.

Не во всем с ним согласившись, спорить и отстаивать свое мнение тогда она не стала, не чувствуя силы убежденности в себе и серьезной уверенности в своих аргументах, понимая, что надо бы глубже разбираться в предмете для столь непростого спора.

Та их знаковая встреча у картины в Галерее и тот их первый разговор в милом уютном кафе отпечатались в памяти Полины с какой-то странной, поминутной ясностью и четкостью.

В столице Званный появлялся редко, как правило, дня на два-три, раза четыре в году и всегда проездом, большую часть времени проводя на Донбассе. Иногда на месяц-полтора уезжал перевести дух и отдохнуть домой в Сибирь, откуда был родом и где проживал постоянно до четырнадцатого года, или куда-нибудь к друзьям в Карелию, в Питер… да и бог знает куда и где носила неугомонная душа этого талантливого художника.

И всякий раз Ярослав Антонович приезжал неожиданно, заставая Полину врасплох. Звонил по прилете из аэропорта или с железнодорожной станции, а то и вовсе кто-нибудь подвозил его прямо к дому, где располагалась приютившая их мастерская «психоделиста».

Полинка сразу же бросала все дела, срывалась и мчалась на встречу с любимым художником. И замирала от восторга, переживая и испытывая нечто непередаваемое, когда рассматривала его новые работы, которые тот привозил. Иногда, редко, но бывало, они о чем-то да и спорили. Ярослав Антонович пытался «образовывать» девицу недальновидную, разъясняя той реалии большой политики, а Поля, каждый раз после их встречи дававшая себе обещание непременно подготовиться к следующему диспуту, изучить-проштудировать вопрос поглубже, чтобы аргументированно возражать (и всегда благополучно забывая про то свое давнее обещание), все же втягивалась эмоционально в разговор, принимаясь спорить, не соглашаясь с некоторыми его утверждениями.

И, конечно, никогда ничего не могла доказать и переспорить художника-философа, но справедливости ради надо заметить, что все же больше слушала его рассуждения, вникала, поражаясь и удивляясь.

– Зачем вам нужна эта операция? – каждый раз возмущенно попрекала она его. – Вы великий художник, необыкновенный талант, вам надо работать, писать картины, а вы рискуете, подставляетесь. Там же стреляют и убивают людей, а вы большой, в вас все пули и осколки, наверное, летят, – распалялась она под конец своей речи, волнуясь за него ужасно.

– Да какое, – отмахивался беспечно Званный, – так, пострелушки с двух сторон.

– Тем более, – кипятилась Полина, – вам-то оно зачем?

– Так там русские люди, Полюшка, – дивился ее непониманию Ярослав Антонович, – разные по национальности, но русские же. Люди, которым запретили быть русскими, у которых захотели отобрать их язык, их память, их предков, их победы, их идентичность. Приказали стать иными и забыть о своих корнях и о своей истории. А когда они отказались подчиняться этим запретам, их начали уничтожать. Реально уничтожать, без дураков.

– Но это все геополитика, – возражала Полина.

– Геополитика, Полюшка, а то что же. Но это же не значит, что надо отдавать своих родных людей на убой каким-то упырям. Нацистам, которые стреляют по мирным жителям, по старикам и детям.

– Да, – соглашалась Поля, – это дико, это неправильно, это просто жесть какая-то, согласна. Но ваше оружие – кисть, сила вашей пропаганды в тех произведениях, что вы творите. Говорите, протестуйте искусством.

– Так я и говорю, – кивнул Званный и рассмеялся. – Только, как известно, Полин Пална, доброе слово, подкрепленное автоматом Калашникова, оно куда как более весомо и доходчиво, чем просто доброе слово. Тем более что даже такому замечательному специалисту, как ты, ох как сложно протолкнуть, предъявить и представить миру мое «доброе слово».

Это да. Тут Званный был прав… как он говорит: «Чтоб им всем ядрен-батоном подавиться».

Полине стоило неимоверных усилий организовать первую выставку Званного в Москве. И пусть та прошла в частной галерее, «пропускная возможность» которой была весьма ограничена, но, подняв все свои связи и знакомства, дойдя до того самого внука бабушкиной подруги, служившего в Министерстве культуры, что устроил когда-то ее в экскурсбюро, Полине таки удалось представить работы Званного на ознакомление зрителей и ценителей искусства.

И выставка прошла выше всяких ожиданий и похвал. Многие работы Ярослава Антоновича купили, но это оказалось не единственным результатом. За время, что Полина продвигала и организовывала выставку, она приобрела круг единомышленников, приверженцев классического, реалистического искусства, через которых вышла на подразделение некого комитета при Госдуме, который был ориентирован, условно говоря, на сохранность культурного фонда России. Название и заявка громкие, а по сути все на голом энтузиазме и общественном, частенько подводящем мнении. Но все же, как показала практика, и они пусть немного, но что-то могли.

Кстати, с помощью именно этого подразделения и неравнодушных людей, работавших в нем, Полине удалось впоследствии устраивать и проводить показы работ и других своих «подопечных».

Эту ободрившую ее мысль она додумывала на ходу, торопливо поднимаясь по лестнице в мастерскую, расположенную выше последнего этажа, в мансарде, имевшей свой отдельный выход на крышу старинного здания бывшей купеческой слободки Москвы. Туда Поля и ворвалась, запыхавшаяся и взволнованная до невозможности.

– Ты же говорил, что это всего лишь «пострелушки»?

Уже довольно давно она перешла со Званным на «ты», но исключительно по имени-отчеству, с почтеньем-уваженьем, как говаривает бабуля Василиса. И с порога потребовала разъяснений:

– Я просмотрела новостные ленты и послушала радио в машине, все говорят только о специальной военной операции.

– Ты охолони, Полин Пална, – остудил ее разгоряченность Званный, – давай-ка вот чайку попьем да поговорим, – указал он жестом на сервированный им в ожидании Полины стол.

– Давай, – согласилась, устало выдыхая, Поля, кинула сумку на видавшее виды потрепанное кресло, стоявшее у входной двери, и отправилась мыть руки в ванную комнату.

Ярослав Антонович приступать к разговору не спешил, не обращая внимания на нетерпенье Полины, неодобрительно сверлящей его взглядом. Неторопливо прихлебывал из огромной поллитровой кружки душистый горячущий чаек, усердно дуя на него перед каждым глотком и лукаво посматривая поверх края на Полину. Спросил про здоровье родных, поинтересовался, не нашлась ли пропавшая невестка, как идут ее поиски, как себя чувствует племянник Саввушка.

Разумеется, Поля не посвящала Ярослава Антоновича (как, впрочем, и никого другого) в подробности их беды, сказала лишь, что неизвестно куда пропала Настя и о том, что ее усиленно ищут, да и только. Но мудрому Званному ничего растолковывать и объяснять не требовалось, он и без того видел, чувствовал и понимал, что дело тут непростое, как понимал и то, что если бы имела Полина возможность, то непременно поведала бы ему про беду их семьи подробно и обстоятельно. Про жениха-то своего, Александра, она со Званным советовалась, делилась сомнениями и просила подсказать чего мудрого. Да только что он мог посоветовать, когда он этого Александра в глаза не видывал…

Кстати, удивительно, но Полина Александра с Ярославом Антоновичем не знакомила, да и с другими художниками, которых опекала, тоже. Она вообще мало что ему рассказывала, практически не посвящая Александра в свое «подпольно-нелегальное» арт-продюсирование, если можно эту ее деятельность причислить к таковым, поскольку продвигала их творчество исключительно благотворительно, из любви к искусству в самом что ни на есть прямом смысле этого понятия.

Лишь испив половину содержимого своей чашки, «аж до малого пота на лбу и благости в нутре», как любил выражаться Ярослав Антонович в той самой, почитаемой им народной манере, только тогда и приступил он к пояснениям.

– Я ж тебе про Донбасс уж не раз рассказывал, Поленька, – отставляя чашку на стол, начал Званный неспешное свое объяснение. – И про то, как и почему началось там противостояние и какое отношение к нему имеет Россия.

– Да помню я, Ярослав Антоныч, – подтвердила поспешно Полина.

– Во-о-от, – протянул он. – Мы с тобой давно не виделись да и о политике редко разговариваем, имея другие, гораздо более приятные темы для обсуждения, исключительно культурной направленности. Да и понимаю я, что барышня ты тонкой душевной организации, к военным делам не приспособленная, политикой не интересуешься, переживая все больше за художественно-изобразительное искусство. Но нынче, Поленька, наступило такое время, когда всем придется выбирать, с кем они – со страной или с «Антантой» англосаксонской. Такая вот канитель.

– Ничего я не поняла, Ярослав Антонович, – разнервничалась, растревожилась Полина. – Что выбирать? Кого и зачем? Какая, на хрен соленый, Антанта? – ругнулась она одним из его излюбленных эвфемизмов.

– Да того, девонька, – не пришлось по душе Званному ее недоумение и возмущение, – что вот ты, например, уж сколь лет работаешь на врага России, который благополучно и радостно продвигает в нашей стране свои либеральные идеи и так называемые демократические ценности через культурные учреждения и организации. Тебе же прекрасно известно, кто организовал ваш «Центр» и кто стоит за теми, кто его организовал, мы с тобой это уж не раз обсуждали. А какие направления в искусстве они продвигают и пропагандируют через этот ваш «Центр»? Сколько ты сама рыдала-страдала, когда тебя вынуждали да приказывали и приходилось всякую козлячью хрень соленую выставлять, Ержин Попаданыч! – ругнулся он, разнервничавшись. – А сколько боролась за каждого талантливого художника, любящего свою страну и рисующего про нее, о ней, о ее людях? Вот и придется выбирать: ты с ними или вон с нами, – указал он кивком головы на угол, где стояли рядами прислоненные друг к другу картины.

– Увольняться, что ли? – растерялась от столь гневливой отповеди обычно всегда спокойного и ироничного Званного Полина и уточнила: – Из-за того, что на Украине началось, увольняться?

– Да не из-за того, – расстроившись окончательно от непонимания девушки, отмахнулся Званный. Вздохнул и принялся растолковывать немного уставшим тоном: – Ты же понимаешь, что все эти западные фальшивые ценности насаждались во всех областях культуры: в кино, в театральном искусстве, в художественно-изобразительном, в литературе, на телевидении – везде. И продвигали его и лоббировали люди при власти и чинах, прикормленные западными «партнерами», Ержин их Попаданыч, – ругнулся он в сердцах еще разок. Подхватил кружку, громко хлебнул пару раз горячего чайку и раздраженно поставил обратно на стол.

Разнервничался, раздосадовался. Попыхтел, успокаиваясь, перевел дыхание и продолжил:

– Один дальновидный политик прошлого сказал, что Россию невозможно победить, ее можно только развалить изнутри. Не дурак был человек, сволота, конечно, и, понятное дело, ненавидевший нас европеец, козлищу его по рогам, но определенно не дурак. А другой, не менее умный, древний восточный деятель объяснил: «Хочешь победить врага – воспитай его детей». Вот тебе сколько лет?

– Тридцать три, – ответила Поля.

– Значит, родилась ты в начале развала страны и попала в число тех самых детей, которых усиленно пытались – и в большинстве случаев весьма успешно – воспитать враги России. Начиная со школы, где в учебниках по истории Сталинградская битва описана одним предложением, что-то типа: «позиционная военная операция за стратегически важный объект», где нет упоминания ни об одном выдающемся герое Отечественной войны, и так далее. Или учебнику русского языка, в котором разбираются иностранные слова-паразиты.

Званный встал, прошелся по мастерской. Полина смотрела на него, отчего-то внутренне пугаясь, чувствуя какую-то надвигающуюся неотвратимую беду. Ну пусть не беду бедовую, но что-то очень нехорошее, тревожное, тяжелое. Потому что она впервые видела, чтобы всегда добродушный, смешливый и спокойный Званный был настолько растревожен и настолько переживал, что вон даже на месте усидеть не может.

Он снова сел за стол, хлебнул из кружки и сморщился недовольно: по его меркам если не кипяток, то остывший совсем уж чай. Отставил кружку подальше от себя и продолжил объяснение:

– Руководство миром осуществляется словом, это не я сказал, а еще один неглупый философ. Лучше всех и очень давно это поняли англичане и их «детки» американцы, которые умело используют этот закон в своих интересах. Бо́льшая часть песен, которые вы слушали, была на английском языке, вы смотрели взахлеб американские сериалы и фильмы, одевались исключительно в вещи западных брендов. Вам объяснили, что вы люди мира, что вам доступны и открыты любые страны и поездки, мало того, вы настолько свободны, что можете выбирать, в какой стране вы хотите жить и работать, только для этого сначала надо получить образование, ориентированное исключительно на их образовательную систему, на их, западные, ценности. И так далее. Вам в сознание внедряли некий миф о «прекрасном мире Запада», ведь функция всякого мифа – удалить, нивелировать реальность. И вам говорили: отрекитесь, забудьте о том, что было важно и ценно для ваших предков, смотрите на мир шире, будьте свободны, не ограничивайте свою жизнь границами и моралью только своей страны. Мыслите вне рамок любого национального суверенитета, поскольку, кроме англосаксонского и американского суверенитета, не существует более никаких. Зато какие у нас замечательные демократические законы и свободы! И все эти многолетние усилия, все эти блестящие «заманухи» имели лишь одну цель и направленность: развалить Россию. Воспитать поколение глобальных потребителей, заточенных на интересы, пропагандируемые и насаждаемые американско-европейскими кураторами, свято уверенных в том, что знание всех современных трендов, производителей и фирм во всех областях жизни, конечно же западных, и есть истинная культура и единственно возможный образ жизни. И когда придет час испытаний, такие вот наши прозападные «детишки» поднимутся стеной, готовые уничтожить любого, кто встанет между ними и тем самым беспощадным потреблением и внушенными им свободами. Все они стали агентами этих систем, сконструированные и взращенные под их интересы, через идеологию абсолютного потребления. А поинтересуйся, какие у них базовые ценности, они ответят: «Ездить где хочу, делать что хочу, ни за что не отвечать, пусть государство парится, а я хочу красивой, богатой жизни». И никто из них даже не вспомнит про любовь, преданность, заботу, душевную щедрость, нравственность, желание понять и постичь нечто великое про жизнь и, может, про себя самого, стремление к чему-то светлому, к благодати. И никто не вспомнит про предков, про гордость за Отечество и любовь к нему, про дедов и прадедов, защищавших его, не жалея себя, – все то, что в первую очередь и дает, взращивает и воспитывает в человеке настоящее, истинное, великое искусство во всех его проявлениях. На стороне которого тебе бы, с твоей тонкой, чувствующей натурой и восприятием прекрасного, и надо бы находиться. Ведь не только в этих обманутых и оболваненных детках дело, а еще в большей степени в тех, кто просто за бабло тупо продает свою страну и занимается этим самым оболваниванием.

Он замолчал и посмотрел задумчиво и отчего-то печально на Полину.

– Вот такой выбор придется делать всем в стране, Полюшка Пална. Ты с ними, с жующей, управляемой «свободой», или ты со страной, с ее традициями, культурой, с настоящим искусством, с ее прошлым, с ее ошибками и победами?

– А зачем выбирать-то? – уточнила Полина. – Родились и выросли здесь, живем, работаем и дальше жить будем. И культуру, если надо, защитим, ничего же кардинально не изменилось, мы ж не воюем с Евросоюзом и Америкой, а помогаем людям Донбасса, как позиционируется эта СВО.

– Да нет, дорогая, мы как раз таки воюем именно с Евросоюзом и с Америкой, а не просто с Украиной, и жить-работать как прежде уже не получится. Ты разве не знаешь, что введены адские санкции, как они это называют, против России, и европейские страны, одна за одной, позакрывали границы для въезда россиян? Что уходят иностранные компании с нашего рынка, что русский бизнес за рубежом арестовывают, а деньги, принадлежащие России, несколько сотен миллиардов золотовалютного запаса, арестованы. Недвижимость россиян и их деньги в иностранных банках арестовывают и отбирают. На русских объявлена травля, и она началась и будет только усиливаться. Огромное количество деятелей культуры, чиновников всякого рожна и бизнесменов, возбужденных той самой пропагандой против России, рванули из страны как тараканы, по ходу своего бега крича в рупор, что они против президента, против войны и вообще ненавидят все русское. За баблом своим и «свободами» побежали. И еще будут бежать пачками, пока есть возможность.

