Это был загородный коттедж в одном из элитных поселков, стоящий как бы особняком от общей массы домов, имевший большой участок и два въезда для машин – парадный и задний, куда могли приезжать те, кто не хотел афишировать свое посещение поселка и хозяев. Хороший такой коттеджик, Прохор знал архитектора, который его проектировал и строил, и, понятное дело, отлично был осведомлен и о заказчике, которым являлась совсем не Катерина, а некий отставной генерал довольно преклонного возраста и не из самой простой структуры.

Прохор напрягся, быстро сопоставив все эти факты, но выяснилось, что Катерина приходится тому генералу в каком-то смысле родственницей, являясь дочерью его второй жены, то есть падчерицей. Вникать в ее родственные отношения Ярыгину было без интереса, да и ни к чему, основной момент, напрягший его, разрешился, позволив расслабиться и мысленно выдохнуть, порадовавшись, что дама пригласила его не в свое семейное «гнездо», где живут ее муж и дети.

А чуть позже, после первого бурного «захода», закончившегося достойным оргазмом их обоих, в расслабленной беседе он узнал, что Катерина человек бессемейный и мужа и детей не имеет вовсе. Зато вот уж несколько лет как является практически официальной любовницей своего начальника. Мужик тот неплохой, щедрый и умеет заботиться о своих людях и своей команде, только хронически женат по достойному расчету на дочери кого-то там, когда-то бывшего кем-то там «наверху», но вышедшего в тираж и даже угодившего в опалу. В общем-то, в мужья Катерине тот начальник ни за каким «надом» не дался, да и с сексом у него большие проблемы. Но на своем уровне властью он обладает вполне серьезной, как реальной, так и сокрытой, неявной, а Катерина устраивает его в качестве любовницы и доверенного человека, и на ее «шалости» на стороне он смотрит снисходительно, типа не замечая, но требует от нее жесткой конспирации в амурных левых делах.

Вот они и конспирировались, изредка встречаясь. То есть ни два ни полтора, как говорится, – сексуальные партнеры, но любовниками в классическом понимании не являющиеся.

Как-то так. Одна из глав мужской жизни.

Хорошо, что поехал – пообщался с интересным человеком, скинул напряжение и… в общем, хорошо.

Утром заехал домой побриться, переодеться да еще одну чашку кофе выпить. Катерина кофе варила крепкий, такой прям э-эх, продирающий и мозги, и желудок, и всегда сама, никакой кофемашины. А Прохор любил крепкий, но разбавленный подогретыми, взбитыми до пенки сливками, совсем немного присыпанными сверху корицей, да большую кружку, и потягивать мелкими глотками, немного обжигаясь, – короткий момент маленького утреннего наслаждения и спокойствия.

Вот он и потягивал, стоя у окна второго этажа, как частенько делал по утрам, рассматривая соседские участки и переводя взгляд дальше, поверх крыш, в просвет между домами на панораму, открывающуюся с этого места куском реки и далеким берегом на той стороне.

Заметил движение на участке Василисы Макаровны, и сразу же всплыли-воспряли все его вчерашние воспоминания и размышления о девушке Полине. А вот, кстати, и она сама – распахнула ворота, села в машину и выезжает с участка.

«М-да», – вздохнул отчего-то с налетом непонятной грусти Ярыгин. Ладно, взбодрил он себя деловитым посылом, кофе попил, на девушку посмотрел, пора и за работу.

Вечером полил дождь. Сильный. Не то чтобы ливень, но поливало конкретно, да еще и с мощными порывами ветра, всю «прелесть» которых ощутил на себе Прохор, вынужденно выскочив из машины, чтобы дернуть заевшую створку автоматических ворот. С ними такое случалось, если попадали в определенный воздушный поток, который из-за парусности материала выкручивал створку одновременно в противоположные стороны.

Когда Прохор проектировал этот дом и в числе прочего гараж с автоматическими воротами, о такой своеобразной «розе ветров» в этом месте и создаваемом ею «тоннельном» эффекте не знал, не имелось таких данных ни в одной из документаций, даже в старинных геологических и природно-метеорологических справочниках. Да и, к слову сказать, в далекие времена никто не ставил противоугонные автоматические ворота на гаражи, сараи и конюшни, так что и учитывать было нечего.

Ворота смонтировали и поставили по всем правилам, с соблюдением рекомендуемой техники безопасности, но когда случался ветер, определенным образом закручивавший воздушные потоки, с воротами случался такой вот затык. Всякий раз, поругиваясь незлобливо, Ярыгин напоминал себе, что по-хорошему надо бы переделать: взять другой материал или вообще поменять конструкцию самих ворот, но стоило ветру утихнуть, и он благополучно забывал о своем хозяйском порыве, плотно занятый гораздо более актуальными и насущными делами, чем какие-то ворота. А поскольку такие ветровые завихрения случались довольно редко, то и особой необходимости в смене ворот не имелось.

Так что все, как и положено по жизненному жанру: «сапожник без сапог», архитектор с воротами, которые периодически кривятся и гремят, как пустая жестянка.

Вот и сейчас, когда на него обрушился водный поток, усиленный неслабым порывом ветра, Ярыгин, дав себе мысленно не самую лестную оценку как архитектору и хозяину, в очередной раз пообещался исправить глючившие ворота и, дернув-сдвинув створку, уж было шагнул обратно к машине, когда его громко окликнули:

– Подождите, Прохор Ильич!

Повернувшись на голос, он увидел ту самую соседскую внучку. Держа в одной руке зонтик, не очень-то и спасавший от дождя при сильных порывах ветра, в другой большой пакет, видимо с продуктами, с небольшой дамской сумочкой, ремешком перекинутой наискось через плечо, которая при каждом шаге похлопывала ее по бедру, девушка торопливо-деловито спешила к нему.

– Подождите! – снова повторила она, подбежав к Ярыгину, и, переведя дыхание, заторопилась с объяснениями: – Меня зовут Полина, я внучка Василисы Макаровны. В прошлый раз у нас с вами получилась какая-то неконструктивная форма общения по моей вине. И я бы хотела извиниться. Вообще-то я не имею обыкновения хамить и срываться на незнакомцах… – Она замолчала на секунду, что-то про себя сообразив, и добавила: – Впрочем, на знакомцах тоже. Просто понимаете… – опять сделав небольшую паузу, продолжила она, – все так навалилось, беды и неприятности одна за другой… – И, замолчав, вдруг улыбнулась какой-то беззащитной, трепетной улыбкой.

Было совершенно очевидно, что она сильно нервничает оттого, что ей приходится извиняться, к тому же понятно, что никуда не делись и не испарились все те проблемы и неприятности, из-за которых она так отчаянно рыдала в крик. Наверное, поэтому, сосредоточившись на произносимой извинительной речи, волнуясь, она не замечала, как в поддержку своим словам безотчетно размахивала рукой, в которой держала зонт. И от каждого ее широкого жеста и взмаха во все стороны летят целые фонтаны брызг, а поддаваемые ветром дождевые потоки, игнорируя ставший совершенно бесполезным зонт, не способный уже никого защитить и укрыть от разбушевавшейся стихии, заливают ее с головы до ног, отчего невозможно было понять, текут ли по щекам девушки слезы, или просто дождевые ручейки воды с неба скатываются по ее лицу и дрожат на этой ее робкой улыбке.

Внезапно, без всякого предупреждения или предчувствия какого, Прохора прострелило поразительным, мощным чувством-ощущением-открытием – и он увидел ее всю, словно охватывая, запечатлевая в сознании одним ясным, наверное, тем самым истинным взором. Эти ее немного испуганные, широко распахнутые светло-зеленые глаза, изогнутые бровки и чуть припухшие губы, разметавшиеся по плечам мокрые пряди волос и точеную фигурку в облепившей ее мокрой одежде – и то необъяснимое и невидимое, что излучала она, то трепетное и чуткое, что почувствовал он.

Словно созданное не человеком творение – великая ожившая музыка архитектуры и размытая, призрачная от дождя картина…

«Не …! – мысленно жестко одернул себя Ярыгин и повторил с большим сомнением, еле удержавшись, чтобы не дернуть головой, усиливая эффект отрицания: – Да ну, не … ты что, Прохор Ильич! Куда тебя потащило-то? Совсем, что ли, сбрендил?»

Остановившееся краткое мгновение произошедшего с ним инсайт-озарения – поразительного, необыкновенного тонкого чувствования, как прикосновения к некой непостижимой истине, открытию и приобщению к высшему вдохновению, – отпустило и отступило, словно схлынувшая волна, оставив после себя лишь досаду на краткосрочность прекрасного момента и печаль от осознания невозможности его повторения.

– Вот что, Полина, – остановил Прохор продолжавшую что-то говорить девушку, – идемте-ка в дом.

– Ку-уда? – запнувшись от растерянности, сбитая с мысли, которую формулировала в этот момент, переспросила девушка.

– В дом, – старательно произнося слова, объяснил Ярыгин, – вы совершенно промокли. Вам надо срочно выпить чего-нибудь горячего и согреться. – И, подхватив ее под локоток, провел в гараж через распахнувшиеся полностью после дерганья ворота, а там распорядился: – Подождите минутку, я только машину загоню.

Видимо, сомневаясь и не решив до конца, надо ли ей отправляться в неожиданные гости, девушка настороженно следила, как сосед сел за руль, заехал в гараж и быстро вышел из машины.

– Идемте, – позвал он Полину, нажав на пульте кнопку закрытия ворот.

– Да мне тут до дома… – указала Полина кивком головы в сторону своего участка с явным сомнением в голосе. – И все равно я уже промокла, – отметила она очевидный факт.

– У меня быстрей будет, – уверил Ярый и усмехнулся: – К тому же, если я правильно понял, вы хотели извиниться.

– Так я вроде бы уже… – неуверенно напомнила Полина.

– Я не слушал, – отмахнулся Прохор.

Забрал у растерянной девушки и сложил бесполезный зонт, взял тяжелый пакет с продуктами из ее руки, подхватил под локоть и увлек за собой к двери, ведущей из гаража в дом.

– Как это не слушали? – взбодрилась легким возмущением она.

– Дождь, ветер, шум, я не очень понял, что вы там говорили, – посмеиваясь, пояснил Ярыгин.

И пока девушка обдумывала, как реагировать и что ответить, он уже привел ее в свою большую, стильную кухню, посреди которой и оставил.

– Минутку, я сейчас, – пообещал, поспешив в ванную комнату.

Вернулся с большим махровым полотенцем и протянул Полине:

– Вот, вытирайтесь. Может, горячий душ, а я одолжу вам свой старый спортивный костюм, чтобы переодеться?

– Нет, благодарю, – отказалась Поля, вытирая лицо и просушивая полотенцем волосы.

– Тогда я принесу вам теплый халат и носки.

– Не беспокойтесь, Прохор Ильич, – попыталась возражать Полина, – действительно, мне проще домой добежать.

– Я еще не выслушал ваших извинений, – напомнил, усмехнувшись, Ярыгин и выдвинул шутливое предположение: – Могу ведь и не извинить, знаете ли, а так и ходить осерчавшим.

– Ладно, несите, – сдалась Полина.

Стянув с себя безнадежно промокшие джинсы и футболку, она закуталась в тяжелый мужской махровый халат и только в этот момент поняла, что промокла насквозь, аж до нижнего белья, и на самом деле жутко замерзла. А когда, сбросив хлюпавшие от воды кроссовки, натянула на закоченевшие ступни теплые носки грубой ручной вязки, то почувствовала что-то близкое к блаженству и ощутила, как отпускает неосознанное внутреннее напряжение, все это время державшее ее, словно сжатый кулак. Прав оказался этот Прохор Ильич, надо было срочно согреться и расслабиться! Полина вздохнула облегченно, вышла из ванной комнаты и направилась в кухню, где колдовал над завариванием чая успевший переодеться во все сухое сосед.

– Пахнет чудесно, – оценила она, вдохнув расплывавшийся по кухне аромат от заваренного явно не чая, а какого-то напитка.

– Мне тоже нравится, – кивнул Прохор, закрывая крышкой-поршнем стеклянный чайник, и пояснил: – Это специальный сбор против простуды, мне друзья с Алтая привозят. – И пригласил Полину, указывая на большой обеденный стол со столешницей, сделанной из цельной доски-распила некогда могучего какого-то дерева. – Присаживайтесь, где вам больше нравится.

– Мне нравится здесь. – Благодарно улыбнувшись одними уголками губ, Полина устроилась за столом напротив хлопотавшего у плиты хозяина. И погладила уважительно столешницу. – Жаль такого величественного исполина, – поделилась она эмоциями.

– Он закончил свою жизнь задолго до того, как его нашли и распилили, дав возможность воплотиться в мебель, – пояснил, усаживаясь напротив гостьи, Прохор. – Сбору надо бы настояться, но я налью вам на пару глотков, чтобы сразу согреться, а через несколько минут можно будет насладиться его раскрывшимся полностью букетом.

Он плеснул Полине в большую фарфоровую чашку немного напитка и расширил свое предложение:

– Можно добавить наливочки, сделанной, между прочим, по рецепту вашей бабушки, так сказать, в профилактических целях, для сугреву.

– Пожалуй, откажусь, – улыбнулась ему Поля.

– Ну как знаете, – не стал настаивать он. Плеснув из чайника и себе, сделал осторожный глоток, отставил чашку и спросил, усмехнувшись: – Так что там с извинениями?

– А что с ними? – усмехнулась в ответ девушка, принимая эту игру. – Я их принесла. – И уточнила: – Вполне искренне и добросовестно.

– Как самочувствие Василисы Макаровны? – поинтересовался сосед и поделился: – Меня не пустили ее проведать, сказали, только близким родственникам можно. Все настолько плохо?

– Состояние тяжелое, непростое, но стабильное. И совсем понемногу, но уже начало что-то улучшаться, – рассказала ему Поля. – Так что держим пальцы скрещенными и надеемся.

– Надеемся, – кивнул, соглашаясь, Прохор, и улыбнулся. – Мы с Василисой Макаровной друзья хорошие. Чтим, уважаем друг друга, в гости ходим. Правда, все больше я к ней за советом, рецептом каким или просто поговорить. Ваша бабушка не любительница «по гостям шастать», как она выражается.

– Точно, – усмехнулась Поля. – «Пирогами, щами, мольбой да добрями дом облюбован и привечен. Чужими кормами на сватинах да поминах угощаемся». Этот старинный приговор она раньше часто повторяла, еще от прабабушки ей наука передана. – И засмеялась легко: – Она еще и вас научит дом-хозяйство вести «по уставу да с усердием». Вы ведь недавно здесь поселились? Мое семейство с вами незнакомо, а бабулю мы часто навещаем.

– Да, я переехал в дом всего три месяца назад, хотя строительство и дизайн полгода как полностью закончил. Но с Василисой Макаровной познакомился еще тогда, когда дом только проектировал.

– Сами проектировали? – удивилась необычному обстоятельству Полина.

– Я так понимаю, бабушка вам про меня ничего не рассказывала? – со смешком заметил Ярыгин.

– Нет, ничего никому про вас не говорила, – подтвердила его вывод Поля. – Уж и не знаю почему.

– Этот участок со старым домом я купил у наследников тех старичков, что здесь жили еще лет пять назад. Приобрел на будущее, да все время руки не доходили заняться им вплотную. А два года назад решил, что пора. Предполагал что-нибудь придумать и как-то встроить в проект старый дом, да ничего из затеи не вышло, совсем тот обветшал. И когда начали демонтаж избушки, тогда с вашей бабушкой и познакомились на почве обсуждения, что я намерен возводить на участке, и сразу сдружились. Она у вас замечательная. Люблю таких стариков и уважаю – умных, с крепким народным юмором и мудростью и какой-то особой жизненной стойкостью.

– Да, она у нас такая! – Улыбка Полины словно осветила ее изнутри.

– Да, – подтвердил Ярыгин. – А когда я сделал проект нового дома и показал Василисе Макаровне, объяснил, что и как там будет, она дала мне несколько дельных хозяйских советов, которые, кстати, я учел в проекте.

– И воплощали свой проект, возводили дом больше года. А мы называли его между собой «Большим домом».

– Знаю, мне Василиса Макаровна рассказывала. И о том, как вы обсуждали между собой, что получится, и строили предположения, кто может быть хозяином этого домищи, – рассмеялся Прохор.

– Ну бабуля! – возмутилась Полина, – Ничего себе она нас развела.

– Наверное, не хотела рассказывать, а готовила сюрприз. Спрашивала меня, можно ли родных на экскурсию будет привести. – И Прохор, резко вдруг перестав улыбаться, со всей серьезностью спросил: – Что с вами случилось, Полина?

Захваченная врасплох его вопросом, сбитая с легкой непринужденности разговора, Полина посмотрела на него долгим изучающим взглядом, решая что-то про себя. Прохор уж было подумал, что она не ответит прямо, отделается какой-нибудь отговоркой или шуткой. Но девушка вздохнула, обхватила чашку ладошками, будто спасительную и поддерживающую опору, посмотрела в глубь ее, помолчала, задумавшись, и начала говорить:

– Если честно, я и сама толком не понимаю, что со мной произошло. Я никогда в жизни не истерила и никогда так безысходно не рыдала, и уж тем более не кричала, словно животное. Просто накопилось много боли и страха и переполнило, видимо…

И, непонятно отчего, почему и вообще с какого перепуга, она вдруг принялась рассказывать этому совершенно неизвестному ей мужчине:

– У нас в семье случилась беда: похитили мою невестку, жену брата. Настенька, она очень светлый, настолько позитивный, удивительной доброты человечек, наша всеобщая любимица. Для всех эта дикая история стала настоящим кошмаром и каким-то затянувшимся бредом. Кстати, бабуля попала в больницу, потому что узнала об этом происшествии. Мы ее ограждали, долго не сообщали, но такое не утаишь, вот и… Недавно нам стало известно, что Настя жива, правда, ее так и не нашли, но все же какая-то да надежда.

– Это странно, – осторожно, чтобы не спугнуть ее доверительной откровенности, заметил Прохор, разливая по чашкам уже настоявшийся напиток. – Кому могло понадобиться ее похищать?

– Я не могу об этом говорить, Прохор Ильич, – спохватилась Полина. – Нам запретили обсуждать дело Насти в интересах следствия.

– Понятно, – кивнул он.

– Ну вот, – продолжила свои признания-объяснения Полина, тягостно вздохнув, – а потом случилась эта военная операция на Украине, и жизнь начала разваливаться, как кукольный домик от щелчка пальцев. Сначала поуезжали за границу многие мои знакомые, люди, с которыми я сотрудничала долгие годы, специалисты и, скажем так, артхаусный бомонд. Ну это-то бог с ними, правда, сразу же начали разрываться налаженные годами связи и договоренности. Но друзья и подруги стали пересылать мне в чате какие-то жуткие видеоролики и посты про войну и ужасных русских и спрашивать, когда и куда я уезжаю. А узнав, что я не собираюсь никуда уезжать, принялись буквально хейтить, называя кровожадной сукой, которая тащится от войны, и… даже вспоминать не собираюсь. Потом моя самая близкая подруга разругалась со мной вдрызг, обозвав все теми же эпитетами, когда узнала, что я не осуждаю военные действия России и президента и уезжать не планирую.

Вспомнив тот разговор в кафе, Полина разволновалась и, стараясь немного успокоиться, сделала несколько глотков чая.

– Знаете, мы ведь дружили со школы. – Она посмотрела на Прохора, стараясь объяснить, что чувствует, не только ему, но и себе самой. – Были закадычными подругами, понятно, что жизнь-работа и дела нас немного развели, но мне казалось, что я знаю ее ну почти как себя саму. У нас никогда не возникало разногласий и непонимания, во многом наши вкусы и взгляды на жизнь совпадали, и тут вдруг такое. Она негодовала, отчитывала меня, не слушая никаких аргументов и доводов, и пылала непримиримостью какой-то.

Полина снова отхлебнула и чуть поморщилась: сделала слишком большой глоток все еще очень горячего напитка.