– Да? – подивилась Полина и призналась: – Я ничего про это не слышу, не знаю. У нас свое горе-беда, мы в нее погружены. Не до того нам и уж тем более не до выбора чьей-то стороны и побегов, Ярослав Антонович.

– Это-то понятно, – сочувственно вздохнул Званный. – Только не получится отсидеться в сторонке, как прежде, каждый окажется в обстоятельствах, когда его поставят перед выбором. – И хохотнул, вспомнив известное выражение: – И спросят: «С кем вы, мастера культуры?»

– Ну, поставят, спросят, тогда и будем выбирать, – устало вздохнув, смиренно заметила Полина. – Нам бы Настеньку найти, а там и ладно, поживем дальше, посмотрим.

И, вспомнив, зачем, собственно, примчалась в мастерскую, спросила тревожно:

– Так ты что, собрался всерьез воевать, Ярослав Антонович? Там же сейчас по-настоящему все крушить начнут. Ты что, на фронт этот собрался?

– Ну а то куда? – пожал он могучими плечами. – Мое место там, с ребятами моими, с бойцами. Там сейчас самое главное, там история творится, Полюшка. А какие люди, типажи, лица, ты бы видела… – протянул он, мысленно уже находясь рядом с теми самыми типажами и лицами. – Я тебе буду рисунки свои и картины передавать с оказией, сохранишь?

– Ну что ты спрашиваешь, Ярослав Антонович! – попеняла ему, ужасно расстроившись и негодуя, Полина. – Как высшую ценность, любовно, заботливо и нежно. И сохраню, и выставлю, если получится. Может, и продать что удастся.

– От за это тебе спасибо, красавица, – расплылся в улыбке Званный. – И вот что, Полюшка, разговор наш с тобой не окончен, это я так, немного по верхам прошелся, рассерчав не на тебя, а на общую обстановку в стране. Да соображениями-тревогами своими поделился, даже не коснувшись сути конфликта, всех его явных и скрытых смыслов и того, что, помимо прочего, борьба уже идет на уровне добра и зла, против повылезавшего инферно, твою козлищу по рогам, Ержин Попаданыч, такое там нацистское дерьмо развелось, – ругнулся он. – Но ты запомни главное: это не на месяц и не на два-три, все вражьи силы сейчас против России поднимутся, да только не одолеть им нас. Сейчас польются на нас помои грязи, обвинений и вранья, поскольку, как говорится, «к штыку приравняли перо», к пулемету – кино и изобразительное искусство, а к ковровой бомбардировке – бо́льшую часть культуры России в целом. И главное в этом гадючном бедламе – не позволить себе испачкаться в грязевом информационном потоке дерьма. Это тебе мое предостережение, Поленька. Если сильно прижмет, ты четко помни и знай, что Россия ведет праведную битву и обязательно выйдет из нее победительницей, по ходу переформатировав и весь остальной мир. И самое важное в той трансформации – это найти себя и свое правильное место в новом устройстве мира, то место, где ты нужна, важна и можешь многое сделать не только для себя, но и для страны. Это мой тебе наказ и благословение, – усмехнулся он и хекнул по-суховски: – Как говорит один мой знакомый командир-спецназер: «Все будет хорошо, но в крайнем случае – нет». Так что держись, Полюшка Пална. И крепись, легко не будет.

Помолчали, каждый обдумывая что-то свое, и больше к теме военной операции не возвращались – обсудили дела насущные, вопросы бытовые, оговорили способы возможной связи.

А когда, вроде ничего не упустив и обо всем договорившись, Поля засобиралась, заспешив по своим невеселым семейным делам, они постояли у двери, посмотрели друг на друга, словно хотели сохранить в памяти, запечатлеть образы друг друга, да и обнялись крепко и нежно, прощаясь. Поцеловала Поля Ярослава Антоновича в щеку и, перекрестив на дорожку, как учила бабушка Василиса, отпустила.

Возвращаясь домой после встречи со Званным по запруженным вечерним улицам, то и дело застревая в пробках, Полина все прокручивала и прокручивала в голове их разговор, возражая Ярославу Антоновичу, понятное дело, тоже мысленно, не соглашаясь с его суровой оценкой ее поколения, да и молодежи в целом. Среди знакомых и друзей Полины она что-то не упомнит, чтобы кто-то так уж прям восхищался «взасос» всем западным и позиционировал горячее желание жить только в Европе, да и сама она так не считала.

Или она не замечала и просто не задумывалась на эту тему?

Да нет, ничего подобного, определенно перебарщивает Званный в своих жестких оценках. Ну да, она тоже любит Европу, уважает ее народы, не говоря уж про искусство, про великих европейских художников, скульпторов, музыкантов и писателей. И ей очень даже нравится, и это же здорово, что есть возможность в любой момент поехать в любую из европейских стран, и посетить какой-нибудь великий музей и насладиться высоким искусством.

И что в этом плохого? Да ничего, конечно!

Нет-нет, куда-то Ярослава Антоновича явно не туда потащило. Хорошо известно выражение, что первой жертвой войны всегда становится правда. И если, как утверждает Званный, англосаксы, такие-сякие бяки по жизни, совратили нас всех, заморочив головы своими ценностями, идеями и пропагандой, то отчего не предположить, что и Россия ведет свою пропаганду, заявляя и позиционируя, что мы, россияне, хорошие, правильные и вообще могучие борцы за справедливость со злом на всей земле, а расчетливые и жадные американцы с европейцами убивают невинных людей, разоряют целые государства и просто мечтают стереть с лица земли Россию как таковую.

Ага, особенно если вспомнить историю нашего государства – белые, пушистые, добрые до невозможности. Впрочем, как и любого другого государства – все хороши и такое творили в той истории, что невольно задумаешься, как вообще человечество умудрилось при этом выжить.

О-хо-хо, эти художники, они такие… люди творческие, увлекающиеся, их частенько заносит в разного рода идеи, учения, теории и течения, уж кому-кому, а Полине это слишком хорошо известно. Поскольку именно ей приходится с этими «детками» нянчиться, носиться, как с тухлым яйцом в кармане, которое не приведи бог разбить-попортить – не оберешься вони-истерики. А порой эти деятели культуры такое чудят, что в голову нормальному человеку не войдет.

Так что нет, не согласна она целиком и полностью со Званным, не все настолько трагично, нагнетает Ярослав Антонович лишку. Ну вот такое у него убеждение и ви́дение картины мира – имеет полное право на свое мнение.

Ладно. Медленно выдохнув, переключилась Полина на дела более насущные, куда менее приятные и захватывающие, чем беседы и споры с великим художником, подъезжая к дому Насти с Васей.

Она не думала ни о какой войне или об этой самой СВО, как называли участие России в противостоянии на Украине, политика вообще никогда не входила в сферу интересов Полины, тем более сейчас, в том неопределенном положении, в котором оказалась семья.

Но, как показало дальнейшее развитие событий, политика и военная операция на Украине вломились в ее жизнь, не спрашивая разрешения и дозволения, как и предупреждал Званный. Наивно было думать и надеяться, что удастся тихонько отсидеться в каких-нибудь кусточках-уголочках и тебе ничего «не прилетит», когда происходит столь глобальное переустройство мира, и не важно, что ты этого не осознаешь и не понимаешь до конца.

Первым звоночком, напомнившим Полине о переформатировании мира и вызванном им, так сказать, великом сдвиге масс, послужил отъезд нескольких ее хороших знакомых из числа так называемого андеграунда. Ломанулись они на Запад, предварительно облив ее кучей «помоев» и инкриминировав что-то совершенно несусветное, когда узнали, что она никуда уезжать не собирается. Это привело Полю в ужасное недоумение и какую-то почти детскую обиду. Не, ну на самом деле – с чего вдруг?!

Вторым звонком стал отъезд ее близкой подруги в Грузию, перед которым они чуть не разругались вдрызг, когда та вдруг принялась обвинять Полю в том, что будто бы она поддерживает «кровавый режим» диктатора-президента, что она за убийство невинных людей на Украине, и бог знает еще в чем. Устроила целую истерику в кафе, где они встретились, и только напоминание о том, что Полина не может уехать и вообще что-то планировать, поскольку Настю до сих пор не нашли и, на минуточку, у нее вообще-то ответственная работа имеется и свадьба через пару месяцев, немного остудило негодование, которым полыхала подруга, вынудив ту сдержанно, вынужденно извиниться недовольной скороговоркой.

Они быстро и как-то скомканно, от неловкости, которую обе испытывали, попрощались, и подруга чуть ли не сбежала, явно торопясь уйти. А Поля, провожая взглядом выходившую из кафе девушку, недоумевала: что происходит?

Что происходит, козлищу вашу по рогам?

Куда они все бегут и почему обвиняют, называя убийцами и хрен соленый знает еще кем тех, кто остается в стране и не митингует на площадях Родины, тряся плакатами против президента и СВО, не пишет в соцсетях обличительные посты, не ведет пропаганды, призывая к свержению власти врагов какой-то там демократии?

Кто сошел с ума? Те, что повыскакивали из окон Родины, или те, кто остался и не собирается никуда уезжать, а хочет жить в своей стране?

Ответов на эти вопросы Полина не знала, да и, честно говоря, не до выяснения, не до глубокого анализа и погружения в эти вопросы ей было: все помыслы заняты главной и страшной проблемой.

В напряженном ожидании и с каждым днем все более слабеющей надежде, что Настю смогут найти и освободить, прошел месяц со дня похищения невестки. Ни о ней, ни о удерживающем ее Фарухе или хотя бы месте их возможного пребывания до сих пор так ничего и не выяснили, словно они провалились в какую-то черную дыру, бесследно исчезли.

– Вам скажу, Полина Павловна, но вы уж родных не посвящайте в такие подробности, – разговаривая с ней по телефону, сокрушенно признался Игорь Валентинович. – При похищении человека самыми продуктивными и важными для поиска являются первые часы и дни, они и самые результативные в раскрытии дела, что называется, по горячим следам. И если человека находят, то именно в эти первые часы и дни. Но чем больше проходит времени и «след», что называется, остывает, тем меньше шансов его обнаружить. А со дня похищения Анастасии прошло уже больше месяца… – И вздохнул, не закончив фразу.

– То есть что, Настю не найдут? – растерялась от столь откровенной, обескураживающей прямоты Поля. – Вы думаете, она уже мертва? – выговорила-таки она эти страшные, невозможные слова, буквально застревавшие в горле, почувствовав, как остановилось, замерло от страха сердце.

– Мы рассматриваем разные версии, – не стал успокаивать следователь Полину, – и, поверьте, проводим огромную разыскную работу. Но Фарух и его организация – террористы с огромным стажем, очень серьезные, обученные специалисты, имеющие в своем арсенале самые современные технические разработки и средства для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. Они отлично умеют прятаться, маскироваться и скрываться. А имея разветвленную сеть по всему миру и агентуру, способны уходить практически от любого преследования. Но повторюсь: мы работаем.

И, снова вздохнув, посоветовал:

– Вариантов много, но, как правило, реализуется худший из них. Надежду терять не надо, но и обманываться излишним оптимизмом не стоит. Что могу сказать: держитесь. Больше, извините, ничего.

То есть не ободрил, но и однозначно не заявил, что надеяться более не на что и Настенька уже мертва, – держитесь, да и только. Что был тот разговор, что не был, лишь усилил все душевные метания и бесконечные тягостные думы Полины.

И не поблагодаришь, спасибо не скажешь – не за что.

Мама с Юрием Александровичем и Полина с Васей находились в постоянном, не отпускающем напряжении, в ожидании хоть какого-то известия, не получая которого испытывали все большее разочарование, ближе и ближе подбирающееся к опустошающему отчаянию. По умолчанию, не договариваясь ни о чем, в семье обсуждать тему исчезновения Насти перестали, даже ее имя старались произносить как можно реже. Только Саввушка с поразительным упорством ребенка каждый день обязательно спрашивал про маму, требуя объяснить, когда она вернется.

И никуда невозможно было скрыться от гнетущей атмосферы уже случившейся непоправимой беды, повисшей напряженной тишиной в доме, все больше захватывающей сознание. И с каждым днем все слабее верилось в возможность лучшего исхода, при котором Настя найдется живой и невредимой.

Но Судьба, видимо, решила не останавливаться на одном несчастье и разнести жизнь Полины по большой программе, словно пустила телегу с высокой кручи, несущуюся вниз, в темные воды холодной реки, разваливаясь, теряя на ходу оглобли, колеса и доски настила.

После памятной встречи с подругой в кафе, закончившейся полным разрывом их многолетней дружбы, после отъезда той из страны, что напомнило Полине о «времени выбора и перемен», третьим звонком и следующим происшествием в череде каких-то неотвратимо-роковых неприятностей стали отношения с Александром. Да какие там отношения – происходило что-то непонятное и настолько странное, что…

Александр вернулся из своей неожиданно затянувшейся командировки еще неделю назад, и за все эти дни они ни разу – ни разу! – не встретились, хотя бы в перерыв, чтобы просто пообедать вместе, обняться-поцеловаться после долгой разлуки и его приезда. И это было определенно и подозрительно странно.

Как и их разговоры по телефону. Александр позвонил Полине прямо из аэропорта, как только приземлился его самолет, и деловым тоном коротко-информативно уведомил, что вернулся, но встретиться с ней сегодня у него никак не получится, поскольку на службе аврал и катастрофический напряг. И торопливым речитативом закончил разговор: чмоки-чмоки, пока-пока, люблю тебя, позвоню.

Не позвонил. Полина набрала его сама уже поздним вечером. Александр был явно чем-то чрезвычайно озабочен, разговаривал короткими, рублеными фразами, напряженным тоном, сокрушался, что никак не получается встретиться с любимой, извинился и, сославшись на дикую занятость и какие-то срочные суперважные дела, быстро попрощался. Приблизительно в таком ключе и проходило их дальнейшее общение всю последующую неделю, исключительно по телефону.

Куда-то далеко-далеко, в другую жизнь, отодвинулись серьезные, замучившие ее, помнится, переживания о том, что и как она должна и может сказать Александру про происшествие с Настей. Эти переживания со всей очевидностью стали совершенно неактуальными и где-то даже наивными, сменившись глубоким недоумением по поводу поведения самого Александра.

Но все недоумения и тревожные предположения Полины разрешились-разъяснились самым простым и единственно действенным в данной ситуации образом: расставившим все на свои места разговором во время их наконец-то состоявшегося свидания.

Договорились встретиться, чтобы провести вечер и ночь у Полины дома. За последние два месяца она появлялась в своей новенькой, уютненькой и стильненькой квартирке раза три, не более: собрать кое-какие вещи, достать корреспонденцию из почтового ящика и снять показания счетчиков для ежемесячной оплаты.

Отпросившись из Галереи на пару часов пораньше, Полина понеслась готовиться к предстоящей встрече с женихом. Любимая «норка» встретила хозяйку обиженной тишиной и запахом застоялого, давно не проветриваемого помещения – дулась и пеняла за то, что ее покинули так надолго. Пришлось Полине, тяжко вздохнув, приниматься за серьезную уборку, параллельно колдуя над задуманным изысканным ужином, рассчитанным на несколько смен блюд.

К приходу Александра квартирка взбодрилась и разулыбалась, довольно светясь скрипучей чистотой и порядком, благоухая запахом распустившихся гиацинтов в горшочках, которые, поддавшись минутному порыву, купила вместе с продуктами в супермаркете Полина: весна все-таки и долгожданная встреча с любимым. Стол сервирован по высшему разряду, все как полагается! Хрустящие льняные салфетки в кольцах, лежащие на тарелочной паре, строй бокалов возле, серебряные приборы, вино, перелитое в графин-декантер тонкого хрусталя, цветочная композиция в центре стола и венчающие убранство свечи в высоких старинных подсвечниках.

Ну и, разумеется, сама хозяйка в полном шике – прическа, макияж, вечернее платье «в пол», каблуки, аромат дорогих духов. Сплошной романти́к.

Александр пришел, как водится, секунда в секунду, и, распахнув ему дверь, не удержав-таки фасона и положенной при таком-то прикиде чинности, Полина кинулась к жениху, и они надолго «зависли» в горячем приветственном поцелуе.

– Соскучился! – Не выпуская ее из объятий, чуть откинув голову, Александр посмотрел на девушку довольным, сияющим взглядом. – Если б ты знала, как я по тебе соскучился, Поля.