– А потом… – продолжила она и тут же запнулась. – У меня был жених, он занимает довольно высокий пост в одном русско-европейском холдинге, мы собирались пожениться, но он тоже уехал, как и многие бежавшие из страны. Звал меня с собой, а когда я отказалась, разорвал наши отношения. Выяснилось, что я его практически не знала и неверно оценивала как личность, приписывая черты характера, коими он не обладал. И его отречение от всего, что нас связывало, вот так просто и незатейливо: не хочешь ехать, ну тогда прощай… это было… – Поля посмотрела на Прохора и призналась: – Больно было. Все это: и обливание меня помоями в сети людьми, которых я считала по-настоящему друзьями, и подруга, которая смотрела на меня с презрением, почти с ненавистью. И я не понимала, да и сейчас не понимаю, откуда, почему такая ненависть, такое осуждение и агрессия. Ну считаете вы, что вам надо бежать из страны, так и бегите! Но почему те, кто остается, в силу ли своих убеждений, не имея таковых вообще или в силу каких-то житейских обстоятельств, почему для вас все они становятся врагами, идиотами, «вонючей Рашкой» и «клятыми коммуняками», как написал про меня один деятель культуры. А я ничего вообще про коммунизм не знаю, я никогда не интересовалась и не изучала эту идеологию. Да и Александр, и это его… – Полина не смогла договорить, чувствуя, как комом в горле перекрыло дыхание.

– Ну да, такое всегда больно, поскольку розовые очки имеют нехорошее свойство разбиваться стеклами вовнутрь, – вроде как поддержал и посочувствовал девушке Ярыгин.

Застыв лицом, она посмотрела на него в упор, не мигая, непонятным, задумчивым взглядом, под которым Прохор тут же почувствовал себя идиотом.

«Вот ведь… едреный корень!» – разозлился влет на себя Ярыгин. Не мог как-то помягче, что ли? Психолог из него, конечно, еще тот, «тонкий специалист», чтобы девушек в трудных жизненных ситуациях успокаивать, прямо сказать, как из сантехника визажист.

– Я в том смысле… – предпринял Прохор попытку исправить положение, но, посмотрев на внимательно наблюдавшую за ним девушку, искренне признался: – Слушайте, Полин, я не знаю, как поделикатней и мягче это обозначить. Признаться честно, психолог из меня так себе, не очень, зато я представляю, что испытываешь, когда жестоко разочаровываешься и обманываешься в людях.

– Вас предавали? – спросила Полина.

– Да всякое бывало, – пожал он неопределенно плечами. – И предавали тоже. Человек разумный, деятельный, ищущий свое место в жизни и ее смыслы, неизбежно обречен проходить через жесткие отрезвления, предательства и душевную боль. Поскольку обязательно будет восхищаться кем-то и плодить иллюзии, а после жестко разочаровываться. И это нормально и даже полезно иногда, на таких вот жизненных уроках и учишься разбираться в людях.

– А вы, однако, философ, – улыбнулась Полина, явно оттаяв.

– Нет, – покрутил он отрицательно головой. – Просто давно живу. – И поспешил переключить фокус их разговора с себя на нее: – Но знаете, Полина, вы не похожи на девушку, которая будет страшно убиваться и истерить только лишь оттого, что обманулась в подруге, в друзьях и деловых партнерах и рассталась с женихом, пусть даже предавшим и оказавшимся не тем человеком, каким вы его себе представляли. Да, неприятно и обидно, да, тяжелое разочарование, но не горе же страшное.

– Нет, не горе, – кивнула Полина. – Наша беда по сей день остается с нами: где Настенька, что с ней, мы так и не знаем. Но вы правы: расставание с Александром, разрыв с подругой и многими моими знакомыми и друзьями – это очень неприятные истории, сильно на меня повлиявшие. Но они лишь сопутствовали настоящим бедам. На следующий день после расставания с Александром меня уволили с работы. Правда, надо признать, дали очень хорошее выходное пособие… и все же уволили.

– А кем вы работали? – уточнил Прохор.

– Я искусствовед. Окончила Суриковскую академию. Специализировалась по классическому реализму. Несколько лет назад меня пригласили работать в «Центр современного актуального искусства», где я служила в Галерее.

– Это тот, что финансировался американским фондом каким-то? – припомнил Ярыгин.

– Да, Фондом развития современного искусства, – подтвердила Полина.

– Я о нем слышал и даже как-то посетил одну выставку в вашей Галерее. Ничего удивительного, что он закрылся, этого следовало ожидать, – заметил Прохор.

– Конечно, ничего удивительного, – согласилась Полина, – и вы правы, было вполне ожидаемо. Только вроде бы все НКО, всяческие холдинги западные и фирмы позакрывались и прекратили свою работу еще в марте. А «Центр» все продолжал вести выставочный процесс, вот и казалось, что, может, его и не закроют.

– Но закрыли, – продолжил ее мысль Прохор. – А вас что ж, не позвали с собой в Европу или Америку?

– Почему же, позвали, – усмехнулась Поля.

– А вы отказались от такой перспективы? – приподнял он вопросительно брови.

– Я же не могу уехать, – удивленная его непониманием, посмотрела на него Полина. – Я ведь даже с женихом ехать отказалась.

– Из-за невестки, я понял, – кивнул он.

– Конечно, – подтвердила Полина и продолжила рассказ: – Очень тяжело заболел Василий, мой брат. Страшно заболел. Мы ужасно за него испугались. Он никак не шел на поправку, на него даже смотреть было жутко… А еще Саввушка, мой племянник, ему всего пять лет, он и так-то был напуган происшествием с мамой сверх всякой меры, а тут ему совсем плохо стало. Он у меня с рук не слезал, не отпускал совсем, под дверью туалета стоял и ждал, когда я выйду, спал, только если я находилась рядом… Боялся, что и мы с бабушкой тоже его бросим. У мамы начались трудности в бизнесе, она держит два небольших магазина одежды и долгие годы торговала одной известной европейской маркой средней ценовой категории. Понятное дело, что ее партнеры разорвали все договоренности в одностороннем порядке. Но тут нам сообщили, что нашелся свидетель, который совсем недавно видел Настеньку живой. Пусть не свободной, но живой и здоровой. И Вася сразу пошел на поправку. Тут и мама, съездив в командировку, нашла новых поставщиков. И как-то надежда появилась, и вроде полегчало, и Саввушкино состояние улучшилось…

Она судорожно вздохнула, задержала дыхание и медленно выдохнула.

– А тут бабуля случайно узнает о Насте и попадает в больницу. – И призналась, резко покрутив головой, пытаясь остановить, внезапно подступившие слезы: – Я так испугалась за нее. Так испугалась!

Полина опять выдохнула, справившись с эмоциями, отпила чаю, отвела взгляд, чтобы не смотреть на мужчину, внимательно слушавшего ее.

– Никогда не страдала тревожной мнительностью. И «всепропальщица» из меня никудышняя, всегда предпочитала справляться с проблемой, чем паниковать и жаловаться, а пугаться уж после. Но оказалось, я жестоко переоценила себя, свою жизнестойкость и способность справляться с трудностями. Видимо, потому, что все мои прежние трудности были такой хреновиной соленой, как говорит один замечательный человек, что теперь могут вызывать у меня лишь ироничный смешок. А стоило свалиться настоящей беде и более серьезным испытаниям, как я ударилась в панику и истерику… И вот простой сорняк, ободравший мне ладонь, послужил триггером к выплеску всех эмоций и накопившихся страхов.

Она снова посмотрела на соседа.

– Такой жесткий экспириенс вышел, Прохор Ильич. Какой-то адский движ, как говорит мой братец, – усмехнулась она с горечью и всего на мгновение, словно приоткрывшись, бросила на него какой-то растерянно-беззащитный взгляд. Но, тяжело выдохнув, попросила уже решительным, почти деловым тоном: – И давайте мы больше не будем обсуждать трудности и проблемы мои и моей семьи, Прохор Ильич. Я и так непонятно почему излишне разоткровенничалась. Примем за версию, что таким образом я пытаюсь оправдать свое агрессивное и чересчур экспрессивное обращение к вам и желание за него извиниться.

И, торопливо допив оставшийся в ее чашке чай, Полина поднялась из-за стола, объявив о своих намерениях:

– Я, пожалуй, пойду домой.

Посмотрев на нее немного удивленным, изучающим взглядом пару мгновений, Прохор поднялся, уведомив:

– Я вас провожу.

– Можно я не стану переодеваться, а верну вам халат позже? – попросила Полина.

– Разумеется, – кивнул он. – А еще я дам вам дождевик и резиновые калоши.

Через ту самую калитку между участками Ярыгин проводил девушку до самого дома, за весь этот короткий путь, не обменявшись с ней ни единым словом. Лишь войдя под козырек над крыльцом, перед тем как проститься, забирая у него пакет с продуктами и пакет со своими мокрыми вещами, Полина дежурно поблагодарила уставшим, потухшим голосом.

– Спасибо за чай и вообще за заботу, – улыбнулась она дежурно-тускло. – А халат я постираю и верну вам в ближайшее время.

– Можете не торопиться, у меня есть еще, – уверил ее сосед с усмешкой.

– До свидания, Прохор Ильич, – не приняла легкости его тона девушка, поспешив распрощаться.

– Да свидания, Полина, – ответил он коротко.

Развернулся и шагнул с крыльца под дождь.

Не спалось Ярыгину никак, все думал-размышлял о девушке Полине, вот не давала она ему покоя, хоть ты что ни делай. Вспомнил о внезапно случившемся с ним коротком приступе не то просветления, не то приобщения к чему-то недоступному в будничной житейской размеренности, к некому высокому чувствованию, которое может посетить человека лишь в краткие мгновения высшего духовного переживания, когда он соприкасается с настоящим искусством, например с великой музыкой или созерцанием картины гениального художника.

Впрочем, охватившее Ярыгина состояние было наполнено не одними лишь высокими чувствами, было в нем, честно сказать, и физическое влечение, и нечто похожее на странное узнавание.

Хотя ерунда все это – просто минутное вдохновение, посетившее человека, не чуждого творчеству и умеющего ценить воплощение фантазий на холсте, в ватмане, в камне и дереве, в ярких красках и прозрачных полутонах, – как получилось в тот момент, когда дождь размыл четкие очертания лица и фигуры девушки, словно окутал прозрачным покровом тайны…

Он смотрел вдаль, на обрывающиеся у кромки реки огоньки светящихся фонарей, на сереющую водную гладь в размытых полусумерках белой ночи, и размышлял над тем, что она ему рассказала.