– Я тоже соскучилась. – Она прижалась щекой к его груди на пару мгновений и отстранилась. – Ладно, идем, а то мы, как подростки, целуемся на лестничной площадке.

– Ну идем, – согласился Александр, протягивая букетик мелких, невероятно душистых розочек.

– Спасибо, – приняла она цветы.

– В Европе вовсю уже весна, – рассказывал Александр, снимая и вешая в шкаф легкую курточку. – Конец апреля, а тепло необычайно и все цветет. Жаль, ты не смогла со мной поехать, – рассуждал он, привычно направившись помыть руки.

«Странно, – мимолетно подумалось вдруг Полине. – Ты вроде бы и не предлагал поехать вместе…»

– Да! – Вытерев руки, он вышел из ванной комнаты, подошел к Полине и обнял. – Жаль, что тебя не было рядом. Работы, конечно, свалилось до черта, сплошные встречи, переоформление договоров, подготовка к реорганизации, а потом и вовсе такой дурдом начался, что и спать-то некогда было. Но я остановился в нашей любимой гостинице, и, если бы ты была рядом, можно было бы хоть ночью немного отвлечься, заняться сексом и отключиться от той жести, что творилась.

Он медленно наклонил голову, чтобы поцеловать девушку…

И надо же случиться такой засаде, что именно в этот момент Полину буквально прострелила жуткая, предательская мысль-воспоминание о том, что их же обоих слушают… Она аж задохнулась от осознания, что вот прямо сейчас кто-то присутствует невидимо при их разговоре и будет слушать и дальше…

– Подожди! – торопливо уклонилась она от поцелуя.

– Что такое? – приподнял вопросительно-недовольно одну бровь Александр.

– У меня семга в духовке! – выпалила первую мысль, что выскочила спасительно в голове, Поля и пояснила более спокойно, но не удержавшись от нервного смешка: – Мы так целуемся, что я обо всем сразу забываю и она непременно сгорит!

– Ну ладно, – довольно улыбнулся Александр, – беги, спасай свою семгу, а потом продолжим.

– Знаешь… – подумав, предложила Полина, – давай выключим и оставим телефоны где-нибудь в прихожей, чтобы уж точно ничего не мешало и не отвлекало нас друг от друга.

– Что за странная фантазия, Поля, – попенял Александр, – мне могут позвонить в любую минуту, у меня сейчас весьма напряженный и непростой момент на работе. Кстати, – перехватывая Полину под локоть, он направился в гостиную, – у меня к тебе серьезный разговор.

– Отлично, – непонятно чему неестественно преувеличенно порадовалась Полина, в голове которой тарабанила дурацкая навязчивая мысль о смартфонах, через которые их прослушивают. – Ты проходи, устраивайся, а я все-таки выключу семгу.

И торопливо сбежала в кухню. Духовку она, разумеется, выключила и постаралась как-то успокоиться, взять себя в руки. Судорожно попила воды прямо из носика чайника, надавала себе всяческих приказов немедленно выкинуть из головы на хрен соленый эту дурацкую донимающую мысль о прослушке. Их, может, и вовсе давно уже никто не слушает, а если и слушает, так что такого прямо необыкновенного они могут услышать, если она займется сексом с женихом.

«Ладно, – приказала себе Полина, – все решим, как говорится, по ходу пьесы, что дергаться-то попусту». И, прихватив тарелку с одной из закусок, решительно выдохнув, направилась в комнату.

А по ходу той самой пьесы, на которую уповала и надеялась Полина, неожиданно выяснилось совсем не то, что она предполагала, а нечто невообразимое, заставившее не то что про какую-то там возможную прослушку позабыть, но, честно говоря, всерьез обалдеть.

Утолив первый голод закусками и сухим молодым вином под рассказы Александра в присущей ему ироничной манере о весне в Берне, Берлине и Довиле, не касаясь никаких серьезных вопросов, они вели непринужденную, легкую беседу, соответствующую началу ужина. И только после того, как Полина принесла на блюде горячее, наступило время для основного во всех отношениях блюда.

– Очень вкусно, – сняв первую пробу, похвалил Александр. Отложил приборы, сделал глоток вина и, деловито выдохнув, уведомил: – Полина, мы с тобой уезжаем. У тебя есть неделя на сборы.

– Куда уезжаем? – задала логично напрашивающийся вопрос Поля. – У меня отпуск только в августе. Я, конечно, могу недельку в счет отпуска взять, но не больше.

– Мы уезжаем не в отпуск, а уезжаем из страны на длительное время, может, навсегда, – пояснил Александр.

– Куда? – растерялась Полина и, крутнув головой, скорректировала вопрос: – Нет, бог с ним – куда. В каком смысле навсегда из страны?

– В прямом, – сделав еще один глоток вина, спокойно пояснил Александр. – Безумный диктатор, президент России, начал войну с Украиной, целью которой является возвращение и установление социализма в стране и насильственное присоединение к ней бывших территорий. То есть по его прихоти и желанию стать полноправным, законченным царьком-батюшкой гибнут люди в центре Европы. Понятное дело, что никто не позволит ему реализовать свои параноидальные планы и Евросоюз с Америкой будут всячески этому противостоять. Первый, второй и третий пакеты санкций против России уже введены, за ними последуют и четвертый, и пятый, и так далее, пока Россию полностью не отрежут от всего мира. Оставаться жить в этой стране, подчиняться диким законам, которые здесь вскоре установят, у меня нет никакой возможности, необходимости, да и желания. Наш холдинг прекращает свою деятельность на территории России, а все высшее руководство переводят в одно из его дочерних предприятий в Швецию. Мне предложили занять там должность, по статусу и карьерной иерархии более высокую, чем та, что я занимаю сейчас. Правда, проекты, которые мы будем вести, менее масштабны и сотрудников в моем подчинении будет поменьше, чем в Москве, но это первое время. Зато зарплата почти вдвое выше прежней. Так что, Полина, мы уезжаем.

– А как же наша свадьба? – растерянно спросила девушка.

– Если к июню все это безумие закончится, приедем и распишемся. Но я считаю, что в этом нет смысла и необходимости, поскольку мы все еще граждане безумной Рашки, мы можем спокойно пожениться в российском посольстве в Швеции. А когда получим гражданство Евросоюза, то повторим бракосочетание в муниципалитете. Я все уже продумал.

И, оповестив о своем решении, Александр с большим аппетитом приступил к нежнейшей семге, продолжая посвящать Полину в принятые им решения:

– Много вещей не бери, только дизайнерские от-кутюр, и ценности, разумеется. Все, что надо, купим там. Остальные вещи придется перевезти к Елизавете Егоровне, а твою квартиру сдадим, будешь закрывать этими деньгами ежемесячную плату по ипотеке. Я поручил своему секретарю найти достойную риелторскую фирму, которая займется этим вопросом немедленно.

– Подожди, какой риелтор! – остановила его Полина, словно очнулась от гипноза, только в этот момент сообразив, что он говорит совершенно серьезно. – Что я буду делать в твоей Швеции?

– То же, что делала здесь, – ровным тоном пояснил Александр, – заниматься искусством. У тебя диплом международного образца, ты прекрасный специалист с блестящим резюме от известного фонда, а я, через свои связи, помогу тебе с устройством на достойное место.

– То есть, как я понимаю, ты уже все решил, просчитал-предусмотрел и ко всему подготовился. В том числе и за меня? – уточнила она.

– Полин, а что, у тебя может быть какое-то иное решение? – медленно отложив вилку с ножом и заметно напрягшись, внимательно посмотрел на нее Александр. – Ты считаешь возможным остаться в этой стране?

– Но я не могу вот так взять и уехать, – с горячностью ринулась объяснять ему Полина – Во-первых, у моей семьи серьезная и очень непростая проблема, я не могу их бросить в такой момент, а во-вторых, у меня все-таки имеется работа, которую я тоже не могу бросить, поскольку, как ты упомянул, на мне висит ипотека.

– Все это мелочи, – чуть расслабившись, отмахнулся пренебрежительно от ее резонов Александр. – Твою Галерею вместе с «Центром» закроют в ближайшее время, удивительно, что до сих пор не закрыли. А твои родственники – взрослые, самостоятельные люди и со своими проблемами прекрасно справятся и без тебя.

– Но я не хочу уезжать, – развела обескураженно руками Полина.

– Послушай, Поля, я понимаю, – откинувшись на спинку стула, мягким, вкрадчиво-уговаривающим тоном принялся увещевать ее Александр, – ты всегда мало интересовалась политикой, и совершенно не разбираешься в геополитике, и, конечно, понятия не имеешь, насколько масштабные изменения происходят сейчас в мире. Из-за этой чертовой СВО сдвинулось все мировое устройство, все связи, вся мировая экономика, и уже никогда ничего не вернется и не станет по-прежнему, потому что началась новая трансформация всех глубинных процессов. России дадут очень жесткий отпор, ее накажут и сделают страной-изгоем, надежно заперев в ее границах, не давая возможности носа высунуть и развиваться. В самое ближайшее время тут возникнет жесткая диктатура, неизбежно вызвав внутренний протест и взрыв естественного негодования в обществе, и все это выльется в кровавую, беспощадную революцию, которая сметет всех на своем пути, в том числе и нынешнее руководство, расколов страну на несколько отдельных свободных республик. Вот они-то и будут развиваться, при поддержке мирового сообщества, но нормально, полноценно жить в бывшей России не получится еще лет двадцать как минимум. В данный момент страна уже раскололась на два лагеря: тех, кто поддерживает своего безумного президента, и нормальных, адекватных, разумных людей, которые противостоят тому, что он творит. В самое ближайшее время начнутся столкновения между оппозицией и идиотами псевдопатриотами. Рашка летит в пропасть. И ты хочешь остаться, чтобы выживать в кровавой бане революции и как-то потом пытаться жить и влачить жалкое существование впроголодь в такой стране?

– Нет, в такой стране я жить, разумеется, не хочу, – как-то вдруг, в один миг успокоившись, ответила ему Полина.

Что-то такое сместилось в ее картине мира, в ее разуме, пока она внимательно слушала пояснения-рассуждения Александра, словно нечто важное, значимое выстроилось наконец в своем правильном, истинном порядке, и она вдруг увидела и осознала все так, как оно действительно есть, как должно быть на самом деле.

– Нет, Александр, – повторила Полина, – я не хочу жить в той стране, которую ты описал. Очень не хочу. – И, пристально посмотрев ему в глаза, уведомила: – Но и уехать из России я не могу.

Он не отвел глаз, удерживая ее взгляд, лишь закаменел лицом, ставшим внезапно холодно-отстраненным, с легким налетом надменности. Лишь желваки, перекатившиеся на скулах, выдавали обуревавшие его эмоции.

– Ты уверена, что принимаешь правильное решение? – спросил он спокойным, деловым тоном.

– Понятия не имею, правильное ли это решение или неправильное, и, может быть, мне придется очень сильно о нем пожалеть, но да, я остаюсь, – подтвердила Поля, понимая, что, кажется, прямо сейчас этим своим ответом она заканчивает и разрушает их отношения. Вдохнула глубоко и резко выдохнула. – Я не могу уехать. Так получилось.

Не извинялась. Никакого «прости» – просто поставила перед фактом.

– Ну что ж, – выдохнул многозначительно Александр, допил одним большим глотком вино в бокале, переложил льняную салфетку с колен на стол возле своей тарелки и медленно поднялся со стула. – Жаль, – на удивление, с искренним сожалением произнес он. – Но это твое решение, и всю ответственность за него и его последствия несешь только ты сама.

– Да, я понимаю, – кивнула Полина.

– В таком случае, думаю, наш вечер закончен, – делая шаг в сторону от стула, озвучил он очевидный для них обоих факт. И, внимательно присмотревшись к Полине, обдумывая какую-то промелькнувшую мысль, вдруг спросил: – Может, тогда просто секс? Так сказать, прощальный?

– Пожалуй, не стоит, – отказалась от его предложения Полина.

– Да, ты права, не стоит, – кивнул он, обдумав ее отказ. – Ты можешь воспринять это как мое желание надавить на тебя и уговорить таким вот образом.

– А ты уговаривать не хочешь, – кивнула, правильно трактуя его слова, Полина.

– Нет, – посмотрел пристально на нее Александр, – не хочу. Я не хочу вынуждать тебя и давить. Для меня имеет смысл только твое добровольное желание последовать за мной и соединить свою жизнь с моей.

– Я хотела соединить свою жизнь с твоей вполне добровольно, – объяснила ему Полина. – Но я не могу уехать.

– Ну хорошо, – взбодрился какой-то пришедшей ему в голову мыслью Александр. – Предположим, ты не можешь уехать со мной прямо сейчас из-за каких-то там неприятностей у твоего семейства. Но ты можешь приехать позже, сразу же, когда эти проблемы разрешатся.

Полина опять вдохнула, не отводя взгляда от его изучающих, смотревших на нее сосредоточенно глаз, и медленно выдохнула.

– Нет, – сказала, усилием воли удержав подступившие внезапно слезы, – я не могу уехать из России ни сейчас, ни в дальнейшем.

– Жаль, – пару мгновений внимательно всматриваясь в ее глаза, повторился Александр. И кивнул, показывая, что понял ее. – Что ж, в таком случае вынужден откланяться.

И, уже развернувшись к девушке спиной, чтобы уйти, внезапно остановился, что-то, видимо, вспомнив, и снова повернулся.

– Ах да, раз уж наша помолвка обнулена, поскольку ты отказалась следовать за мной и, как следствие, выходить за меня замуж, верни мне кольцо.

– Что, прости? – Занятая внутренней борьбой со слезами, Полина не сразу сообразила, о чем он просит.

– Кольцо, – уточнил Александр, указав подбородком на ее руку.

– Кольцо? – Находящаяся в полном раздрае и, как называла это бабуля, смятении чувств, Полина непонимающе посмотрела на свою ладонь и сообразила наконец. – Ах да, – усмехнулась она, стягивая кольцо с пальца.

Встала, подошла к Александру и протянула ему «знак помолвки», неожиданно остро блеснувший бриллиантовыми гранями в отсветах пламени свечи, видимо, прощаясь с бывшей владелицей.

– Ну что ж, – забрав кольцо и опустив его в карман, произнес бодрым тоном Александр, – прощай, Поля. Удачи, она тебе очень понадобится в этой Рашке.

И вдруг ухватил ее за предплечья, тряхнул, словно пытаясь привести в чувство, и спросил, заглядывая в глаза:

– Зачем ты это делаешь? Это же дурь полная, оставаться здесь, в дикой, несущейся в пропасть стране, у которой нет будущего, в полной заднице, в нищете, когда есть прекрасная возможность отлично жить в цивилизованном государстве. И отказаться от нормальной жизни, от замужества, от меня… Ты же меня любишь, я знаю.

– Я не могу уехать, – произнесла как-то очень просто и весомо Полина.

Он все смотрел, смотрел ей в глаза, словно хотел увидеть тот ответ, который бы его устроил. Увидел или нет, бог знает, но отпустил ее.

– Ну что ж, – повторился, – это твой выбор.

Поля не пошла провожать его в прихожую, не стала произносить пустых, фальшивых и никчемных последних слов – все самое главное было уже сказано и решено. Она села на свое место за столом и, потягивая оставшееся в бокале вино, прислушивалась, как надевает куртку, открывает дверь и уходит из квартиры и из ее жизни теперь уж бывший ее жених.

«Вот так», – только и произнесла она мысленно, когда захлопнулась за Александром дверь в прихожей, словно закрывая какую-то важную главу прошлой, закончившейся истории.

И вдруг, резко подскочив, принялась носиться, лихорадочно-суетливо собираясь, укладывая в контейнеры приготовленный ею торжественный ужин – закуски, оставшуюся рыбу, картошку, початую бутылку вина, незатейливый легкий тортик, что успела соорудить. Вызвала такси и, позабыв позвонить и предупредить, понеслась к маме с Саввушкой.

Разумеется, мама ужасно перепугалась.

Занятая собственными непростыми переживаниями, мысленно прокручивая и повторяя раз за разом разговор с Александром, одновременно борясь со все норовившими пролиться слезами, чтобы совсем уж позорно не разрыдаться прямо в такси, Полина как-то совершенно упустила из виду, что может подумать переполошенная неожиданным звонком в дверь мама в свете их непростой ситуации.

И когда, открыв, Елизавета Егоровна увидела примчавшуюся ближе к ночи растревоженную, заплаканную дочь в вечернем длинном платье и кроссовках на босу ногу, с какими-то сумками-пакетами в руках, дочь, которая в данный момент должна была находиться на романтическом свидании с женихом, она схватилась за сердце, изменившись в лице. Лишь тогда Полина сообразила, что натворила.

– Все нормально! – почти прокричала она, торопясь заверить маму и выскочившего следом за той в прихожую перепуганного не меньше Елизаветы Егоровны Василия, который, надо же было такому случиться, именно сегодня ночевал дома. И повторила уверенние: – Все в порядке! Ничего трагического не случилось. Просто мы с Александром расстались. Он меня бросил.

Переступив наконец порог и всучив ошарашенной маме в руки сумки, Поля тяжело-расслабленно опустилась, не глядя куда садится, на пуфик и задумчиво уточнила:

– Или я его. – И шмыгнула слезливо носом.

Понятно, что после пережитого минутного потрясения и столь сильного заявления Полины они втроем потянулись прямиком в кухню – доедать кулинарию отставной невесты, пить вино и обсуждать новую напасть.

Как потерпевшую, Полю освободили от суеты, усадили за стол и распорядились докладывать. Она и докладывала, рассказывая подробно, эмоционально, изображая в лицах разговор с Александром, пуская изредка реденькую слезинку – вдогонку уже выплаканным и отшумевшим таки на заднем сиденье такси, как она с ними ни боролась. А мама с Васей тем временем выложили из контейнеров еду на тарелки, накрыли стол и разлили вино по бокалам.

– Вась, – потребовала решительным тоном Полина, как только брат и мама сели за стол, – даже не произноси это свое «а я предупреждал».

– Да сдрыснул – и слава богу, попутного ветра в спину, – через поселившееся в нем опустошающее отчаяние смог слегка улыбнуться брат. – Но я же предупреждал!

– Ничего такого из того, о чем ты предупреждал, не случилось. Просто Александр относится к числу тех людей, которые ассоциируют себя с европейской цивилизацией и не мыслят свою жизнь в изоляции от нее. К тому же его холдинг, собственно, и является частью большой евроструктуры, должность ему предложили хорошую, с определенным карьерным ростом, с большими деньжищами, зачем ему отказываться от такой перспективы, – унылым, постным тоном заступилась за бывшего жениха Полина.

– Да что тут обсуждать, козел чванливый, цену себе набивший, он и есть козел, – вынес свой вердикт Василий. Сделал пару глотков вина, отставил бокал и потухшим тоном повинился: – Знаете, девочки, я, пожалуй, спать пойду, а вы тут уж сами.

– Иди, иди, Васенька, – засуетилась заботой мама, подскочила, обняла и погладила его по спине, отпуская и напутствуя: – Иди отдыхай, сынок.

– Измотался он душой, – возвращаясь за стол, шепотом поделилась она с Полиной тревогой за сына. – Извелся весь. Сегодня сказал мне, что, наверное, все бесполезно, не найдем мы Настю. Говорит, надеюсь, она хотя бы жива и над ней не издеваются… – И, как ни крепилась, таки не удержалась и всплакнула.

– Ну ладно, мам, не плачь, – попросила Полина, ринувшись обнимать-успокаивать ее, – надо крепиться, нельзя нам раскисать.

– Сердце надрывается за него и за Настеньку, – жаловалась мама, вытирая слезы салфеткой. – И за Саввушку, как он без мамы-то расти будет…

– Ты так говоришь, словно уже смирилась с тем, что ее не найдут никогда, – мягко попрекнула Полина.

– А я уже и не верю, что найдут, – кинув быстрый взгляд на закрытую дверь, шепотом призналась Елизавета Егоровна. – Да и Вася, по-моему, тоже уже не верит. Вон домой сегодня пришел, около часа в ванной лежал, а потом говорит мне: все, мама, больше зависать так на работах не буду. Надо с Саввкой рядом находиться как можно больше. Вот так-то. Потерял он надежду, Поленька, потерял. Да, наверное, ему-то больше нашего известно и понятно, каковы дела с этим поиском. Ты же видишь, какой он стал от беды, точно же известно ему что-то.

Выглядел Василий и на самом деле ужасно, словно постарел лет на десять за время поисков жены – похудел, почернел, виски и скулы обтянуты какой-то пожелтевшей, ссохшейся кожей, нос заострился, а глаза глубоко впали, и взгляд стал потухшим, как у человека, потерявшего последнюю надежду и уже смиренно принимающего неизбежное.

– Мам, – решительно потребовала Полина, – давай-ка мы вина с тобой выпьем. За все это время ведь ни разу ничего не выпили и не ездили на природу хоть на пару часиков переключиться, не расслаблялись вовсе, живем, как сжатые, заведенные пружины.

Она поднялась, разлила вино по бокалам, протянула один маме, пододвинула стул к ней поближе и села рядом. Чокнулись молча, сделали пару глотков.

– И больше сегодня мы про Настю говорить не будем, а мысли предательские гнать надо, – распорядилась решительно Поля. – Мы лучше давай обсудим мое расставание с Александром.

– А что тут обсуждать, – заметила Елизавета Егоровна, вздохнув устало. – Как говорится, мужчины приносят счастье: одни своим присутствием в жизни женщины, другие своим отсутствием в ней. Мне вот дважды повезло, с вашим отцом и с Юрой. А Александр… – Она замолчала, сделала еще глоточек вина и продолжила: – Прав Вася, он эгоистичный, продуманно-расчетливый карьерист, умело скрывающий свою истинную натуру за прекрасным артистизмом манипулятора и профессиональной акулы бизнеса. Не твой человек, и все тут. И хорошо, что сейчас расстались, было бы куда больней, поженись вы, ребеночка роди. Так что расстались – и слава Богу, что так Он управил.

– Мне, казалось, что я его люблю. Да какое там казалось, я уверена была, что люблю, – призналась Полина, не удержавшись от очередной слезы. – И мне, между прочим, очень больно, а ты так спокойно говоришь: расстались – и слава Богу…

– Ошибаться в человеке всегда больно. И в своих чувствах ошибаться тоже больно. – Мама обняла дочь за плечи, притянула к себе, прижала к боку и поцеловала в висок. – Только знаешь… – Она задумалась на пару секунд. – В большинстве своем люди ведь женятся не на конкретном человеке, с набором всех его реальных достоинств, недостатков и пороков, а на своих собственных фантазиях. То есть на том образе, который они придумали в своей голове и наделили им партнера, заодно и нафантазировав будущую жизнь с ним. Вот ты, например, какой представляла и рисовала себе жизнь с Александром и какими качествами его наделяла?

– Ну-у-у… – протянула задумчиво Полина, торопливо смахнув ставшую ненужной слезинку со щеки. – Умного, глубокого и интересного человека, в чем-то интеллектуала, ценящего красоту и искусство, доброго, надежного и заботливого мужчины, успешного бизнесмена с большим будущим. Так, наверное.

– Неплохая иллюзия, – похвалила Елизавета Егоровна, грустновато улыбнувшись, – очень такая девичья. А вот он, думается мне, ничего не рисовал, а сделал четкий, деловой расчет, все взвесив, наведя справки и выбрав тебя как подходящую для него жену, чтобы соответствовала его будущему крутому имиджу, жену, которую не стыдно представить начальству и вип-друзьям, которой можно похвалиться. Ты же у нас красавица и умница, этикет, опять-таки, знаешь-умеешь, применяешь, к тому же большой эксперт по искусству. И делает он это не потому, что он сволочь конченая и гад эдакий, а просто потому, что такой вот человек. Для которого важен и первоочереден он сам, которого интересует только его жизнь, его интересы, удобство, комфорт – и ничего более. Рыба-акула, которая, как известно, выбирает, где лучше и сытней. Просто такой, и всё.

– А ты? – спросила неожиданно Поля, – Когда выходила за папу замуж, тоже выходила за свои фантазии?

– Конечно, – погладила ее по голове, светло улыбнувшись, мама. – Я такое себе нафантазировала про Павлушу, аж цельный принц он у меня выходил. Ну еще бы, я ж девушка из провинции, приехавшая в Москву учиться, «лимита», как всех приезжих москвичи тогда называли, а он парень из семьи коренных в нескольких поколениях москвичей. Одна его матушка Анфиса Григорьевна чего стоила, ну чистая дворянка: спина, как доска, ровная, всегда подтянутая, холодно-отстраненная, как зыркнет на меня, я аж потом холодным покрываюсь. Боялась я ее, строгая она была, но справедливая, ничего не скажу. Никогда меня не притесняла, не унижала, а если хотела что-то выговорить или научить чему, только наедине, чтобы никто не слышал нашего разговора. Такая вот была, думала о других людях, чтобы не оскорбить и не обидеть. А была еще и бабушка, мама Павлушиного отца, та конкретно из так называемых «бывших», не скрывавшая своего происхождения, а гордившаяся им. Ты ее не застала, она умерла до твоего рождения, но тебе и бабушки Анфисы и ее воспитания более чем хватило. А отец Павлуши так и вовсе Человек с большой буквы, ученый. А я, хоть и из самого старинного города России, с его вековой историей, но мама-папа простые люди, частный дом, сад-огород. Конечно, я Павлушу наделила мысленно достоинствами сверх всякой меры.

Она замолчала, глядя застывшим взглядом куда-то поверх головы Полины, и все поглаживала дочь по волосам, погрузившись в свои воспоминания и тихо улыбаясь. Дивясь тому, как просветлело, разгладилось лицо мамы, Полина замерла, боясь чем-то спугнуть и разрушить поток ее теплых воспоминаний.

– Знаешь, – словно очнувшись, вернулась к разговору Елизавета Егоровна, – конечно, многое из того, что я себе тогда напридумывала про семейную жизнь и про Павлушу, было сущей ерундой и девичьей глупостью, но ведь и многое сбылось. И самое главное, он ни разу меня не разочаровал. Кроме одного-единственного раза.

– Чем? – зачарованным шепотом спросила Полина.

– Тем, что слишком рано умер, оставив меня одну, – посмотрев на дочь, грустно улыбнулась Елизавета Егоровна.

Они обнялись, да так и сидели какое-то время, молча обнимаясь, слушая, как подвывает за окном ветер, нагнавший к ночи грозовые тучи, и как начинает стучать в окно каплями ливень, обещавший стать сплошным потоком, как громыхнул близкий гром. И каждая думала и вспоминала свое… А потом, решительно выдохнув, словно объявляя минутку слабости и воспоминаний закрытой, Елизавета Егоровна решительно отправила дочь спать.

Поля была уверена, что не заснет, столько всего крутилось в голове и такие в ней бурлили эмоции. Но только легла – и отключилась, словно кто-то по голове приголубил дубиной.

А на следующий день…

Буквально на следующий! На следующий – Ержин Попаданыч и козлищу твою по рогам, гадство – день Полине прилетел от Судьбы неласковой новый «привет» в наступившей реальности, от которой она, как ей казалось, дистанцировалась. Ан нет – как выяснилось, СВО – она бьет по всем фронтам и тылам, как ты от нее ни бегай. Предупреждал же Ярослав Антонович, что не отсидеться никому. Вот и получите-распишитесь эдакий «нежданчик с подвывертом», как говаривал один известный Полине скульптор.

Она влетела в Галерею и резко остановилась на полном, как говорится, форсаже, застигнутая врасплох странной неожиданной картиной: рабочие снимали со стен картины и уносили их в запасники.

– Что происходит? – поймала Поля одного из работников за рукав.

– Не знаю, – пожал тот равнодушно плечами, – директор распорядился снимать, его и спрашивайте.

А она спросит, еще как спросит! И Полина Павловна понеслась на второй этаж, воинственно взбодрившись. Да так и влетела в директорский кабинет, проигнорировав слабые попытки секретарши ее остановить.

– Генрих Артурович, – с ходу задала она животрепещущий, вызвавший ее жгучее недоумение вопрос, ворвавшись в двери, – что происходит?

– Не шуми и садись, – обреченно-усталым тоном приказал он и, чуть скривившись от недовольства, махнул секретарше – мол, иди, оставь нас.

Подчеркнуто-решительно Полина прошагала к стильному, модерновому прозрачному столу директора, села в посетительское кресло, приставленное боком к нему, и, изобразив лицом повышенное внимание, посмотрела на Генриха Артуровича.

– Что ты смотришь на меня в упор, Полина Павловна? – усмехнулся тот эдакой ее артистической демонстрации.

– Я бы хотела узнать, почему демонтируется экспозиция? – протокольным тоном полюбопытствовала Полина.

– Потому что всё, закрылась лавочка, – усмехнулся невесело директор. – Если говорить протокольным языком, то «Центр современного актуального искусства» и его дочерние структуры в регионах, а также наша Галерея временно приостанавливают свою деятельность на территории России в связи с военной агрессией ее правительства, направленной против независимого государства.

– Приостанавливает? – переспросила Полина. – Как надолго?

– Да хрен знает, – честно признался Генрих Артурович, – скорее всего, навсегда. Ну, может, в какой-то иной форме когда-нибудь они что-то подобное и замутят, но не в ближайшее время точно.

– Так, – растерялась Поля. – И что будет с художниками и скульпторами, со служащими и работниками Галереи и самого «Центра»?

– Да с художниками-то бог бы с ними, предложат поучаствовать в каких-нибудь европейских тематических выставках, а дальше пусть сами себя продвигают. А со служащими… – протянул директор, рассматривая Полину с непонятным познавательным интересом. – Это смотря с какими.

– Ну, например, со мной? – предложила ему свою кандидатуру для рассмотрения Поля.

– С тобой… – повторил он задумчиво.

Сложил ладони растопыренным «шалашиком», уткнув кончики пальцев друг в друга, – привычным любимым жестом, который «производил» всякий раз, когда принимался объяснять нечто непростое. Ну и объяснил, раз уж подготовился:

– Ты же умная девочка, Полина, и наверняка понимаешь, что в такую структуру, как «Центр», в которой были заранее четко распределены и расписаны все вакансии, роли и должности еще до его официального открытия, не возьмут человека со стороны на столь лакомое место и должность, которую занимаешь ты. Просто руководству, настоящему, высшему руководству «Центра», тому, что за «Большой лужей» обретается, – уточнил он начальственную степень принимающих решение, – пришла в голову мысль, так сказать, разбавить утвержденный коллектив человеком вне системы, чтобы предъявлять проверяющим инстанциям, мол, смотрите: у нас служат специалисты, представляющие разные направления и течения искусства, в том числе и классическую реалистичность. И тебе сказочно, невероятно повезло оказаться тем самым специалистом «с улицы», хотя, понятное дело, тебя не просто так выбрали, а из числа специалистов, представленных на соискание для этой должности. Без сомнения, ты искусствовед очень высокого уровня, но были в том списке и люди с гораздо более серьезным резюме и годами опыта работы. Просто Кирену и Гордеву захотелось посмотреть на соискателей, что называется, вживую. Вот они и потащились по музеям-галереям и посетили твою экскурсию. И им необычайно понравилась именно твоя манера общения и умение подавать материал.

Он сделал паузу, отвернулся и посмотрел задумчиво в окно. А Полина незаметно перевела дух, вместо того чтобы расстроиться и испытать досаду и даже, может, обиду на столь жесткое откровение директора. Почувствовала, как расслабляется, отпуская странный зажим, который, оказывается, держал Полину все эти годы работы в Галерее в постоянном неосознанном напряжении. Словно из нее, как из большого воздушного шара, понемногу стравливают воздух, чтобы ослабить чрезмерное внутреннее давление и плавно опустить на твердую землю.

Впрочем, она никогда в облаках и не витала, Генрих Артурович прав – Полина была достаточно умна для того, чтобы видеть, понимать и осознавать все реалии внутренней и внешней политики «Центра» и его заокеанских кураторов и свою роль в «обойме» его служащих. Так что его откровения не стали для нее открытием, но впервые за все время их долгого сотрудничества он позволил себе быть с ней честным.

– За эти годы, – повернул голову и снова посмотрел на нее Генрих Артурович, – ты прекрасно проявила и показала себя высоким профессионалом и исключительным искусствоведом, став полноправным членом команды. Поэтому мне поручено предложить тебе работу в той же должности в одном из представительств уже не «Центра», а самого фонда, в Венгрии. Да, не Париж и не Рим. Но Венгрия – это очень хороший вариант.