Надо иметь определенную смелость, чтобы поделиться с незнакомым человеком своими переживаниями. Хотя, как раз таки переживаниями она и не делилась – просто перечислила цепь неприятностей и бед, обрушившихся на ее семью, лишь слегка упомянув о своих чувствах. А как только поняла, что слишком разоткровенничалась, заметно напряглась, стушевалась и сразу захлопнулась.

Интересная девушка. Интересная. Правда, наговаривает на себя зачем-то, признаваясь в слабости характера. Понятно, что у каждого человека есть свой предел моральных и душевных сил, но что-то подсказывало Ярыгину, что у этой девушки потенциал оных куда как побольше, чем у многих ее ровесниц и чем думается ей самой. Закваска у нее иная, и это чувствуется при всей ее физической и женской хрупкости и какой-то даже утонченности.

Как всякий творческий человек, Прохор, как говорится, примерил на себя те обстоятельства, в которых оказались Полина и ее родные, признавая, что уж очень фиговая получается ситуация. Не полное горе-беда и ужас кромешный со смертями и разрушениями, как у многих людей на Донбассе прямо сейчас, в это самое время, но тоже далеко не рахат-лукум – хреновые, прямо скажем, дела.

И отчего-то вдруг так ясно и четко, как вспышка, озарившая воспоминания, встало перед Прохором выражение ее лица в тот момент, когда она спросила, глядя на него в упор своими ярко-зелеными глазами: «Вас предавали?»

Предавали ли его? Ну а как без этого, хотя…

Судьба оградила Прохора Ярыгина от настоящих, тяжелых потрясений, бед и несчастий. Впрочем, он бы не зарекался, предпочитая не рассуждать и не задумываться о каком-то там везении и удаче. Ну его, понимаешь, на фиг – жизнь штука длинная, непредсказуемая, еще накличешь на свою голову пустым бахвальством, не дай бог. Не те это сферы необъяснимого, о которых стоит рассуждать в простоте житейской суеты.

Отец Прохора, Илья Борисович Ярыгин, родился и вырос в Питере, то есть в тогдашнем Ленинграде, и выбрал для себя стезю военного архитектора-строителя, на которого и выучился, и пошел служить в инженерные войска. Мама, Арина Андреевна, родилась в этом прекрасном, великом городе, окончила с отличием медучилище и стала фельдшером. С Ильей Борисовичем она познакомилась во время экскурсионной поездки в Ленинград, которой наградили лучших студентов училища. И через неделю после их знакомства, там же, в Ленинграде, они и поженились.

К тому моменту когда отец окончил военное училище и получил назначение в Казахстан, мама уже была беременна Андреем. Вот они считай что втроем и поехали в дикие степи на первое место службы Ильи Борисовича.

Мама часто рассказывала сыновьям, как они там жили: в степи, на границе с полупустыней, сначала в палатках, потом во временном бараке – жара страшная, пекло маревом дрожит, и ровная, как стол, степь во все стороны, куда ни посмотри. Вода привозная, песком на зубах скрипела, да и ту приходилось жестко экономить. Да все привозное – продукты, промышленные товары, дрова и уголь для печек. Ночью температура падала градусов на двадцать, а то и больше. Зимой морозы, ветра – жуть.

Прохор всякий раз поражался до изумления, когда слушал мамины воспоминания о первых годах их с отцом совместной жизни-службы. Представляя себя в подобных обстоятельствах и, скажем, свою молодую жену, диву давался, как она вообще умудрялась жить-хозяйствовать с грудным малышом на руках, при этом еще и работать по специальности и не терять оптимизма и юмора, более того – находить в той жизни много хорошего и радостного.

– Да молодые были, – посмеивалась мама, когда он делился своим удивлением такой ее жизнестойкости. – Любили друг друга, поддерживали во всем да и к жизни легче относились. Ну и мы же не одни такие были, там всем было трудно, но мы старались друг другу помогать, приходили на выручку. Мы другие были, не такие изнеженные, как ваше поколение, и дружить умели по-настоящему, и к жизни по-иному относились. Для нас любовь, дружба и долг, ради которых можно перетерпеть всякие трудности, были не просто словами и пустыми понятиями, а действительно много значили, больше, чем для современной молодежи, а материальное – гораздо меньше.

Вот с такого жесткого испытания и началась кочевая жизнь их семейства. Через три года родился у четы Ярыгиных младший сын Прохор.

Настоящими друзьями детства Прохор не обзавелся по одной простой и вполне понятной причине: постоянная смена места временного проживания, садиков и школ не располагала и не способствовала зарождению и укреплению дружеских уз. По всей стране помотало-покидало их семейство по гарнизонам, и частенько приезжали они и попадали не на готовое, обустроенное и насиженное место, а, что называется, в голое поле. Это же инженерные войска, они идут впереди воинских подразделений и частей и строят инфраструктуру там, где ничего нет. Вот они и строили. И не только в России, но и за ее пределами пришлось послужить Илье Борисовичу, а с ним и его семье.

Старший брат Андрей пошел по отцовским и дедовским стопам, став военным, только не строителем, а вертолетчиком, обнаружив в себе тягу, талант и призвание к полетам и этому роду войск, что ни для кого в семье не стало удивлением. В каждом новом гарнизоне Андрюха проводил все свое свободное время в ангарах у вертолетчиков, с благоговением относясь к боевым и транспортным винтокрылым машинам. Отличным летчиком стал, асом, дослужился до подполковника и летает по сей день, уже в качестве командира звена. А где летает – есть государственная тайна.

А вот Прохор хоть и поддержал династию, да только не по военной линии, как отец и дед Ярыгины, – принял решение стать гражданским архитектором.

Как-то хватило ему гарнизонной «романтики» за все его детство-отрочество с перебором, особенно учитывая, что бо́льшая часть отцовской службы и подросткового возраста Прохора пришлись на самое непростое и разрушительное для армии время – на девяностые годы. Жили впроголодь, зарплаты задерживали и у отца, и у мамы, а когда выплачивали, то настолько унизительные копейки… Разваливалось и разворовывалось все в армии, и с самой армией непотребство творилось, такое отцы-командиры вытворяли, что отбило у Прохора всякое желание находиться в этой структуре.

Отец решение сына хоть и болезненно, но принял и согласился с его жизненным выбором, только настоял, чтобы Прохор, прежде чем идти в профессию и поступать в институт, отслужил сначала в армии. А Прохор и не возражал – в армии ему все привычно, все знакомо, считай, дом родной.

Понимая, что сын собирается в архитектурный институт и ему нужна профильная практика и начальные знания, Илья Борисович договорился в военкомате, чтобы Прохора направили именно в инженерные войска.

Его и направили. Привет, стройбат! Там Ярыгин-младший и отслужил все положенные по закону и боевому уставу два года, пройдя нормальную такую мужскую школу жизни и выживания.

А после демобилизации поступил в Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный институт и поселился у бабушки с дедом Ярыгиных, к их несказанной радости.

Ни на чьей шее не сидел, сразу же устроившись подрабатывать на стройку. Первый-то год очень тяжело получалось совмещать серьезную учебу и тяжелый физический труд, но ничего, втянулся – ел много, спал мало, попривык и ко второму курсу уже умудрялся выкроить время для похода в клуб с друзьями и «романился» с девчонками вовсю, влюбляясь и бегая на свидания по ночам.

Кстати, да, о друзьях. С этим вопросом не очень-то задавалось у Прохора. Ну, про школьные годы все понятно, а в армии он хоть и служил не в отцовской части, но так получилось, что все знали про то, что он «сынок». И хотя Ярыгин впахивал наравне со всеми, никогда ни от какой работы не отлынивал и не сачковал, но осадочек, как говорится в том анекдоте, все ж таки имелся в отношении к нему, как и некая предвзятость. Так что дружить-то он вроде бы и дружил, без взаимовыручки и поддержки мужской в армии никак, но вот настоящими, закадычными друганами не обзавелся.

В институте же он был на два с половиной года старше всех своих одногруппников, казавшихся «бывалому» Прохору недалекими балованными детсадовцами, так что только сплошная тоска да смех брали, какие уж там дружеские отношения. Хорошо, ему грузиться посторонними мыслями первый учебный год было совершенно некогда, а то бы сильно озадачился вопросом нормального коммуницирования.

Но как-то месяца через три, ближе к зиме, в студенческой столовой Прохор познакомился с парнями с четвертого курса, с того же архитектурного факультета. Разговорились, расположились как-то сразу друг к другу: общие интересы, одинаковые взгляды на жизнь, девушек и политику и, что определенно важно, – все по-настоящему, всерьез увлечены предметом, который изучали.

Узнав, что Ярыгин работает на стройке, парни напросились в «соратники», изъявив желание подработать на кафе-кино-домино, ну Прохор и посодействовал. Вот там-то, на стройке, сплоченные одним делом, одинаковыми принципами и жизненными установками и, пожалуй, одним из самых важных в вопросах взаимопонимания качеством – одинаковым юмором, они сошлись и сдружились уже по-настоящему и, как показало будущее, на всю жизнь – Толя Петров, Лешка Молодцов, Андрей Золотарев и он, Прохор Ярыгин.

А на третьем курсе Прохор женился на Елене Паршиной. Елене Прекрасной, как он ее называл.

А вот так – встретил, влюбился, женился.

Встретил в ночном клубе, где рядом с их компанией подсели-устроились ребята из театрального вуза. Понятное дело, что вскоре все перезнакомились, «перетусились» между собой, и клубный вечер, вернее утро, закончился шумной совместной прогулкой всей гурьбой по питерским улицам с распеванием песен и распитием шампанского…

Проснулся Ярыгин на двух придвинутых друг к другу односпальных казенных кроватях, в явно женской общежитской комнате, с прижавшейся к его боку голой девушкой, безмятежно спавшей на его плече.