– А если я откажусь? – спросила Полина просто так, ради получения полной информации, так сказать.

– Второго предложения не будет, – предупредил Генрих Артурович холодным тоном и, разрушив домик из пальцев, положил ладони на стол: явный признак директорского раздражения. – В таком случае с вами, Полина Павловна, – перешел он на официальный язык, – рассчитаются соответственно трудовому российскому законодательству и мы расстанемся навсегда. – И спросил, сохраняя все тот же официальный тон: – Каково будет ваше решение?

– Генрих Артурович, – улыбнулась ему Полина, – не могу вас порадовать, поскольку вынуждена отказаться от предложенной вами вакансии. Я не могу уехать из России.

Он посмотрел на нее долгим изучающим взглядом. Уговаривать, настаивать, расписывать возможности и перспективы предложенного сотрудничества не стал, вздохнул, хлопнул ладонями по столу, жестом обозначая завершение беседы, и произнес:

– Жаль.

Порассматривал опять пару секунд Полину и позволил себе еще одну искренность, снова перейдя на «ты»:

– Ты отличный, толковый и ответственный специалист и, по сути, тащила на себе бо́льшую часть работы Галереи. К тому же девушка ты чрезвычайно симпатичная, умная, умеешь найти подход к самым трудным клиентам и общаться с людьми. И покупателям, и инвесторам очень нравилось с тобой работать.

И повторил, теперь уж с нескрываемой досадой:

– Жаль. Я прослежу, чтобы тебе выплатили все полагающееся, и премию постараюсь выбить сверх того. Это будет мой тебе, Полина Павловна, прощальный подарок. Все, можешь идти домой или куда там тебе захочется, – махнул он ей рукой, выпроваживая из кабинета.

Никуда ей там идти не захотелось, а хотелось забиться в какой-нибудь угол или закуток и прорыдаться от души, не сдерживая себя. Так, по-честному, по-бабьи, чего не делала никогда в жизни, – рыдать, заливаться слезами оттого, что рушится вся жизнь, просто вдребезги, безвозвратно распадается, отваливаясь в какую-то бездонную пропасть кусками. Порыдать, жалея себя ужасно.

«Шарик» приземлился и сдулся окончательно, и что теперь делать с ним дальше – непонятно…

Но, как выяснилось немного позже, буквально через пару дней, не самым страшным оказалась обманчивость и даже, наверное, в чем-то предательство ее любви и расставание с Александром. Это Поля тяжело, молча и в одиночку переживала про себя, стараясь не показывать родным, как ей на самом деле больно, чтобы не усложнять и без того непростую ситуацию в семье и оградить их от лишних волнений. Да и последовавшее за ним увольнение с работы было совсем не разбитой жизнью и даже не трагедией…

Как ни странно, но маму и Василия увольнение Полины нисколько не удивило.

– Этого следовало ожидать, – лишь пожала плечами Елизавета Егоровна, когда дочь явилась домой в разгар рабочего дня и объявила о завершении своей трудовой деятельности в Галерее.

– Что значит «следовало ожидать»? – оторопела Поля от странной реакции мамы на такую новость.

– А что тут удивительного? – поделилась своими мыслями мама. – «Центр» этот твой давно известен как иностранное НКО, с явным уклоном в западную пропаганду так называемых новых ценностей. Да ты и сама об этом постоянно говорила и возмущалась. Понятно же, что его либо прикроют-запретят, либо они сами, как говорит Вася, сдрыснут в ближайшее же время за свой бугор. – И посмотрела на дочь более внимательно. – А ты что, расстроилась, что ли, Полин?

– Мам, я вообще-то работу потеряла, – пояснила Полина назидательно. – Ко всем прочим «хренам соленым», так сказать. Как говорит один талантливый скульптор, позиция «пожрать» – она всегда сильна для человека, можно сказать, базовая в нашей жизни». Вот я и думаю, что я буду с этой базовой позицией-то делать дальше. А еще с ипотекой и незакрытым кредитом по машине, как я все это выплачивать стану? – И так Полинке вдруг саму себя жалко стало, что, чуть не плача, она возроптала вопрошающе: – Как мне дальше жить-то?

– Да нормально жить, – ответила ей мама строго и одернула: – Ну-ка прекрати истерику немедленно!

– Это вовсе не истерика, – буркнула Полина, сразу как-то подуспокоившись от маминого окрика, и напомнила: – Я никогда не истерю, ты же знаешь.

– Ладно, не истерика, но панику разводить тоже не смей, – более спокойно потребовала мама.

Присела рядом с дочерью, погладила ту по голове и усмехнулась:

– Все это на самом деле сущая житейская ерунда, Поля, да и только. Руки-ноги да голова на месте, специальность, знания и опыт работы при тебе остались, устроишься непременно. Все преодолимо, кроме смерти.

И вздохнула тягостно.

– Ты маленькая была и не помнишь, как нам с отцом приходилось выживать в девяностые, не видела, как мы колотились, чтобы вы с Васей могли жить хорошо. Оберегали мы вас от той реальности, старались все лучшее дать, будущее обеспечить. И такое с твоим отцом прошли, что даже вспоминать страшно. Его из научного института, в котором он работал, не уволили, но и зарплату платить почти перестали, а меня и вовсе сократили с моей работы. Деваться было некуда, вот я и пошла «челночить», мотаясь в Турцию и Польшу за вещами и продавая их на рынке, а Павлуша мне помогал во всем. Когда Вася чуть подрос, тоже помогать все рвался, но его мы старались беречь, не погружать в нашу жизнь непростую. Страшно было ужас: и грабили нас с отцом вашим несколько раз, отбирали весь товар и деньги, хорошо хоть в живых оставили. А так: таможенникам мзду отстегни, за место на рынке отстегни, ментам отстегни, рэкетирам особенно отстегнуть не забудь. И в перестрелки бандитские попадали дважды, и таскали на себе узлы неподъемные, мерзли на том рынке жутко, ели всякую дрянь быстрого приготовления. Я вот постоянно думаю, угробила эта клятая, страшная жизнь моего Павлушу, и потому он рано умер, что надорвался тогда. Тромб же этот гадский у него почему-то образовался, а он ведь не пил, не курил никогда, подтянутый и спортивный был твой папа. И красивый…

Елизавета Егоровна вздохнула, растроганная воспоминаниями.

– Все пережили, все преодолели. Попозже, подзаработав немного, мы продавцов наняли на рынке вместо нас стоять, а потом я вышла прямо на производителей, договорились с ними на долгосрочное сотрудничество, взяли в аренду небольшой магазинчик и вовсе ушли с Павлушей с рынка. А там и полегче стало, бандюков и рэкетиров приструнили, мы второй магазин взяли, уже в собственность. Так и пошло, наладилось дело. Да только ты же знаешь, что и сейчас малый бизнес – это далеко не шоколад с зефиром. Так тяжко и, главное, ужасно несправедливо: все инструкции и регламенты писаны еще в прошлом веке, а проверяющие инстанции этим пользуются. И снова платишь, платишь, платишь этим проверяльщикам бесконечным, в несколько раз больше, чем налогов стране. И за каждую запятую тебя могут под уголовное дело подвести, да хоть конкуренты заявку накатают, и привет: уже сидишь в СИЗО, пока твое дело рассматривать будут месяцами. Моих знакомых знаешь скольких вот так подставили, и сидят до сих пор, кукуют на нарах, пока их бизнес домолачивают и растаскивают конкуренты. Тоже страшно, и трудно, и обидно ужасно. Но живем же.

И улыбнулась ободряюще дочери:

– А ты раскисла. Ничего, прорвемся, Полинка. А ипотека? А что ипотека, – предложила выход мама, – переберешься жить в нашу квартиру, я перееду к Юрию Александровичу, а твою квартиру сдадим, вот тебе на первое время хватит гасить ипотеку и кредит. Прокормить я тебя всегда прокормлю, а там, глядишь, и работу найдешь. Все нормально будет.

– Мою квартиру сдадим? – ахнула от расстройства Полина. – Я ж ее… под себя делала, столько в нее вложила и денег, и души! – распереживалась она ужасно, по новой накручивая себя жалостью жгучей.

– Ну, сдадим нашу, что ты, ей-богу, Поля, – снова строго одернула ее мама. – Это такие мелочи. Все решим, все продумаем и сделаем как лучше. Главное, мы вместе, а вместе мы со всем справимся.

– Справимся, – покивала Полина. Выдохнула тяжко и повинилась: – Ты прости, что-то я на самом деле разнюнилась совсем, себя не узнаю. Просто все так… – покрутила она рукой, не подобрав определения. – И кормить меня, надеюсь, тебе не придется: кое-что я подкопила, думала ипотеку закрывать досрочно большими кусками. И Генрих Артурович обещал хорошие деньги выплатить.

– Ну вот видишь, – подбодрила ее мама, – не все так плохо. Что ты паникуешь понапрасну? Ничего, всё преодолеем.

Только не знали они в тот момент, что преодолевать им придется еще более страшные обстоятельства.

На следующий день, проснувшись поздним утром, побродив бесприютным привидением в пижаме по притихшей, пустой квартире, Полина Павловна, с сегодняшнего утра пополнившая ряды безработных страны, явно загрузилась неожиданно свалившейся на нее свободой.

Вася на работе, мама умотала по своим бизнес-делам, Саввушка с месяц назад, по совету детского психолога, начал снова ходить в садик, в котором и находился в данный момент. Кстати, рекомендация психолога оказалась весьма продуктивной, малыш стал более спокоен и общителен, и эти позитивные изменения в его поведении были очевидны и заметны всем, что не могло не радовать родных.

Готовя себе завтрак, Поля все дергалась, то и дело проверяя непривычно молчавший смартфон, как-то совершенно растерявшись от того, что никуда не надо срочно мчаться, ни с кем встречаться, не требуется каждые десять минут отвечать на звонки или звонить самой, откровенно дурея от массы внезапно возникшего, не занятого ничем времени и какой-то давящей, тревожной тишины, образовавшейся в ее жизни.

Не, такой «хоккей» нам не нужен, поняла Полина и решила срочно занять свою деятельную натуру, направив высвободившуюся энергию на генеральную уборку квартиры, чтобы хоть ненадолго абстрагироваться от несчастий и проблем – не думать, не переживать, а просто выключить голову, сосредоточив мысли на полезном деле.

Надо сказать, что Настюша была прекрасной хозяйкой и держала квартиру в чистоте и порядке, но когда ты ставишь перед собой цель не столько вычистить-вымыть, сколько занять руки-ноги и сознание по полной программе, чтобы ни о чем не думать, то и грязь найдется, и что драить-чистить. И так Полина разошлась, что где-то часика через два поняла, что, пожалуй, за столь короткое время в одиночку не осилит того объема работ, на который замахнулась.

А поскольку Полина Павловна организатором была неплохим, да еще и образование второе высшее имела этой направленности, то быстро решила проблему простым, как гвоздь в табуретке, способом: связалась с клининговой компанией, с которой плотно сотрудничала ее бывшая Галерея. И уже через час пила кофе, сидя в плетеном кресле на небольшом балконце и рассматривая открывавшуюся взору урбанистическую панораму, в то время как в квартире стоял рабочий «шорох» заканчивавших затеянную ею уборку специалистов.

«Ничего так денек проходит», – подумалось Полине с оптимизмом, надо бы и на завтра придумать себе занятость. Сводить, может, Саввушку в зоопарк? Он очень любит зоопарк. Прикинула так и эдак и решила: точно, пойдем завтра животных смотреть.

А послезавтра в океанариум. И можно потом цирк организовать.

К возвращению мамы с Юрием Александровичем и прямо следом за ними Василия квартира просто блистала-сияла. Зимние вещи, требовавшие стирки, были перестираны, нуждавшиеся в чистке сданы в химчистку, а остальные сложены и убраны в гардероб, все предметы вычищены-отмыты и расставлены по ранжиру на свои привычные места, назначенные им Настей, а ужин из трех блюд и десерта, что Полина с Саввушкой, которого она забрала из садика, готовили совместно, стоял «под парами» в ожидании едоков.

– Ух ты! – восхитилась мама.

– Спасибо, – тусклым, лишенным каких-либо эмоций голосом поблагодарил Вася.

Он вообще был сегодня какой-то слишком вялый, подавленный и безучастный к происходящему вокруг, есть толком не стал, так, поковырялся вилкой в тарелке, выпил чай и ушел к себе, провожаемый встревоженным маминым взглядом.

– Я подумала, – поделилась планами Полина, – сводить завтра Саввушку в зоопарк.

– Отличная идея! – похвалила ее мама, отвлекаясь от беспокойных мыслей о сыне. – И ничего, что садик пропустим, денек можно. Зато как малыш порадуется!

Но запланированный Полиной поход в зоопарк не состоялся.

Вася не вышел утром к столу, а когда Поля пошла его будить…

Он был без сознания и метался в горячке на промокшей от пота, сбившейся комом под ним простыне, в испепеляющей его лихорадке скинув одеяло и подушку на пол, мотал головой из стороны в сторону и то шептал, то хрипел непонятные отрывистые слова растрескавшимися и воспаленными губами…

Приехавшая очень быстро по вызову «Скорая» долго не задержалась: проведя первичный осмотр, доктор распорядился немедленно транспортировать Василия в стационар.

Елизавета Егоровна с Юрием Александровичем поехали следом, сопровождая на машине автомобиль «Скорой», а Полина осталась с перепуганным насмерть, рыдающим безостановочно Саввушкой дома, срочно вызвав на помощь психолога, что вела малыша все эти месяцы.

– Тяжелейшее физическое и моральное истощение организма, – заливаясь слезами, сообщала Елизавета Егоровна Полине по телефону диагноз врачей. – Состояние, как сказал реаниматолог, скорее всего, усугублено еще и психосоматикой. У Васеньки температура за сорок, еле сбили, легкие отказывают, он задыхался, и его подключили к аппарату ИВЛ, и он все так же без сознания.

То есть до этого им было тяжело, трудно, беда непролазная, неприятности со всех сторон одна пуще другой, сыпавшиеся на голову, а теперь стало еще и реально страшно, потому что они подошли совсем близко к смерти.

Слишком близко…

Одно дело, когда похищенная Настя находится непонятно где, но перед тем как она пропала, они видели и запомнили ее живой и здоровой, сохранили в памяти, как и сохраняли в душе пусть и тающую с каждым днем, но все же надежду, что она найдется когда-нибудь. И совсем другое – когда у тебя на глазах умирает близкий, родной человек.

И ты не можешь ничем помочь и ничего сделать!

Ержин Попаданыч!

– Состояние очень тяжелое, но пока стабильное, – сообщила измученная, уставшая, обессиленная Елизавета Егоровна, тяжело опускаясь на стул. Они с Юрием Александровичем вернулись из больницы ближе к ночи. – Это все, что к данному моменту могут сказать врачи.

– Поешьте, – предложила Полина.

– Я не могу, – покачала головой, отказываясь, мама, – нет сил. Юр, а ты поешь.

– Нет, тоже не могу, – отказался и Юрий Александрович.

– Тогда идите спать, я вам в гостиной постелила, я с Саввой лягу.

– Как он? – не в силах даже тревожиться больше, спросила Елизавета Егоровна.

– Плохо, мам, – не стала скрывать Полина. – Елена Викторовна помогла, насколько могла, но все-таки вызвала педиатрическую «Скорую», ему укололи успокоительное. Она завтра придет, будет заниматься с Саввой теперь каждый день, ну и я у них на подхвате. Говорит, главное – переключить ребенка, отвлечь от базового страха потерять еще одного родителя.

– Хорошо, что ты не работаешь, – безуспешно попыталась улыбнуться мама, – я бы одна не справилась с Саввой и с этой новой напастью.

– Иди отдыхай, мамуль.

Новая напасть пристала к их семье накрепко, козлище ее по рогам, чтоб ей ядреным батоном подавиться!

Все оказалось очень непросто с недомоганием Василия. Да еще и с Саввушкой начались проблемы. Малыш настолько испугался неожиданной болезни отца и того, что и тот его тоже «бросил», как и мама, что отказался ходить в садик, видимо, боясь, что бабушка с теткой его там и оставят, и не отходил от Полины, не отпуская ее от себя ни на шаг. И плакал. Он все время чего-то пугался и плакал, не помогали никакие ухищрения и терапия Елены Викторовны, приходящей к ним каждый день на несколько часов, чтобы заниматься с ребенком.

Больше недели Вася находился все в том же стабильно очень тяжелом состоянии, близком к коме, врачи медикаментозно удерживали его от ухудшения, но переломить ситуацию в сторону позитивного изменения у них не получалось.

Он то приходил в сознание на несколько часов, то погружался снова в беспамятство и бред, пока, недели через две, не произошел серьезный прорыв и перелом в его болезни к лучшему. И спровоцировал это улучшение не кто иной, как Вадим Юрьевич, один из следователей, или как их там в их конторе называют? Ну, пусть будет по-прежнему – следователь антитеррористического подразделения ФСБ, про которого, честно говоря, за всеми проблемами, переживаниями и страхами Полина с мамой практически позабыли.

Так вот, Вадим этот самый Юрьевич сделал великое дело: он не просто позвонил, стараясь отделаться побыстрей от формальностей, он лично пришел в больницу, в которой лежал Василий, прямо в реанимационную палату, чтобы поделиться новостью.

– Не будем ничего загадывать, и не стану вас обнадеживать, – предварил он свое важное сообщение, присев на стул возле койки, на которой лежал Вася, и все поправляя съезжавший с плеча одноразовый халат для посетителей. – Но есть новости. Нам удалось выйти на след Фаруха. Правда, несколько подостывший, но все же след. К тому же у нас теперь имеется свидетель, с помощью которого мы смогли проследить весь путь Фаруха с момента похищения вашей жены и до того места, откуда ему удалось уйти два дня назад, буквально перед самым задержанием. Мы ищем. Но главное, что могу сказать совершенно определенно: ваша жена Анастасия жива, здорова и на ней не заметно следов побоев или издевательств.

Вася, который не мог говорить из-за маски и дыхательной трубки, подключавших его к дыхательному аппарату, лишь смотрел напряженно, не мигая, на контрразведчика, и тот кивнул на его немой вопрос, подтверждая правдивость своих слов.

– Действительно жива? – ухватив следователя за руку, когда тот вышел из палаты, зашептала Полина, дежурившая сегодня «по больнице» согласно установленному ими с мамой и Юрием Александровичем графику.

– Жива-жива, совершенно точно, – подтвердил Вадим Юрьевич. – И они все еще в стране, и сомнительно, что смогут покинуть ее в ближайшее время. Из-за СВО в нашем департаменте введен режим ЧС и повышенной боеготовности, и в данный момент по всей стране ребята жестко кошмарят и давят их ячейки и агентов. Да и границы, и все их нелегальные трафики поприжали всерьез. Нет у него возможности уйти через старые каналы и связи.

– А через новые? – уточнила Полина.

– Все может случиться, – лишь пожал плечами следователь.

– Спасибо вам огромное, что поняли, что это жизненно важно для Васи, и пришли лично и сообщили ему, – поблагодарила от всего сердца Полина.

– Что мы – не люди? – удивился Вадим Юрьевич. – Знаем же, видим, что одна напасть за другой на вас валятся. – И так вдруг искренне, по-человечески посочувствовал и подбодрил: – Вы держитесь. Все наладится.

– Вы их найдете? – спросила Полина, заглядывая ему в лицо, как ребенок, надеющийся на невозможное чудо.

– Будем стараться изо всех сил и возможностей, – только и смог пообещать следователь.

Они очень надеялись – держали кулачки на удачу. Поздним вечером, уложив Саввушку, отчего-то шепотом, словно боясь спугнуть ту удачу неосторожным словом, обсуждали обнадеживающие новости о Насте, сидя за столом в кухне и высказывая робкие чаяния, что эта новость таки улучшит состояние Василия.

Как и большинство людей, попадающих в тяжелую жизненную ситуацию, по неистребимой, извечной человеческой привычке они надеялись на чудо, хватаясь за любую, пусть даже призрачную возможность проявления такового, и верили, что все обязательно как-то само собой рано или поздно разрешится. Они ждали и молились про себя, не будучи ярыми воцерковленными прихожанами, молились так, как умели.

Лишенные какой бы то ни было иной возможности хоть чем-то и как-то повлиять на ситуацию, и Полина, и мама, и Юрий Александрович прибегали к единственному оставшемуся средству: верить, ждать и молиться.

Но, как ни удивительно, а их надежды оправдались, а молитвы, пусть порой и сплошная отсебятина, обращенная к Богу, видимо, были услышаны – пожалуй, даже с лихвой. Буквально сразу, уже на следующий день после посещения Вадима Юрьевича, состояние Василия заметно пошло на улучшение, и с того момента, как появилась тенденция к выздоровлению, он твердо удерживал эту позитивную динамику, всерьез настроившись полностью восстановиться в самое ближайшее время.

Ура! По-настоящему – ура! Первая победа в бесконечной череде несчастий, невзгод, страхов и потерь!

Но в это же время у мамы в бизнесе начались проблемы…

Охо-хо, права ведь была бабуля Василиса со своей присказкой: «Припожаловала беда в гости, да с сестренками…» И как бы ни хотелось верить и не думать о плохом, но, хрен соленый, утверждение скептиков о том, что свет в конце тоннеля вполне может оказаться фарой встречного автомобиля, летящего на тебя, становилось-таки пугающе правдивым для их ситуации.

Никого особо не удивило (и меньше всех саму Елизавету Егоровну), что надежный производитель и поставщик одежды, с которым она сотрудничала долгие годы, объявит об уходе с российского рынка в связи «с военными действиями на Украине» и так далее, под одну копирку с уже привычными заявлениями европейских фирм, сваливавших в тот момент из России.

Очередной Ержин Попаданыч. Как говорит Званный: «Поостереглись бы, ибо в каждом городке нашей необъятной Родины до сих пор Ленин стоит и рукой показывает, куда вам всем идти». Правда, говорил он это критикам-искусствоведам, отказавшим представлять его работы в очередной выставке, ну и что, он был не прав? Где теперь те критики? В Европах и Америках, куда дедушка Ленин и направил.

Но не это – это так, нервное – пробивало Полину все чаще вспоминать Ярослава Антоновича и его высказывания. Какое-то время фирма мамы продержалась на том товаре, что находился на складах, но неизбежно и, увы, слишком быстро подступил момент, требовавший нового, неординарного подхода к решению проблемы, иначе…

Понятно, что закрывать свое детище, дело, которое выстраивалось годами, в которое вложено столько сил, нервов, здоровья, средств немереных и, главное, души, было совершенно немыслимо. Да и социальные обязательства перед коллективом, пусть и небольшим, но дружным, надежным, складывавшимся годами, никто не отменял, оставить без работы и зарплаты людей в такое непростое время Елизавета Егоровна не могла категорически. Поэтому, проведя несколько дней за компьютером и в бесконечных переговорах по телефону, наладилась она ехать на встречу с другими возможными производителями в самой России.

Хорошо хоть к этому моменту в состоянии Василия произошел значительный прогресс. До окончательной поправки было пока далеко, но несколько дней назад его сняли с аппарата ИВЛ и перевели в общую палату и врачи давали уверенно обнадеживающие прогнозы. Да и Василий был настроен самым решительным образом выздороветь как можно быстрей, вернуться домой и выйти на работу. Поля с мамой частенько приводили к нему Саввушку, который, после занятий с психологом и благодаря столь очевидному выздоровлению отца, стал заметно спокойней и все чаще веселился, бегал и резвился, когда они выходили втроем гулять в часы посещений по больничному парку.

После того переломного, значимого появления Вадима Юрьевича в больнице никаких новостей о Насте и Фарухе более не появилось. Но с постепенным выздоровлением Васи, совладавшим со своим недугом, и явным улучшением психологического состояния Саввушки в семье будто просветлело что-то – настроение, общее душевное состояние, – словно вместо затягивающей их в полное отчаяние черной безнадеги появилась вдруг пусть небольшая, пусть еле наметившаяся, но все же какая-то динамика развития событий к улучшению ситуации. Как говорил Василий, обозначился «реальный движ».

Да потому что невозможно постоянно ныть и жаловаться, за одним исключением: если это не приносит человеку удовольствие. Как и невозможно долгое время находиться в состоянии бесконечного переживания беды и безысходности – от этого просто можно спятить или серьезно заболеть, как и случилось с Васей.

И теперь, собираясь за столом по утрам и вечерам, и Полина с мамой, и перебравшийся к ним на время болезни Василия Юрий Александрович, и даже Саввушка могли улыбаться, а то и осторожно шутить, позволив себе немного расслабиться и хоть на время отключиться от бесконечной тревоги и ожидания страшного исхода.

Зря расслабились.

«Припожаловали» родные сестрицы прицепившейся беды, не задержались со следующей порцией несчастий.

Поля с Саввушкой собирались ехать в больницу к Васе. Все собрав-сложив, Полина вынесла сумку в коридор, обула Саввушку в сандалики и тут вспомнила, что забыла в холодильнике морс, который приготовила специально для брата.

– Так, Саввушка, ты стой, я сейчас, – распорядилась Полина и прошла в кухню.

Распахнула дверцу холодильника, взяла литровую бутылку с морсом и вдруг услышала звонок своего смартфона, который оставила на пуфике в прихожей. За последние месяцы у всех у них выработался нездоровый рефлекс: в первый момент, когда звонил телефон, испуганно замирать, подсознательно ожидая сообщения об очередной беде и несчастье. Такая вот печальная привычка.

Непроизвольно застыв у распахнутого холодильника с начавшей тут же запотевать от тепла бутылкой в руке, Полина напряглась. А мелодия пропела-пропела и оборвалась, сменившись довольным голоском Саввушки:

– Привет бабуся!

Значит, бабушка Василиса звонит, поняла Полина, только ее Савва называл бабусей. И медленно выдохнула, отпуская напряжение, но в следующий момент подобралась, захолодев от резкого испуга, услышав, что именно малыш говорит прабабушке:

– Мамы нет, ее утащил страшный дядька и не возвращает назад. – После этих слов ребенок тут же перешел к слезам. – Папа лежит в больнице. Бабушка уехала спасать бизнес, который пропадает совсем, тетю Полину уволили с работы, и жених ее бросил.

Хлопнув со всей дури дверцей холодильника, прижимая к боку леденящую бутылку с морсом, Полина рванула в прихожую, перехватила трубку у плачущего уже всерьез ребенка, неосознанно прижав того к себе, словно защищая ото всех напастей, и прокричала в трубку:

– Бабуль, все не так трагично!

– Я поняла, – пугающе ровным тоном произнесла Василиса Макаровна. Помолчала и строго спросила: – Поэтому Настя с Саввушкой до сих пор не приехали?

– Ну-у-у… – протянула Полина, судорожно соображая, что сказать, и подбирая правильные слова.

– Говори как есть, – строго потребовала бабуля, слишком хорошо знавшая внучку.

– Мы приедем с Саввой, – предприняла слабую и заранее обреченную на неудачу попытку «соскочить» Полина.

Как и следовало ожидать, попытка не зашла даже намеком.

– Настю на самом деле похитили? – перебила ее невразумительный лепет бабушка.

– Да, – тягостно вздохнув, подтвердила Полина, принявшись поглаживать по голове и спинке продолжающего плакать Саввушку.

– Кто? Зачем?

– Ба, не спрашивай, ладно? Идет следствие, и нам не разрешают обсуждать эту тему, – попросила умоляющим тоном Поля.

Василиса Макаровна помолчала.

– Тебя уволили? – спросила она после паузы.

– Да. Но мне выплатили очень большую денежную компенсацию. – И Полина поспешила предупредить следующий вопрос: – И да, моя свадьба не состоится, мы расстались с Александром, а у мамы, как и у большинства предпринимателей в стране, сейчас проблемы с бизнесом.

– Да на жениха того наплевать: ни уму ни сердцу господин, – дала свою критическую оценку бабуля, как отрезала.

В решительные жизненные моменты Василиса Макаровна суровенькая бывала. Полина невольно улыбнулась, живо представив себе, как та отмахнулась своим характерным пренебрежительным жестом руки.

– И Лизавета справится с проблемами, не впервой, – уверенно заявила бабуля и спросила о самом главном: – А вот что с Васей?

– Была проблема с легкими, не ковид, не пугайся. Сейчас все наладилось, и он идет на поправку, – заверила Поля и поспешила наддать убедительности: – Правда, бабуль, Васенька поправляется, мы как раз сейчас с Саввушкой к нему едем. Хочешь, мы оттуда позвоним тебе по видео и вы поговорите?

– Хочу, – помолчав, ответила бабуля не самым довольным тоном и прервала разговор не попрощавшись.

Кое-как успокоив племянника, Полина усадила его в креслице на заднем сиденье машины и вручила «палочку-выручалочку» в виде планшета с закачанным в него любимым мультиком – крайнее средство, к которому они прибегали, если ничем иным мальчика невозможно было унять или успокоить. И всю дорогу до больницы напряженно размышляла, прикидывая, как могут вылиться им, и бабуле в первую очередь, столь неосторожные откровения Саввушки.

Что толку сокрушаться и сетовать по этому поводу – ребенок есть ребенок со своей детской непосредственностью, тем более никто из них не предупреждал малыша, что надо скрывать от бабуси правду. Она его спросила: что у вас там происходит? Он и ответил, честно и добросовестно доложив то самое «что».

Василиса Макаровна, мама Елизаветы Егоровны, жила в древнем русском городе, в частном доме с небольшим земельным участком, расположенном непосредственно в черте города, причем не так чтобы и далеко от его исторического центра.

Первый раз Василиса пришла в этот дом в свои восемнадцать лет молодой женой Егора Андреевича Лисина, да так и осталась жить в нем и по сей день, на долгие шестьдесят пять лет. За эти годы дом не раз подвергался ремонту, однажды его так и вовсе перестроили чуть не заново, но одно всегда оставалось неизменным: пребывание в нем самой Василисы Макаровны, за всю жизнь ни разу никуда не уезжавшей из родного города.

Категорически отвергала она любые предложения и уговоры родных перебраться поближе к дочери и внукам, пусть даже не в Москву, но хотя бы в ближайшее Подмосковье – все-таки рядом. Даже слышать не желала ни о каком переезде – здесь мой дом, здесь жила, тут и помру.

Охо-хо-шеньки. И никуда не денешься и против воли человека не пойдешь – переживай и волнуйся, родня, на расстоянии.

И переживали, понятное дело, и страшно волновались. Разумеется, одну-одинешеньку, без присмотра, не оставляли, договаривались с соседями о пригляде и внимании, но это так, по доброте душевной, как говорится. А для жизни постоянной, бытовой, и дел житейских нанимали работников для помощи по участку и саду-огороду и помощницу, проживающую в доме.

Первые две женщины Василисе Макаровне не пришлись ни по характеру, ни по нраву – отказала им от дома и заработка. А вот с третьей они ужились замечательно. Где-то года три назад Елизавета Егоровна нашла Марину в одном из агентств по персоналу. Женщиной Марина оказалась доброй, отзывчивой, и хозяйкой замечательной, а главное, совпадала с бабушкой по многим пунктам и правилам ведения хозяйства, которых та придерживалась. Кто бы раньше сказал Полине, что это настолько важно…

Был, правда, у Марины один не сказать что недостаток, скорее особенность характера – слишком высокий уровень эмоциональности и просто море энергии, которую она вкладывала, в числе прочего, в проявление той самой эмоциональности. Ну еще и добродушная, почти детская какая-то непосредственность, порой чрезмерная.

Впрочем, главное, что бабуля с ней прекрасно уживалась и ладила, не имея никаких серьезных претензий к работе своей помощницы. Ну а те, которые все же имела, отлично укладывались в появившуюся у Василисы Макаровны возможность кого-то учить уму-разуму и по-житейски наставлять.

Жену внука, Настеньку, бабушка Василиса приняла как родную, сразу же расположившись к той душой, и понятное дело, что Настюшка отвечала ей полной взаимностью, воспринимая бабулю как родненького и близкого человека. Что уж тут говорить, так, наверное, всегда получается, когда входит в семью хороший, добрый и светлый человек. И как-то без всяких обсуждений и специальных договоров сложилась у них традиция, что Настя с Саввушкой обязательно приезжали в Василисе Макаровне на два летних месяца – июнь и июль, порой и вовсе оставаясь на все лето.

Василий старался приезжать к ним на выходные на ночном пятничном поезде, возвращаясь обратно на ночном воскресном, с которого сразу шел на работу, да и отпуск подгадывал и брал так, чтобы отдыхать с семьей.