Как говорил один неглупый человек: «Фиговое это дело – в чужом пиру похмелье». Нет, пир-то вроде был общий – это Прохор помнил четко, и прогулку по городу, и песни, и веселье… А вот каким образом он оказался в какой-то общаге, да еще и с девушкой в виде бонуса, – это уже как-то смутновато и урывками. А жаль – девушка была зачетная! Очень красивая, стройная, с дивной высокой грудью и тонкой талией…

Девушка проснулась и посмотрела на него с неменьшим, чем испытал ранее и сам Прохор, изумлением, наморщила лобик, явно пытаясь припомнить все, что предшествовало такому ее телоположению поутру.

Посмеялись над ситуацией, представились заново, по ходу вспомнив друг друга, нашли воду, кем-то заботливо оставленную для них на полу возле кровати, утолили жажду и разговорились. В процессе беседы Прохор выяснил, что находится в общежитии театрального института, в комнате, где проживает Елена с подругами. Снова посмеялись и решили проверить, хорошо ли им было ночью в сексе, раз уж он все равно состоялся, а они проснулись вдвоем и оба ничего не помнят. Экспериментальным путем выяснили, что очень даже неплохо было им в сексе.

Да что там неплохо – отлично было!

Они провели весь день вместе, благо выпало воскресенье: гуляли по городу, сидели в кафе, рассказывали друг другу про себя, делились планами и отчего-то постоянно смеялись и шутили.

Начали встречаться. А где-то через месяц Прохору надоело лазить в общежитие к Елене через черный ход, соблюдая конспирацию и прячась от вахтеров и дежурных, и он предложил простой и незатейливый выход: пожениться – и все дела.

А Елена взяла и согласилась.

И, чтобы не растягивать эту историю и не грузиться со всякого рода торжествами, они поженились в обычный будний день, без помпезности, машин с пупсами и кольцами на капотах, без платья-фаты-костюма, друзей и родных, ресторана с танцами и криками «Горько!» и шампанского ручьями – просто пришли после работы и расписались. Правда, без шампанского не обошлось, понятное дело, как и без романтической поездки на катерке по Неве. Молодую жену Ярыгин привел в дом к бабушке с дедом, где они и зажили вчетвером, прилаживаясь и приспосабливаясь друг к другу.

В принципе, молодые стариков не сильно стесняли, бо́льшую часть времени проводя на учебе, после которой Лена оставалась на дополнительных занятиях и постановках, а Прохор на стройке. Возвращались домой лишь поздним вечером, а частенько и вовсе к ночи.

Ну да, ночи… Хорошо, конечно, было бы жить отдельно, чтобы не смущать деда с бабушкой своим молодым безудержным сексуальным темпераментом, да только Прохор столько не зарабатывал, чтобы позволить себе снять с молодой женой квартиру – на жизнь более-менее хватало, а на квартиру уже нет.

Впрочем, старики не жаловались, лишь улыбались по утрам понимающе и многозначительно, но никогда ничего не комментировали даже намеком, а молодым было не до смущения, у них была страсть и любовь во всю ширь.

Прожили они так, в учебе, любви и сексе, около года. Пока однажды Лена не призналась Ярыгину, что полюбила другого человека. Буднично так призналась. Поздним вечером, когда Прохор вернулся с работы, еле ноги волоча, принял душ и сел-плюхнулся изможденно за накрытый к ужину стол. Устроившись напротив, с выражением истинной нежности на лице понаблюдав за тем, как он ест, жена произнесла вроде как между прочим:

– Ты знаешь, Ярыгин, я полюбила другого человека.

– В каком смысле полюбила? – чуть не подавился Прохор.

– В прямом смысле: полюбила, вот как тебя люблю, – объяснила Елена.

– Подожди… – покрутил он головой, пытаясь врубиться в смысл того, что она говорит. – Ты хочешь сказать, что полюбила какого-то другого мужчину?

– Ну да, – кивнула Лена, улыбнувшись легкой, воздушной, романтической улыбкой, и, вздохнув, оповестила: – Он гениальный артист, просто гениальный.

– Так, стоп, – все еще немного тупил Прохор. – А я?

– А ты не артист, – тихонько рассмеялась Лена. – Может, и будешь когда-нибудь гениальным архитектором, даже наверняка будешь, но когда-нибудь.

– Я не об этом спрашиваю! – разозлился Прохор. – Ты хочешь сказать, что меня разлюбила, а его, значит, полюбила?

– Ну почему сразу разлюбила. – Жена протянула руку и нежно погладила его по щеке. – Я все еще тебя люблю, ты мне дорог. Но его я люблю тоже.

– Ты с ним спала? – задал самый важный для него в этот момент вопрос Прохор.

– Всего один раз, – повинилась Лена, потупив глаза. – Это произошло случайно, спонтанно, но…

– Понятно, – покивал, как болванчик китайский, головой Ярыгин, совершенно не понимая, что ему делать.

– Ну не злись, Проша, – потянулась к нему жена, чтобы снова погладить его, но он перехватил руку и посмотрел ей в глаза.

– Лен, ты понимаешь, что после твоего признания я не смогу с тобой жить? – даже не спросил, а скорее объявил он.

– Да, я понимаю, – кивнула она, освобождая руку из его захвата и картинно неспешным жестом опуская кисть на стол, – Я же тебя хорошо знаю, Ярыгин.

– Тебе есть куда поехать сейчас? – спросил Прохор.

– Да, – кивнула Лена, – он меня ждет.

– Где? – почувствовав возможность выплеснуть душившую его бессильную ярость и отчаяние на соперника, встрепенулся Ярыгин.

– Дома, – улыбнулась Лена. – Он предлагал ждать в машине у нашего подъезда, но я же тебя знаю, наверняка бы кинулся ему лицо бить, вот и не разрешила. Вещи я уже собрала, только тебя ждала, чтобы объяснить всё. И такси я уже заказала. Так что давай прощаться, – поднялась она из-за стола.

Прощаться он с ней не стал и провожать к двери не пошел. Налил себе коньяка из дедовской заначки, которую тот прятал на антресоли от бабули, зорко следившей за его здоровьем, и хлопнул. Одну рюмаху, за ней еще одну… и остановился, решив, что прямо сейчас он точно ни в чем не разберется и ни фига сообразить не сможет, а напиваться попусту смысла никакого нет.

Вообще-то это был шок. Конкретный. На всю голову, сердце и жизнь.

Ничего ведь не предвещало, еще вчера они провели с Еленой просто потрясающе страстную ночь и целовались так, что голова кружилась, и шептали признания в любви, и утром еле передвигались… А через день вот это ее заявление!

Переживал он ужасно. Было ли это предательство? Ну конечно да.

Болезненное, грязноватое какое-то и так буднично-спокойно обставленное, словно он никто, пустое место, – любила-разлюбила, дальше пошла…

Хотя нет, она утверждала, что не разлюбила. Вот хоть убейте, но Ярыгин не мог вместить в свой разум недоступное ему понимание, как можно любить двух людей одновременно. Нет, можно любить сколько угодно людей одновременно и одинаково сильно, если это разные, но близкие тебе люди, да пожалуйста.

Но невозможно любить, скажем, родную матушку, которая тебя вырастила, которая твоя родная-близкая, единственная, и такими же чувствами – такой же пуповинной привязкой, с такой же нежностью и всем, что связывает вас с ней, одновременно любить какую-то еще женщину.

Или отца, настолько же родного, близкого и настоящего, – и какого-то еще мужика? Бред же полный.

А разве возможно по-настоящему любить жену или мужа, прорастая друг в друга душой, быть самыми близкими на земле людьми и параллельно так же любить другую женщину или мужчину, в женском варианте?

Нет, Прохор этого не мог ни понять, ни осмыслить и, разумеется, искал, раскапывал причину в себе, стал мрачным, раздражительным, пока его не наставил и не вразумил однажды дед Борис.

С работы после ухода Лены Прохор стал приходить все позже и позже, загоняя себя на стройке тяжелым трудом, чтобы не мучиться бесконечными думами о предательстве жены и не крутить мысленное кино, представляя ее в страстных объятиях другого мужика, порой изводившее Прохора до исступления.

Вернувшись ближе к ночи домой, Прохор застал деда за накрытым к мужским посиделкам столом: закусочка, бутылочка коньяка, две рюмки, два столовых прибора.

– Садись, внучок, – пригласил жестом Борис Васильевич, – поговорим.

И поговорили.

– Ты вот что, Прохор, – приступил к главному, ради чего ждал и пригласил внука к разговору Борис Васильевич, после того как они выпили по рюмашке и хорошенько закусили. – Послушай-ка моего совета и наставления. Знаю я, какие мысли тебя сейчас изводят, одолевают и покоя не дают. А думаешь ты: «Что со мной не так? Чем я хуже того мужика, к которому она ушла? Глупее? Беднее?» И самое потаенное, в чем ни один мужчина никогда не признается никому, даже другу закадычному, а порой и самому себе: «Что я, в постельных делах слабее или хуже, не давал ей радости и наслаждения, не так ловок и умел, как тот ее мужик?» Вот что в первую очередь гнетет и жить не дает каждому мужчине, когда от него женщина уходит.

– И что, ты знаешь ответ на этот вопрос? – усмехнулся саркастически Прохор, наливая себе коньяку в рюмку. Дед жестом отказался составить ему компанию.

– Да, внучок, знаю, – уверил его Борис Васильевич.

Прохор, поднесший было рюмочку ко рту, посмотрел на деда внимательно и рюмку-то обратно на стол и поставил.

– Дело не в тебе, не в твоей мужской физиологии и не в твоих постельных навыках. Если женщина по-настоящему любит и что-то ей не нравится или чего-то хочется в ваших интимных делах, так она тебе сама и подскажет, и направит, и наладит так, чтобы и ей хорошо было, и тебя не забыть. Нынче ж не женятся девственниками, всегда через постель знакомство начинают, а следовательно, прекрасно понимают и знают, как у них дела в этом плане обстоят, когда в загс-то идут.

– И что из этого следует? – вступил в дискуссию Прохор. – Было со мной хорошо, встретила другого, с ним оказалось гораздо лучше, и всё. Знаешь, говорят, от хорошего мужа жены не уходят.