А уж там у бабули красота такая, животворящая прямо: дом стоит на возвышенности, вид открывается с участка чудесный, и речка недалеко, да и до озера ехать всего ничего. К тому же сад-огород на зависть соседям и агрономам, бабуля была знатной огородницей, такие урожаи снимала невиданные, только диву все давались. Одним словом, пастораль сплошная, особенно если учитывать, что и сам город совершенно дивный, необыкновенный с его фантастической историей и чудесами.

Каждый год бабуля загодя принималась готовиться к приезду Настеньки и правнучка. Нанимала тех самых помощников, чтобы порядок на участке навести – перекопать, удобрить, рассаду посадить. Приглашала строителей провести инспекцию «усадьбы», как в шутку называла она свое хозяйство, и, если требовалось, дом обихаживали: красили-латали, что-то подправляли, а Василиса Макаровна тем временем делала специальные легкие заготовки без лишнего сахара и соли.

Понятно, почему она позвонила Полине – уж все привычные сроки прошли, когда Настя с Саввушкой обычно приезжали, а их нет как нет, и никто бабуле не сообщает, когда приедут. И то, что ее виртуозно водят за нос, что-то скрывая, слишком мудрой, обладающей цепким, живым не по годам умом Василисе Макаровне стало очевидно.

Ну и у кого ей спрашивать? Понятно, что у Полины, кто ж ей еще правду скажет, когда прямо задашь вопрос, если не «слабое звено».

Да, они не посвятили бабулю в свою беду, как и во все те неприятности, что валились на семью с беспощадной регулярностью, старались как можно дольше оттягивать тот момент, когда все же придется ставить ее в известность.

И не потому, что привычно щадили нервы пожилого человека, а потому, что реально оберегали бабулю и ее больное сердце от волнений и тревог. Все разговоры с бабушкой Василисой вели Елизавета Егоровна и Вася, которые придумывали всяческие отговорки, объясняющие, почему с ней не разговаривают Настя и Саввушка – то они, мол, куда-то уехали, то Настя занята, но передает поцелуи, и так далее. Изворачивались, как только могли.

Полине, понятное дело, настрого запретили беседовать с Василисой Макаровной по телефону, а на случай если не удавалось отвертеться от разговора, разработали целую систему «забалтывания» любимой старушки, когда Поля принималась расхваливать картины какого-нибудь художника, восхищаясь сверх всякой меры его талантом. Знавшая характер внучки и ее увлеченность предметом, Василиса Макаровна, честно и стоически послушав не более пары минут искусствоведческие дифирамбы, деликатным тоном просила передать трубку кому другому из семейства.

Так вот и продержались почти четыре месяца.

И вот на тебе, оплошала все ж таки Поля.

Ну что теперь сетовать, случилось то, что рано или поздно должно случиться, – невозможно было долго скрывать от бабули правду. И так они продержались больше, чем могли ожидать.

Из больницы они все-таки позвонили бабуле, как и обещала Полина, и Вася бодрым голосом отрапортовал, что идет на поправку, твердо пообещав, что, как только его выпишут, приедет к ней с Саввушкой восстанавливать здоровье и бла-бла-бла в том же оптимистичном ключе.

И улыбался. Он очень старался улыбаться.

Василиса Макаровна слушала, кивала, всплакнула, особенно когда поговорила еще и с Саввушкой, и, попрощавшись, Поля с Васей осторожно, чтобы не спугнуть, облегченно перевели дыхание, отпуская внутреннее напряжение, – вроде обошлось. Голос у бабушки был хоть и печальный, но бодрый, здоровый.

Тьфу-тьфу-тьфу три раза! Пронесло.

Но не пронесло. Не дала Судьба им такого шанса.

Вечером вернулась из поездки мама, вдохновленная, довольная, с новым подписанным договором и некоторыми образцами одежды. Почувствовав какую-то определенность и вроде бы образовывающуюся заново «устойчивость под ногами» и ту самую, налаживающуюся движуху в делах, Елизавета Егоровна серьезно взбодрилась, наполнившись энтузиазмом.

Разговаривали, засидевшись в кухне за столом до полуночи, мама, посверкивая вдохновенно глазами, рассказывала о новых партнерах, об интересных предложениях, которые ей сделали, о перспективах, а Полина слушала, смотрела на нее, и ей казалось, будто бы сдвинулось что-то в их пространстве в сторону добра, что снова немного просветлела и наполнилась воздухом жизнь, такой помолодевшей и вдохновленной была мамуля…

А около полуночи им позвонили и сообщили, что Василису Макаровну госпитализировали в тяжелом предынфарктном состоянии в больницу.

И Полина, напутствованная рыдающей Елизаветой Егоровной, поехала в древний русский город. К бабушке.

В восемь утра она уже разговаривала с врачом, не успевшим уйти домой после смены, который принимал ночью по «Скорой» Василису Макаровну.

– Состояние очень тяжелое, – принялся объяснять доктор, но, увидев, как, побелев, резко изменилась в лице девушка, заспешил успокоить: – Но не совсем безнадежное. – И попенял: – Что ж вы так реагируете. Я понимаю, любимая бабушка, но надо же держаться.

– Я постараюсь, – вяло пообещала Полина, которую словно дрыном по голове шибанули, когда услышала вот уже второй раз повторяющимся кошмаром диагноз: «состояние очень тяжелое».

– Ничего, – подбодрил девушку доктор. – Нам удалось купировать приступ, и сейчас мы поддерживаем ее медикаментозно и на аппаратах в стабильном состоянии, значит, надежда есть. Так вот, – продолжил он, устало потерев лоб рукой, – думаю, вам прекрасно известны все ее диагнозы и нет смысла их перечислять. К нам Василиса Макаровна поступила с острой сердечной недостаточностью. Да, приступ был очень тяжелый, и шумы в сердце, и еще целый букет сопутствующих ее диагнозу осложнений. Но, повторюсь, нам удалось остановить процесс ухудшения и стабилизировать ее.

– Какие прогнозы? – спросила, заглядывая с надеждой в лицо доктора, Полина.

– Ну какие прогнозы, – пожал тот плечами и вздохнул нерадостно. – Надеемся на лучшее. Многое будет зависеть от ее настроя и желания справиться с недугом, от хорошего ухода и реабилитации в дальнейшем.

– Будет самый лучший уход из всех возможных и реабилитация обязательно, – насколько могла твердо заявила Поля и попросила: – Только сделайте так, чтобы она выжила.

– Будем стараться, – не пообещал ничего конкретного доктор.

– И да поможет нам наконец хоть что-нибудь… – выдохнула Полина, чувствуя подступающие, совсем близкие бессильные слезы.

– Э-э-э, нет, Полина, так не пойдет, – отчитал ее доктор, – с таким настроением вы Василисе Макаровне только навредите.

– Нет-нет, я не буду, – торопливо заверила она и попыталась что-то объяснить: – Просто у нас в семье беда за бедой, неприятности и проблемы, а тут еще и бабуля… – И пообещала твердо: – Я держу себя в руках. Держу. И ее не расстрою, поверьте. Я могу ее сейчас навестить?

– Вообще-то нет, – протянул задумчиво доктор. – Но в качестве исключения и если действительно не расстроите…

Посомневавшись, доктор таки разрешил короткое посещение, строго предупредив:

– Только не больше десяти минут. Она слишком слаба, чтобы вообще разговаривать, но вас ждала, думаю, ей на пользу пойдет, если увидит, что родные приехали и теперь находятся рядом. И только положительные эмоции, Полина.

Да уж где их взять-то, те положительные, кто бы ей сказал, она бы сбегала, вздохнула про себя Поля. Постояла перед дверью палаты, вдохнула-выдохнула пару раз, даже коротенько перекрестилась на всякий случай и осторожно, стараясь не шуметь, вошла в палату.

Бабуля лежала на кровати, пряменько вытянувшись солдатиком под одеялом, лишь рука, к которой была присоединена капельница, лежала поверх него. Она вдруг показалась Полине такой маленькой, такой хрупкой и беззащитной, что в носу мгновенно предательски защипало, а к глазам рванули слезы.

Нельзя!

«Нельзя, Ержин твою Попаданыч и ядрен тебя батон, Полина!» – одернула она себя мысленно гневливым окриком.

Справилась как-то, справилась…

– Бабуль, – шепотом позвала Поля, суетливо сдернув тыльной стороной ладони одну-единственную, прорвавшуюся через баррикады запретов слезинку.

Василиса Макаровна открыла глаза и посмотрела в упор немигающим, строгим взглядом на внучку.

– Что с Настей? – спросила она прямо о самой большой своей сердечной тревоге.

– Настю действительно похитил бандит. Ее ищут все – и полиция, и ФСБ. Даже Вася искал вместе с ними, через интернет по своим программам. Не знаю как, но он сотрудничал с органами все это время. Долго не было никаких сведений, а совсем недавно нам сообщили, что смогли-таки выйти на их след. И даже нашли свидетеля, достоверность показаний которого подтвердилась, который рассказал, что видел Настю и она была жива и здорова, ее не били, не унижали и не пытали. Теперь поиски ведутся еще интенсивней, но нам специально ничего не говорят, чтобы мы ненароком не провалили операцию, потому что бандиты могут за нами следить и слушать наши разговоры.

– А твой телефон где и всякая другая техника? – сразу же сообразила все правильно бабуля.

– Телефон в кабинете у врача, – улыбнулась такой живой бабулиной разумности Поля, – а другой техники у меня нет.

– Ну что мне не сказали, я понимаю. Только толку-то от той вашей конспирации, – пожурила бабушка и спросила тревожно: – Как думаете, найдут они ее?

– Да мы уж сомневаться начали, а теперь надежда появилась, и серьезная, – старательно подбирая слова, чтобы не оплошать и не раскраснеться, соврав ненароком и выдавая себя, ответила Полина.

– Зачем она этому ироду понадобилась-то?

– Не знаю, ба. Точно никто не может сказать. – И тут же ушла от этой скользкой темы: – Ты прости, но на самом деле мы толком ничего не знаем и говорить не можем. – И попросила: – Только, бабуль, очень надо, чтобы ты справилась с недугом своим и встала на ноги. Очень надо. Саввушка к тебе рвется, да и Васе, если честно, надо бы у тебя пожить, восстановиться, и забота о тебе отвлечет его от дурных мыслей.

– Да понимаю я, Поленька, – потеплела взглядом Василиса Макаровна. – Понимаю. Постараюсь с сердчишком своим договориться. Это я просто слабину дала, а так я бодрая, тебе и Марина подтвердит.

– Вот и договорились, – улыбнулась ей Полина. – Я пойду, мне всего на пару минут разрешили к тебе зайти для душевного ободрения. – И усмехнулась: – И твоего, и моего. Я приду вечером, в часы для посещений. Принесу тебе чего-нибудь вкусненького, если доктора разрешат.

– Да не надо мне ничего, – явно устала от разговора бабуля и отпустила внучку: – Иди. Я посплю.

Полина наклонилась, придвинулась к ней поближе, поцеловала в холодную морщинистую щеку и прошептала на ухо:

– Я тебя люблю, бабушка. Очень. Держись.

– Уж постараюсь, – прошептала Василиса Макаровна в ответ.

С Мариной Полина встретилась у выхода из больницы.

– Поленька! – затараторила громогласно женщина, разулыбавшись во всю ширь, как только заметила девушку. – Как хорошо, что вы приехали! – И тут же, практически без всякого перехода лицо ее трагически скривилось, из глаз брызнули слезы, и она запричитала, настолько же громко, как радовалась пару секунд назад: – А у нас-то вон беда какая с Василисой-то Макаровной!

– Так, стоп! – остановила готовую всерьез разразиться слезами женщину Полина. – Марина, с бабулей все будет в порядке, мне врачи пообещали. Правда, предупредили, что потребуется очень хороший уход за ней.

– Так уход мы обеспечим, Поленька! – снова без всякого перехода затараторила бодряком Марина. – Еще как обеспечим, на руках носить будем!

– На руках – это, пожалуй, перебор, но все, что потребуется, сделаем, – поддержала столь горячий энтузиазм верной домработницы Полина.

Поручила деятельной помощнице приготовить диетический ужин для бабули и, договорившись встретиться вечером в больнице, поехала в «родовое гнездо».

«Гнездо» встретило непривычной и какой-то настороженной тишиной.

– Ничего, – разрушила царство тишины Поля, пообещав себе и дому: – Все наладится, и хозяйка твоя скоро вернется. Мне врачи обещали.

Она прошла в «светелку», как называла бабуля комнатку, в которой обычно жила Полина, когда приезжала, поставила легкую дорожную сумку на пол и присела на высокую кровать.

Пять минуток. Только пять посидит и…

Легла поверх покрывала и заснула, сморенная бессонной напряженной ночью, тяжелым беспокойством о бабуле и дорогой от Москвы, которую пролетела без единой остановки.

Вечером их с Мариной доктора к бабушке не пустили, сославшись на то, что идут медицинские процедуры и мероприятия, дали лишь посмотреть через дверь и помахать бабуле рукой.

Большая, крупная Марина, сильно скособочившись набок, рыдала на плече довольно хрупкой, стройной Полины, а та гладила успокаивающе женщину по плечу и думала, что Званному Марина бы пришлась по всем его эстетически-мужским вкусам в самый раз – его любимый масштаб.

Ужин, приготовленный Мариной, они отдали докторам, откровенно подивившимся, что чрезмерно заботливые родственницы вообще принесли какую-то еду.

– Барышни, – переводя взгляд с Полины на Марину, для чего ему приходилось то поднимать голову, то опускать, попенял им лечащий врач Василисы Макаровны, другой, не тот, с которым разговаривала Поля утром, – какой ужин, какая еда? Она лежит в реанимации, ей сейчас не то что есть обычную еду, ей на нее даже смотреть нельзя. Все, что необходимо, мы ей даем сами.

– Не голодом же вы ее морите? – воинственно возразила Марина. – Вы скажите, какую диетическую можно, уж я-то сделаю куда как получше, чем в больнице, и подиетичнее, если надо.

Посмотрев задумчиво на грозно выступившую даму, доктор вздохнул и, махнув безнадежно рукой, перечислил продукты и способ их приготовления, которыми в данный момент допустимо было кормить пациентку. И выгнал их из кабинета.

На следующее утро Полине снова не разрешили общения с бабулей.

– Состояние у нее стабильное, – объяснил доктор, – но она очень слаба, и любые, я подчеркиваю, любые, даже положительные переживания и волнения ей сейчас противопоказаны категорически. Единственное, что могу для вас сделать: вы зайдете в палату вместе со мной, поздороваетесь с бабушкой, чтобы она знала, что вы здесь, и сразу уйдете. И всё.

Ну хоть так.

Полина поцеловала бабулю, сказала, что они с Мариной постоянно рядом, чтобы та не волновалась, и торопливо вышла, подгоняемая суровым взглядом доктора.

Вернулась домой, позвонила-доложила о делах маме и Васе, послонялась по дому и огороду, чувствуя, как мает, гнетет ее что-то тяжелое изнутри, не давая покоя.

И вот тянет и тянет жилы, стонет что-то, будто тихонько скулит…

Стараясь хоть как-то отвлечься, Полина сварила себе кофе. Сидеть не могла от маеты той тягостной, встала, походила по дому, подошла к окну, сделала пару обжигающих глотков, глядя на кусок просматриваемого отсюда участка.

Бабушка была аккуратисткой во всем, в том числе и в огородных делах – несколько лет назад специально выстроенные высокие грядки у нее всегда стояли без единого сорняка, а посадки на них «колосились» прямыми рядками, как под линеечку. Такой же порядок и четкий лад был и в теплицах. А небольшой кусок идеально обихоженного газона, оставленного специально для отдыха и загорания, всегда с ровненькой, коротко стриженной травой.

А нынче и трава отросла куда как выше обычной мерки, и кое-где на грядках сорняки пробились. Непорядок. Видимо, бабуля собиралась работника нанять для наведения красоты и очистки огорода, да вот не успела.

«Траву надо бы покосить», – рассеянно подумалось Полине.

Но вяло проскользнувшая мысль не была наполнена силой намерения до такой степени, чтобы она сдвинулась с места и отправилась исполнять задуманное. Полине вдруг вспомнилось, с чего началась череда неприятностей и бед в их семье, и так ее эти воспоминания захватили и потащили, потащили за собой, что, погрузившись в них, она выпала из реальности на какое-то время…

Тряхнув головой, Поля словно очнулась и пришла в себя.

Сколько она так простояла?

Нет, так не пойдет, так можно совсем с ума сбрендить, надо делом каким-нибудь занять и голову, и руки. С удивлением обнаружив, что все еще держит кружку с кофе, она сделала небольшой глоток и скривилась: фу, холодный. Ну надо же, как ее зацепили воспоминания-то.

Ладно. Делом так делом. И, поставив кружку на кухонную столешницу, Полина отправилась в сараюшку за перчатками и инструментом для прополки.

Начнем, пожалуй, с сорняков.

До грядок Полина так и не добралась, по пути к ним заметив совершеннейшего «наглеца», вылезшего и разросшегося у бордюра мощеной дорожки.

– Вот ты-то и будешь первым, – присев на корточки, объявила битву сорнякам Полина.

И дернула. «Наглец» не поддался ни на сантиметр, откровенно потешаясь над ее решимостью. Она дернула посильней – не-а, никак! Еще раз – с тем же нулевым результатом. Как-то внезапно, в один миг ужасно разозлившись, Поля перехватила растение поудобней и рванула со всей силы, словно вымещая весь свой накопившийся гнев на ни в чем не повинной, беззащитной природе.

Кожу под перчаткой словно обожгло, сорняк поддался и выскочил из земли, красуясь в ее руке длиннющим, как змея, корнем, а Полина, от резкой инерционной отдачи не усидев на корточках, плюхнулась попой на дорожку.

– Да, козлищу же твою по рогам! – прокричала она возмущенно, отшвыривая в сердцах сорняк. Поднялась на ноги, стянула перчатку и уставилась удивленно на широкую, покрасневшую полосу на ладони.

Да что же это такое-то, а?! Сколько можно-то?!

– А-а! – потрясая кулаками, прокричала она от злости.

И в этот миг совершенно неожиданно и как-то резко Полину словно захлестнула, буквально накрыв, затопив с головой, волна какой-то бессильной ярости и негодования, а вместе с ними щемящей жалости к себе, ко всем к ним, огромной обиды и глухой беспомощности…

И клубок всех этих кипящих эмоций и чувств, буквально раздиравших Полину изнутри, породил, вытолкав наружу, какой-то жуткий, безысходный, нечеловеческий, животный вой.

– А-а-а! – согнувшись пополам, взвыла она. – А-а-а, а-а-а… – перешел ее крик в безудержные рыдания, сотрясая все тело.

Она захлебывалась, тонула в душивших ее слезах и выла, истерично рыдая навзрыд…

– Девушка, что у вас стряслось? – осторожно прикоснулся кто-то к ее локтю.

– А-а-а! – отдернув локоть, шарахнулась в сторону и заорала Полина от прострелившего все ее тело дикого страха.

– Да не пугайтесь вы так, – доброжелательно произнес незнакомый мужчина, сам испугавшись настолько неожиданной реакции девушки. И переспросил: – Что у вас стряслось? Что-то с Василисой Макаровной?

– Вы кто такой?! – проорала воинственно Поля.

– Сосед, – признался мужчина.

– Как вы проникли на участок?! – Ее заколотило крупной противной дрожью, одновременно от последствий истерики и сильного испуга.

– У нас с Василисой Макаровной калитка между участками, мы ее не запираем никогда. Вот услышал, что кто-то рыдает, и зашел, – ни разу не оправдываясь, а просто спокойно пояснял мужчина, четко, с расстановкой произнося каждое слово. И повторил вопрос: – Что стряслось-то у вас? Беда какая? С Василисой Макаровной?

– Бабушка в больнице! – все нападала и воевала словами Полина. – Вы сосед? – прокричала она вопрос, не нуждаясь в его ответе. – Так идите к себе и соседствуйте! И нечего подслушивать тут и подсматривать!

– Девушка, – совершенно опешил от столь неожиданного словесного отлупа мужик. – У вас, наверное, какое-то помешательство. Что вы на людей кидаетесь?

– А-а-а… – в один момент вдруг растеряв весь свой пыл, махнув рукой жестом полного отчаянья, протянула Полина и посоветовала: – Идите вы… домой через калитку.

Развернулась и обессиленно, еле переставляя ноги, заковыляла по дорожке.

– Я охреневаю… – протянул ошарашенно мужчина, провожая бредущую к дому девушку пораженным взглядом, и поинтересовался в пространство: – И что это было?

Прохор заехал домой всего на несколько минут за старым чертежом, который неожиданно понадобился в процессе разработки нового проекта. Даже машину не стал загонять в гараж, припарковав возле ворот.

А когда подходил к крыльцу, вдруг замер, остановленный раздавшимся с соседского участка каким-то диким воем, почти животным криком боли и отчаянья. Перепугался, понятно, сразу же предположив, что что-то ужасное стряслось с соседкой, замечательной старушкой Василисой Макаровной, с которой они не просто приятельствовали по-соседски, а, можно сказать, дружили.

Отреагировал Ярыгин, как любой нормальный человек на его месте: не задумываясь, рванул на помощь через калитку, ведущую на соседний участок. Выскочив, увидел молодую девушку, заходящуюся безудержными рыданиями в сотрясающей все ее стройное тело истерике.

Не задаваясь неуместным в такой момент вопросом, что это за девушка и как она здесь образовалась, Прохор поспешил к незнакомке, первым, естественным порывом стремясь как-то помочь, поддержать и по возможности успокоить.

И, ей-богу, сам испугался, когда девица дернулась и отскочила в сторону от его прикосновения как ошпаренная и посмотрела на Прохора совершенно диким, перепуганным до ужаса взглядом покрасневших и опухших от слез глаз. А потом и вовсе ошарашила, обложив и послав подальше. Правда, все же обойдясь без мата, зато направление указала вполне конкретное.

Делать нечего, поскольку было совершенно очевидно, что никакой конструктивный диалог в данный момент с дамой невозможен, Прохор, проводив незнакомку взглядом, пожал недоуменно плечами и ретировался по тому маршруту, который та ему «предложила».

Он бы, в свою очередь, тоже от души послал истеричную девицу, после чего выкинул бы из головы происшествие да и забыл, как умел отделываться раз и навсегда от ненужной информации, если б только не тот ее жуткий вопль отчаяния, схожий с воем погибающего зверя, и ненелогичный, слишком очевидный и слишком сильный испуг.

Подумав пару секунд, Прохор достал смартфон, нашел в записной книжке нужный номер и позвонил.

– А скажи мне, Марина, – спросил он после того, как ему ответили, – это что за барышня у Василисы Макаровны образовалась?

Полине было плохо.

Просто ужасно хреново. После свирепой, какой-то смертельно-зверской истерики, которая с ней случилась, буквально затопив слезами, не давая дышать, и приступа жуткой паники и ужаса, который вызвал у Поли появившийся внезапно чужой, незнакомый мужик, ее будто выключили, словно выдернули провод из розетки, подключавшей ее до этого к жизненным силам и энергии.

Она чувствовала себя разбитой, обессиленной старухой – каждое движение давалось ей с трудом, вызывая сильнейшую ломоту в мышцах, в грудине, тяжело билась в голове пульсирующая боль, а горло, казалось, кровоточило, словно содранное наждаком, так что любой вздох давался с болью и трудом. И невозможно, совершенно невозможно было найти место и позу, в которой бы она могла устроиться, замереть и в которой ничего бы не ныло, не стонало и не болело. И так и сяк крутилась, и все больно, тяжело, а ложась на спину, Полина начинала задыхаться.

Да, Ержин же вашу Попаданыч!

С трудом формируя мысль, произнося про себя все ругательства Ярослава Антоновича, которые могла упомнить в этот момент, Полина добралась до буфета в гостиной, достала из него бутылку знаменитой бабулиной настойки и взяла там же с полочки пятидесятиграммовую граненую рюмочку. Удерживая двумя непослушными, трясущимися, ослабевшими руками пузатую бутылку, налила до краев рюмки настойку и так же, взяв двумя ладонями, чуть все же подрасплескав, донесла рюмку до рта и выпила одним махом.

– Козлищам вашим всем по рогам! – сморщившись от ощущений, сопроводила Поля обжигающее прохождение наливочки по пищеводу.

И, шаркая ногами, пошкандыбала обессиленно в свою «светелку». Рухнула, не раздеваясь, на кровать, подтянула ноги к подбородку, скрючившись калачиком, простонала что-то невразумительное долгим жалобным завыванием и просто отрубилась, словно провалилась в черноту бездонную.

Полина спала, вернее сказать, пребывала то во сне, то в каком-то полубеспамятстве, двадцать часов кряду. Она не слышала, как приходила Марина, не проснулась и не почувствовала, как та ее раздевала и перекладывала под одеяло, не слышала, как она хозяйничала по дому и готовила еду.

А когда проснулась и прислушалась к ощущениям, обнаружила, что чувствует себя вроде бы вполне здоровой, даже горло прошло, только обессиленной до такой степени, что мелко дрожит все тело, испытывая два одинаково сильных желания: в туалет по-маленькому и есть. Выбралась из кровати и долго стояла под душем, пытаясь прийти в нормальное состояние.

К бабушке в больницу Полина отправилась только на следующее утро, узнавая о состоянии Василисы Макаровны от верной Марины, докладывающей ей все новости по телефону, не забывшей посетовать и попенять, что Поля совсем себя измотала, извела переживаниями и изнервничалась до такой степени, что уж и здоровье начала терять.

Тему своего физического и психического состояния Полина закрыла как можно скорей. Ни разу в жизни не впадавшая и не пережившая ни одной истерики, никогда не рыдавшая до такой степени, чтобы невозможно было ни дышать, ни остановиться, когда чувствуешь, что пропадаешь, тонешь в тех слезах и отчаянии, Полина очень сильно испугалась того, что с ней произошло. Но…

Но странным, поразительным образом ей неожиданно стало легче, словно что-то кардинально изменилось в ней, и потоком по-настоящему жгучих, болезненных слез и крика, вырвавшегося изнутри, очистились тело и душа от черной безысходности, незаметно все больше заползавшей в сознание и захватывающей его.

Ладно. Тема все равно закрыта.

На сей раз Полине разрешили посетить бабулю и даже провести с ней минут пятнадцать.

– Напереживалась ты? – спросила напрямую Василиса Макаровна, стоило Полине опуститься на стул рядом с ее койкой. – Марина доложила, что спала ты как убитая, а лицо и глаза от слез беспощадных страшно распухли.

– Да так, знаешь, бабуль, что-то нашло такое и прижало сильно, вот и прорыдалась, – честно призналась Поля.

– А это и хорошо, – похвалила бабушка. – В себе-то горе женщине держать нельзя, иначе оно ее изнутри проест и изведет. Это ж дело известное. А поплакала – и глядишь, попустит. – И спросила: – Выплакалась? Полегчало тебе?

– Полегче-то стало точно, а насчет выплакалась, не знаю, – ответила Поля и усмехнулась. – Сосед твой из «Большого» дома помешал. И напугал меня ужасно. Вдруг раз и объявился из ниоткуда.

– Прохор-то? – заулыбалась бабуля, слабенько, но светло. – Он хороший человек. Мы дружно живем и в радость соседствуем.

– Да? – смутилась Поля и призналась: – Ты не рассказывала. И почему мы ничего не знаем о вашей дружбе?

– Да вот, не доложилась, – усмехнулась бабуля, – знала, что забеспокоитесь, проверять приметесь, вызнавать, кто такой. А мне проверок ваших не надо, я и без них вижу, кто и чего стоит. Прохор Ильич мужчина достойный и человек настоящий, щедрой души.

– Прямо такой вот замечательный? – усмехнулась Полина столь положительной оценке соседа, которого толком и не разглядела, да и что она могла вообще разглядеть и понять в том состоянии.

– Да, такой вот, – строго поджала губы бабуля: верный признак недовольства.

– Ладно, бабуль, не сердись. Я твоему мнению доверяю: говоришь, хороший человек, значит, хороший, – поспешила успокоить Поля бабушку и вздохнула покаянно: – А я со страху его шуганула и обругала.

– Это нехорошо. – Василиса Макаровна сжимать губы перестала, но нахмурилась. – Он мне человек не чужой. Зря ты его обидела.

– Ты только не волнуйся, – испугалась Поля, что разволновала бабулю этим разговором, – я обязательно извинюсь. Вот прямо сегодня найду его, извинюсь и все ему объясню.

– Да уж, замирись, будь любезна.

– Обязательно. Ты только…

– Знаю, – усмехнулась Василиса Макаровна, перебив внучку, – «не волнуйся». Не буду.

Но «прямо сегодня» замириться с соседом не получилось. Сколько Полина ни выглядывала в окно и ни прислушивалась к звукам на улице, в надежде не пропустить, когда тот подъедет, но «хорошего человека» так и не дождалась – машина его не приехала, а дом до самой глубокой ночи, пока она не отправилась спать, так и стоял погруженный в темноту.

Загруженный делами, мотаясь по городу из одного конца в другой, проводя переговоры и лично показывая молодому, «накосячившему» от неопытности реставратору, как правильно «вычищать» кусок сохранившейся потолочной лепнины, Прохор никак не мог отделаться от мыслей о девушке Полине, внучке, как выяснилось, Василисы Макаровны, постоянным фоном сопровождавшей его весь день. И все стояло перед его мысленным взором ее перепуганное насмерть, заплаканное и искаженное непростыми, сильными эмоциями и чувствами лицо, невольно вынуждая размышлять и прикидывать, что могло случиться у человека настолько болезненного и даже страшного, что заставило бы его так убиваться, заходясь истеричным рыданием.

Ведь, как сказала Марина, Василиса Макаровна хоть и в тяжелом состоянии, но не в безнадежном, и врачи дают осторожно оптимистичный прогноз. Прохор даже попытался навестить старушку в больнице, но его не пустили, сказали, что она еще в реанимационной палате и посещение ее разрешено только близким родственникам по специальным пропускам. Но жива ведь, и оптимизм врачей, пусть и осторожный, это все-таки оптимизм, что ж тогда убиваться-то?

Не-е-ет, тут что-то другое. Что же у тебя случилось, девушка Полина, что ты так пугаешься и так кричишь? Все вертелся у него в голове и не отпускал этот вопрос, заставляя строить разного рода версии.

Вообще-то, конечно, по-хорошему забыть бы и выбросить из головы вчерашнее происшествие, что ему эта девушка со всеми своими истериками и тайнами – да ничто и никак, как говорится, что шла, что ехала мимо. Да еще и нахамила, когда он сунулся. И не полюбопытничать же, а кинулся на выручку, на помощь, мало ли что – раз человек так воет зверем и рыдает, наверняка с ним несчастье какое-то приключилось и помощь требуется – вот и поспешил в честном душевном порыве. А получил отлуп словесный.

А поздно вечером, когда уставший и замотанный Прохор возвращался домой, предвкушая, как постоит под душем, смывая напряжение непростого дня, выпьет рюмашечку наливочки от усталости крепкой и расслабления душевного ради… но с полдороги сдернул его звонок пригласившей на свидание Катерины.

«Свидание?» – засомневался Ярыгин, прислушиваясь к гудевшей от усталости голове, и уж было собрался отказаться, как вдруг выскочило предательски из утихомирившихся и отступивших было за делами-заботами навязчивых воспоминаний перепуганное лицо соседской внучки.

И, чертыхнувшись про себя, Прохор решил: а поеду, надо переключиться, да и Катерина…

Она не была даже его любовницей, то есть, разумеется, была, раз они, пусть и изредка, но все же занимались сексом, и, надо сказать, весьма и весьма неплохим сексом. Но в классической, так сказать, формальной любовной связи они не состояли. Пару лет назад познакомились на открытии одной выставки народного творчества, перекинулись заинтересованными взглядами, каждый подумав про себя: было бы неплохо познакомиться, так сказать, поближе, потеснее, да и только. А месяца через два пересеклись на полуофициальной, неформальной встрече потенциальных инвесторов: Прохор – как один из представителей местного целевого бизнеса, Катерина – сопровождая некого чина из администрации, оказавшегося ее начальником.

Обменялись комплиментами, представившись друг другу, поболтали, и она, тщательно конспирируясь, незаметно сунула Прохору записку, на которой указала адрес и время встречи.