– Хорошие жены не уходят, а гулящие даже от золотого мужика уйдут, не оглянутся, – возразил дед и пояснил свою мысль: – Елена твоя хорошая девушка. Веселая бойкая, умная и красивая. И хозяйственная при этом. Да еще и необычайно даровитая, наверняка хорошей актрисой станет, может, даже знаменитой. Но она относится к той категории женщин, которым требуется постоянное подтверждение их красоты, таланта, их необыкновенности, и дать ей это могут только мужчины. Ей необходима новизна ощущений, состояние постоянной влюбленности, восхищения. Ну такая порода, и ничего с этим не сделаешь, так природа устроила. Поверь, через год, а то и раньше, она бросит и этого мужа, и потом следующего. А встреть ты ее лет через десять, она будет по-прежнему блистать, порхать по жизни, замужем раз пятый, а то и седьмой, и признается тебе, что ты был самым замечательным, и она тебя любила, и секс у вас был прекрасный, и никогда бы от тебя не ушла, если бы не то глупое увлечение. И, что интересно, говорить это все она будет совершенно искренне и сама в это верить.

– Да ну, дед, – не согласился Прохор. Опрокинул все же в себя коньяк и закусил соленой рыбкой. – Нет, Ленка она не такая, не ветреная. Она же любила меня по-настоящему, я ж знаю.

– Конечно любила, – согласился Борис Васильевич, – кто ж спорит. Как могла, так и любила. И я не сказал, что она ветреная, во всем, что касается ее профессии, Елена очень серьезна, ответственна, целеустремленна и невероятная трудяга. И поверь, судьбу и счастье положит на алтарь своего служения, если понадобится. Но в личной жизни у нее все иначе. И знаешь что, – предложил Борис Васильевич, с хитрым прищуром посмотрев на внука, – а давай поспорим. Забьемся, как вы нынче говорите. Ты пообещаешь мне, что в течение года не будешь изводить себя размышлениями о Елене и переживать о вашем разрыве, отложив все свои душевные мучения на договоренный срок. А через год ты ее найдешь и узнаешь, как она поживает. Если счастлива с тем мужиком, к которому ушла, то ты можешь начинать переживать сколько угодно, ну а если окажусь прав я, то ты…

– Что? – усмехнулся Прохор.

– То ты перестроишь нашу дачку. Сам. Сделаешь проект, рабочих тебе найдем толковых и построишь для нас с бабушкой достойный дом.

– Договор! – хохотнув, согласился Прохор и ударил с дедом по рукам.

Непонятно, почему завелся. Может, потому, что первый раз за два месяца после ухода жены попустило его что-то внутри, словно тиски, сжимавшие все это время, разжались, а может, оттого, что развеселился тоже первый раз?

Как заставить себя не переживать, если ты внутри проблемы и у тебя душа болит и ни о чем, кроме этой боли, ты думать не способен – везде она и во всем? А вот у Прохора получилось волевым усилием загнать куда-то на задворки сознания всю боль и обиду, дав себе что-то вроде психологической установки: «Я подумаю об этом через год», есть такой термин в психотерапии – «отложенная боль». Вот он проговаривал себе эту установку с утра до вечера где-то с неделю, да и отпустил или просто закапсулировал на время свои душевные терзания и переживания. Помогло еще то, что в этот момент он был настолько загружен дипломным проектом и одновременной работой на стройке, что реально ни продохнуть, ни думать о чем-то еще сверх проекта было некогда, да и возможности не имелось.

Ну что? Дачу старикам он построил. Хороший дом получился – небольшой, но капитальный, добротный и продуманный до каждой мелочи. Его первый авторский реализованный проект как архитектора и строителя одновременно.

Лена рассталась с тем великим талантом и собиралась замуж за театрального режиссера.

Пару лет Прохор поработал в Питере в архитектурном бюро, а потом мамин родной брат, дядя Коля, пригласил племянника поработать на малой, так сказать, родине, где проживал он сам и мамины родители. Ярыгин решился в один момент, не сомневаясь ни на минуту, словно чувствовал, что это то, что ему нужно, поехал и не пожалел ни разу. Так ему сразу же на душу лег этот великий старинный город, со всей его историей, с его месторасположением, с теми интересными возможностями, которые ему предоставились. Нет, он, разумеется, и раньше любил этот город, часто навещая бабушку с дедом, маминых родителей, но тогда воспринимал его скорее как турист и временно проживающий у родственников. А сейчас, через призму ощущения, что ему здесь жить и работать, такое удивительное чувство словил, словно домой вернулся…

Почти сразу же, как переехал и обустроился на съемной квартире, Прохор познакомился с отличной девчонкой, на всю голову погруженной в историческую реконструкцию – то есть в события, жизнь и быт давних времен. Она привела Ярыгина в тусовку реконструкторов, оказавшихся на удивление интересными ребятами, которые заразили его своим увлечением, и Прохор с удовольствием проводил свободное время с ними, окунувшись в эту историю с головой. По ходу осознав, что ему стало невероятно интересно еще одно направление в архитектуре, а именно – реставрация зданий и строений.

И поступил там же, в городе, в университет на заочное отделение факультета реставрации архитектурных объектов, по окончании которого какое-то время проработал в научно-реставрационном управлении. С удовольствием, надо сказать, работал, погружаясь полностью в предмет, и даже немного наукой позанимался, но скорее для развития и получения более глубоких и обширных знаний.

Года через два, при помощи и протежировании родного дядьки Николая Андреевича, имевшего плотные контакты и связи в городской администрации, Прохор открыл свое частное архитектурное бюро и реставрационные мастерские при нем. Думал, сложно будет запуститься и прочно встать в дело. Нет, оно, конечно, не «выстрелило» в один день, и шоколадки в форме сердечек с неба не посыпались, и желающие заполучить авторский модерновый проект в очередь не выстраивались, толкаясь локтями. Но вопреки его скепсису и критическому настроению Прохору удалось достаточно быстро раскрутиться, и всего через три месяца, к его большому удивлению, пошли заказы на проекты и авторский надзор за их воплощением, и интересные объекты получил на реставрацию, а чуть позже стал участвовать со своей командой в крупных государственных проектах.

Но и про Питер Прохор не забыл, открыв там небольшой офис-филиал, руководить которым поставил отца. Илья Борисович несколько лет назад вышел в отставку в звании полковника инженерных войск, понятное дело, имея за плечами наработанный уникальный опыт, знание, многочисленные связи во всех областях, относящихся как к строительству и социальной сфере, сопутствующей ему, так и во властных структурах.

Бодрый, полный сил и энергии, Илья Борисович с большим энтузиазмом принял предложение сына поработать на гражданке и сразу же всерьез принялся за дело, нашел и подобрал нужных специалистов для их предприятия, добыл первые заказы – и пошла понемногу работа.

Всякое за эти годы бывало и в жизни, и в работе Прохора – тяжелое и трудное, радостное, яркое и светлое. Терял близких людей: один за другим ушли бабушка с дедом, родители мамы, обидно глупо погиб Андрюха Золотарев. Эти потери переживал болезненно и тяжело.

Были и очень непростые рабочие моменты, и потеря денег, подставы конкурентов, откровенное воровство и мошенничество партнеров… Да всякое было, что о том вспоминать – рабочие будни и действительность любого предпринимателя, занимающегося не тупой куплей-продажей, а реальным, настоящим делом. Но ведь было и много побед, отличных проектов, которыми Прохор по-настоящему гордился, и достижений, и даже наград за некоторые объекты.

И любовь была, а как же без нее, и радости-печали, сопутствующие ей, и очередное предательство, только тихое, не откровенное, а как бы исподволь, завуалированное под какую-то там необходимость, о котором думать Ярыгин не хотел. Жизнь шла, одним словом. Жизнь.

Но такого, как у семьи Полины, – когда одна беда за другой валятся, задавливая проблемами и неприятностями людей так, что не продохнуть, – тьфу, тьфу, тьфу, Бог миловал и пусть и дальше минет.

«Ладно», – выдохнул Прохор. Солнце вон уже встает. Оно как бы и не садилось особо – пора белых ночей, но все-таки уж и утро настало за его воспоминаниями и размышлениями, которые спровоцировал разговор с девушкой Полиной.

«Интересный мужчина, – отчего-то весь следующий день думала о соседе Полина, – запоминающийся такой».

Не то чтобы прямо вот думала, сердцем замирая. Не замирала она сердцем. И ничем другим тоже не замирала – не могла, не было у нее на это сил душевных.

После свирепой, яростной истерики у Полины словно перегорело что-то внутри, оставив после рыдания и бессильного, отчаянного воя и крика внутреннюю опустошенность, близкую к пустому безразличию.

Но даже сквозь это безразличие и неспособность на полноценные эмоции, притупившиеся, замершие в ней, бабушкин сосед определенно понравился Поле – и как мужчина, по-женски так понравился, и как человек. Ну настолько, насколько в ее странном душевном состоянии это вообще было возможно.

Навестив бабулю, состояние которой с каждым днем пусть и совсем по чуть-чуть, еле заметно, но все-таки улучшалось, пробуждая все больший оптимизм у родных и близких, Полина порадовала Василису Макаровну, оповестив, что «замирилась» с соседом самым благополучным образом и принесла ему извинения.

– Вот и хорошо, – похвалила с большим одобрением бабуля. – Он мужчина толковый, обстоятельный и правильный. С таким соседом жить – горя-хлопот не знать. Нынче весной прислал рабочих своих, и они мне крыльцо переделали, красота сплошная, не нарадуюсь. И денег не взял, как я ни настаивала. Вот такой человек.

Что есть, то есть: крыльцо у бабулиного дома стало намного удобней и раза в два шире, больше похоже на небольшую открытую веранду, чем просто на крылечко, да и крышу над ним перестелили и увеличили. Права бабуля – красота сплошная, это Полина отметила сразу же, как только приехала в «родовое гнездо» и вошла на обновленное крыльцо.

Она и сама прекрасно понимала, что извиниться надо и, по-хорошему, за крыльцо поблагодарить, как и за столь доброе участие в бабушкиной жизни и проявленную о ней заботу. Но извиняться тоже уметь надо – чтобы и марку выдержать, и фасон нести, как наставляла бабушка Анфиса.

Но как ни готовилась Полина, а с маркой и фасоном не сложилось, хоть плачь: все испортила стихия, беспощадно набросившись на все Полинины «выдержки».

Соседа Полина высматривала и ждала весь следующий день, а смогла выловить лишь поздно вечером, когда она мысленно уж и рукой махнула на бесполезность этого ожидания и отправилась в магазин за продуктами.

А на обратном пути на нее буквально обрушился дождь с ветром. Вернее, обрушился-то он на город, а уж Полина под него попала неосмотрительно, решив проигнорировать очевидные приметы готовящегося разразиться ливня – скопление черных туч и резкие порывы ветра. И надо же такому случиться, что именно в этот момент она и увидела соседа.

Почему она ему принялась рассказывать об их семейных неприятностях и делиться переживаниями, Полина до сих пор не могла себе объяснить, но вот отчего-то разоткровенничалась. Потом, конечно, пожалела о своей несдержанности, серчала-ворчала на себя, да что толку сокрушаться о сделанном, не исправишь же.

Но сегодня, постоянно думая о той своей неожиданной откровенности, Полина решила, что надо бы закончить историю с соседом на доброй, благодарной ноте, поставив в ней логичную и конечную точку. Дружит он с бабулей, и слава богу, пусть дальше себе и дружит, а Полине общение ни к чему, и своих дум-треволнений выше головы.

И, приняв приободрившее ее своей очевидной правильностью решение, ранним утром, перед тем как идти в больницу к бабуле, Полина закинула в стиральную машинку его халат, а когда тот выстирался, повесила на заднем дворе на веревке – сушиться на солнышке и ветерочке.

Поскольку готовку для Василисы Макаровны взяла на себя Марина, Поля, не привыкшая к пустому времяпрепровождению, к полному отсутствию дел и обязательств, оказалась не загруженной никакими особыми хлопотами и придумала испечь небольшой пирог в качестве презента Прохору Ильичу за помощь, понимание и доброе участие.

И вечером, уже привычно третий день подряд, все выглядывала то в одно окно, то в другое и прислушивалась к шуму проезжающих машин, ожидая, когда сосед изволит вернуться домой.

Полине повезло, на этот раз Прохор Ильич «изволили» вернуться не настолько поздно, как вчера. Выждав приличествующие полчаса после того, как он завел машину в свой гараж, Полина Павловна подхватила пакет с высохшим, наглаженным и старательно сложенным халатом, дождевиком и вычищенными-намытыми резиновыми садовыми глубокими галошами, на другую руку поставила поднос с пирогом и отправилась в гости через калитку между участками.

– Ух ты, – открыв дверь на ее звонок, совершенно искренне подивился-обрадовался мужчина и, расплывшись в улыбке, указав подбородком на пирог, поинтересовался: – Неужели это мне? И за что такое счастье?

– За крыльцо, за бабушку и за помощь, – перечислила Полина, честно предупредив: – Еще неизвестно, насколько вам придется этот пирог по вкусу. Может, у вас аллергия или непереносимость какого-нибудь ингредиента, входящего в его состав, или вы не едите мучного, или…

– Переносимость у меня всего чего ни попадя, мучное я ем, а пироги обожаю, – перебил он тираду девушки. Забрал у нее пакет с вещами и, отступив в сторону, пригласил широким жестом: – Проходите, вы даже не представляете, как вы вовремя, Полина. – И разъяснил свое заявление, закрывая за ней дверь: – Весь день мотался по делам как угорелый, не удалось пообедать и даже перекусить, приехал домой и обнаружил пустой холодильник. Понял, что и с ужином как-то сегодня не заладилось и что-то надо срочно придумывать. А тут вы с роскошным пирогом. Чудо! – квалифицировал он явление соседки и распорядился: – Садитесь, я сейчас чай заварю, и будем ужинать.

И так он ее заговорил-заболтал, захлопотал, что Полина и не заметила, как оказалась втянутой в обсуждение личных кулинарных предпочтений и разницы кухонь средней полосы России и Сибири, и уже сидит за столом и нарезает свой презент.

– И с чем у нас пирог? – в радостном предвкушении потирая руки, поинтересовался Ярыгин.

– С яйцом, зеленым луком, укропом, крапивой и взбитыми сливками, – отрапортовала Полина.

– Крапивой? – подивился сосед.

– Ну да, она придает оригинальную кислинку.

– Так, все, – заявил Прохор, – надо срочно пробовать эту вашу крапиву со сливками. – И переложил добрый кусок пирога с блюда к себе на тарелку.

Пирог соседу понравился. Да что там понравился, привел в совершеннейший восторг.

– Оч круто! – мычал он и крутил от удовольствия головой, приступая ко второму куску. – И кислинка эта ваша крапивная чувствуется. – И спросил: – Вы где так кулинарить научились?

– У меня были две бабушки, воспитывавшие меня в строгости и наставлявшие в житейской мудрости, – усмехнулась Поля. – Бабушка Анфиса, папина мама, до семи лет, а потом бабушка Василиса. Мама с отцом очень много и тяжело работали, Васька старше меня на десять лет, у него имелись свои пацанские дела, да и помогал он часто родителям, а меня отправляли сюда на все лето. Иногда, правда, нам удавалось на пару недель съездить к морю всей семьей, в Турцию или Египет, реже в Крым и Сочи. А у бабушки Василисы не забалуешь: сначала «сделай дело» и только потом «гуляй смело». Да и бабушка Анфиса муштровала меня – будьте любезны! Утверждала, что девушка должна уметь все: и шелка носить, выступая павой, и борщ варить, и севрюгу готовить, и отличать Рембрандта от Рубенса, Штрауса от Шопена, и колесо машины менять, и гвоздь забивать.

– Ну и как, умеете? – с большим интересом спросил сосед.

– Что? – сбилась с рассказывательного тона Полина.

– Колесо менять, – уточнил он.

– Умею, – улыбнулась Поля, – приходилось.

– В таком случае вы и со всеми вашими напастями справитесь, Полина, – так как-то искренне, по-человечески поддерживая и сочувствуя, утвердил Ярыгин.

– Сомневаюсь, – мгновенно перестав улыбаться, потухла Полина.

Увидев, как изменился ее настрой, Ярыгин подумал: все – закроется сейчас и отгородится, как вчера, когда поняла, что слишком разоткровенничалась. Но нет – девушка хоть улыбаться перестала, но с явной неохотой все-таки пояснила свою мысль:

– Справиться можно с тем, на что можешь повлиять. Вот уж больше четырех месяцев мы живем в постоянном тревожном ожидании, балансируя от надежды к отчаянию. Не строя никаких планов и не думая о будущем, ничего не загадывая – ждем хоть какой-то определенности и пугаемся наступления этой самой определенности. И не имеем никакой возможности хоть как-то воздействовать на ситуацию.

– Но это касается проблемы с вашей невесткой, – тихо-осторожно произнося слова, напомнил Ярыгин. – Но никуда же не делись другие жизненные вопросы и приоритеты.

– На которые мы также не имеем возможности повлиять, – продолжила его замечание Полина. – Например, я не могу изменить то, что произошла эта СВО, а могу лишь испытывать на себе ее последствия. Не я себя уволила, и не я или мама перекрыли поставки товара в ее магазины, разорвав все договора в одностороннем порядке. И уж точно не из-за меня рванули на Запад мои друзья и знакомые, разорвав наши отношения. И не я, например, создала нынешнюю ситуацию. Поговорила с врачами, выслушала их рекомендации по восстановлению бабули, и мне стало совершенно очевидно, что кому-то из родных придется переехать сюда на довольно длительное время, чтобы постоянно находиться рядом с ней. Невозможно рассчитывать только на Марину, ее ухода будет недостаточно. У мамы сложный период в делах, Вася… Васе самому сейчас забота и помощь нужны, пока он не выздоровел в полной мере. Вот и получается, что обстоятельства решили всё за меня, вынуждая жить по их правилам.

– Вовсе нет, – возразил Ярыгин. – По этому поводу готов умничать и спорить с вами. – И поделился своим видением ее обстоятельств: – Вы сами сделали этот выбор.

– Что значит – сама? – с недоумением посмотрела на него девушка. – Я же не намеревалась оставаться здесь.

– Нет, Полина, – пояснил Прохор, – именно вы делаете выбор согласно вашим моральным и жизненным установкам. С тем же успехом можно было бы нанять еще одного человека ухаживать за Василисой Макаровной, а если надо, то и двух, в том числе и медика. И позванивать хоть каждый день из Москвы, контролируя, как тут за ней ухаживают. Но вы выбираете оставаться, потому что понимаете, что вашей бабушке необходима любовь и забота ее родных, а не чужих ей людей, и только это поставит ее на ноги.

– Услуги сиделок и медперсонала весьма недешевы, – возражала, приводя очевидные, с ее точки зрения, доводы Поля, – а я без работы, Вася на больничном, и у мамы непонятно что с бизнесом, да и с финансами все сложно.

– Вас хоть и уволили, но наверняка у вас имеются блестящие рекомендации, богатый опыт работы и хорошие связи и знакомства в вашей профессиональной тусовке. Вы вполне можете найти достойную работу, – указал ей на очевидный факт Ярыгин.

– Где? Кем? – усмехнулась саркастически Полина. – Я простой искусствовед, ну, получивший еще одно высшее образование маркетолога, что не имеет ровно никакого значения. Мне необычайно повезло, что меня пригласили и взяли на работу в «Центр» и его Галерею, пусть мне и не нравилась их политика и то направление, которого они придерживались. Конечно, я могу устроиться в музей или в какую-нибудь частную галерею, даже экскурсоводом могу, благо несколько лет проработала в этой сфере. Но это не решит ни одной моей проблемы: у меня ипотека, взятая из расчета на мою весьма высокую зарплату в Галерее, и невыплаченный кредит на машину, а это ух ты нахты, как говорит один замечательный человек, какие ежемесячные выплаты. Идти официанткой или эскортницей попробовать устроиться? Во-первых, я пока не отчаялась до такой степени, а во-вторых, есть у меня подозрение, что как «дама полусвета» я вряд ли состоюсь. Говорят, там слишком высокая конкуренция и заниженный возрастной ценз, – хмыкнула она иронично.

– И тоже есть варианты, – снова возразил ей Прохор. – Вы можете сдать свою ипотечную квартиру и выплачивать проценты за счет аренды. А можете и вовсе продать, а вырученные средства вложить в дело или положить на банковский счет под проценты. У каждой проблемы есть несколько возможных разрешений, в том числе и самых реактивных, но они есть, их только надо увидеть и оценить, насколько приемлем лично для вас тот или иной вариант.

Она смотрела на него с явным недоверием и плохо скрытой ироничной усмешкой, чуть тронувшей губы, но не перебивала, ожидая дальнейшего пояснения.

– Знаете, Полина, вам надо постараться поменять минус на плюс и поискать в каждой вашей непростой ситуации положительные стороны, посмотрев на нее с иного ракурса, – решил поделиться Прохор своим опытом разбирательства с проблемами. – Ну, например, вы потеряли достойное место службы и хорошую зарплату. Но если бы вас не уволили, то у вас не появилась бы возможность приехать сюда и спасать бабушку. А если бы это сделала ваша матушка, то длительное отсутствие в такой сложный, судьбоносный момент для предприятия практически гарантированно стоило бы ей потери бизнеса и целой кучи последовавших за этим трудностей. Думаю, что вашей матушке гораздо сложнее было бы в ее возрасте найти себе достойную работу. Не говоря уж про неизбежную тяжелейшую психологическую травму при потере дела всей жизни.

– В ваших рассуждениях есть доля истины. Понятно, что выбор у нас невелик: либо мама переезжает сюда, либо я. И так получилось, что я «удачно», – показала Полина пальцами кавычки, – оказалась в этот момент не занята делами, но… – протянула девушка, явно не соглашаясь с его подходом.

– Хотите действенный совет? – поинтересовался мужчина.

– Не очень, – честно призналась Полина и заметила, саркастически хмыкнув: – Но, как я понимаю, вы решительно настроены таковой дать.

– Скорее предложить попытаться его реализовать. Предлагаю вам попробовать увидеть позитивные моменты в каждой из своих проблем, – предложил Ярыгин, – ну, в качестве эксперимента, а я постараюсь помочь вам их отыскать.

– Ну, давайте попробуем, – посмотрев на него с большим сомнением, совсем неохотно, но все же согласилась Полина.

– Вы, Полина, делаете главную ошибку: складываете все неприятности и беды одну к одной в кучу, тем самым только увеличивая их общий негативный вес, отчего они давят на вас все больше и больше. Постарайтесь разделить их на отдельные фрагменты, проанализировать каждую и найти в случившемся положительные стороны. Да, это непросто – заставить себя выйти, выдернуться из проблемы хоть на время, и взглянуть на нее как бы со стороны и подвергнуть холодному анализу. Но если этого не делать, то можно настолько погрузиться в негатив, что потом годами будешь из него выгребаться, и не факт, что получится. Вычлените самое главное из клубка неприятностей, что есть на данный момент, – предложил Ярыгин.

– Самое главное – это похищение Насти, – передернув нервно плечами, недовольно ответила Поля.

– Вы можете как-то повлиять на эту проблему? – повел ее дальше по пути рассуждений Прохор.

– Понятно, что нет, – начала раздражаться Полина.

– Тогда отложите, отодвиньте ее в сторону и не трогайте. Поскольку вы никак не можете повлиять на ситуацию, то лучшее, что возможно сделать, это удалить из нее свое эмоциональное присутствие и задать себе вопрос, чем конкретно, на деле, я могу помочь в разрешении этой проблемы.

– И чем? – поинтересовалась недовольно Полина без всякого энтузиазма.

– Своим отличным, здоровым психическим и физическим состоянием, имея силы и готовность подключиться в любой момент к ее решению, когда это потребуется, – пояснил Ярыгин, проигнорировав ее практически неприкрытое недовольство. – А что для этого требуется? В первую очередь внутренняя ровность, четкость мышления и позитивный настрой. Что мы имеем из позитива в вашей ситуации? – спросил он, вопросительно посмотрев на Полину, и, не дождавшись ее ответа, ответил сам: – Я вам скажу: многое. Гораздо больше, чем у людей, оказавшихся в страшной беде на Украине, находящихся на линии, по которой проходят боевые действия. В отличие от них, у вас на глазах не убивают близких, детей и стариков, не разрушают ваш дом, не лишают абсолютно всего и вы не сидите в подвале, прислушиваясь к взрывам и гадая, выживете ли вы или нет, с ужасом думая, где сейчас находятся ваши родные и живы ли они вообще.

И отметил, как переменилось от его слов выражение девичьего лица, с которого, словно смытые водой, стекли насмешливый сарказм, противостояние и уверенность в своей правоте, сменяясь легкой растерянностью.

– Согласитесь, стоит увидеть проблемы других людей и посмотреть на свою ситуацию через призму их бед, как многое воспринимается по-иному. Не правда ли? – кивнул понимающе Ярыгин.

– То есть вы хотите сказать, что у нас еще не полное днище, а вполне себе лайтовый вариант, как выражается мой братец? – не выказав, удержав в себе эмоции, посмотрела на него холодно Полина.

– В общем-то, да, – кивнул Ярыгин. – Каждому человеку кажется, что его боль больнее всех остальных, а его трудности сложнее и тяжелей, чем у других. Это нормально, мы так устроены. Как мне думается, в вашей ситуации самый большой позитив – это то, что все ваши родные живы. Вообще-то это огромное везение. Ваш брат идет на поправку, и Василисе Макаровне становится лучше день ото дня, пусть не так быстро, как хотелось бы, но все же. Даже про вашу невестку известно, что та жива. Никто не получил тяжелой инвалидности или травмы, не смертельно болен, не прикован к койке и не нуждается в трудном и дорогом лечении. – И Прохор посмотрел на нее вопросительно, понуждая к ответу.

– Ну-у-у… – протянула Поля с некоторой долей сомнения, но в конце концов вынужденно согласилась с такой формулировкой. – В общем и целом да, конечно, это везение.

– Второй положительный момент, – продолжил Прохор излагать свой взгляд на проблемы ее семейства. – Вы не находитесь в стесненном и затруднительном финансовом положении, не стоите на грани голодания и не нищенствуете в прямом понимании этого определения. А это, поверьте мне, очень и очень важно. Когда человек не может думать ни о чем, кроме того, чем он завтра будет кормить своих детей и себя, чем платить за квартиру и свет и что надеть на ноги ребенку, отправляя того в школу, потому что единственные его ботинки порвались, он не способен ни на какое долгосрочное планирование. В вашей же ситуации, как я понимаю, в финансовом плане все обстоит весьма неплохо и очень далеко от драмы. Вам просто надо пересмотреть и дать реальную оценку всем своим активам и повысить эффективность и качество управления ими таким образом, чтобы убрать отягощающую составляющую. Можно, как я уже упоминал, сдать квартиру в аренду или продать ее и машину, тем самым снимая с себя бремя серьезных ежемесячных выплат, что даст вам гораздо бо́льшую степень свободы. Насколько я понимаю, вам есть где жить в Москве. Да и здесь квартирный вопрос перед вами не стоит, поскольку имеется необходимость проживать с бабушкой. Более того, на освободившиеся денежные средства вы можете открыть свое дело, ту же галерею, и не покупать для этого помещение, а взять в аренду. И если это слишком затратно и сложно в Москве, поскольку там большая конкуренция, то что вам мешает открыть ту же галерею и начать свое дело здесь?

– Здесь? – с недоуменным сомнением переспросила Полина.

– Ах, ну да… – приподняв одну бровь и порассматривав девушку пару мгновений, усмехнулся иронично Ярыгин. – Как же я забыл, у вас же за МКАДом жизни нет. Да, Москва, это, понятное дело, сила и центр Вселенной. – Он хмыкнул, крутнул головой и посмотрел на нее на сей раз холодно-изучающе. – Может, вас удивит, Полина, но подавляющее большинство населения нашей страны живет не в Москве и Питере и даже не в городах-миллионниках, а в небольших городках и поселках российской глубинки. И многие любят свои города и место, где родились.

– Я что, плеснула снобизмом? – поинтересовалась Полина, немного стушевавшись от его неожиданного словесного отлупа.

– Ну… – помахал Ярыгин неопределенно рукой, – есть такой момент.

– Ну… – в тон ему протянула Полина и, подумав пару мгновений, честно призналась: – Наверное, вы правы, присутствует у меня элемент некой столичной надменности. Это как-то само собой, исподволь и неосознанно в нас, москвичах, прорастает. – И хмыкнула саркастически: – Говорят, это быстро лечится и проходит, стоит пожить какое-то время вне столицы, что, кстати, мне и предстоит в самом ближайшем будущем проверить на себе опытным, так сказать, путем, – напомнила она про свои обстоятельства.

– Уж извините за отповедь, просто не ожидал от вас такой явной «московскости», как метко определяет это проявление мой дядька.

– Честно сказать, я совершенно не думала в этом направлении и уж точно не помышляла об открытии своего бизнеса, – пояснила она свою невольную реакцию и, ненадолго задумавшись, честно призналась: – И да, когда живешь в Москве и осознаешь масштабы ее возможностей, в том числе и денежные потоки, проходящие через столицу в любой сфере деятельности, и чисто технические потенциалы для открытия того же бизнеса, то… Извините, как-то очень сомнительно, что в каком-то регионе прямо исключительно благоприятный инвестиционный климат для открытия своего дела, куда как лучший, чем в Москве. Хотя не мне судить, конечно, я не разбираюсь в вопросах бизнеса и сильно сомневаюсь, что из меня получится предприниматель. Это никогда не входило в сферу моих интересов.

– Вы знаете, Полина, – поделился Прохор своим ви́дением и пониманием исторического момента, – с началом спецоперации в мире стали происходить глобальные перемены. В большинстве своем люди инертны и тормозят, пребывая в иллюзии, что все остается по-прежнему. Ну, может, стало чуть хуже, может, изменится что-то, но незначительно и не раньше чем через полгода-год, а то и вовсе вернется на круги своя. Особенно люди благополучные, сытое мышление – оно всегда весьма консервативно и не желает никаких изменений, у него и так все о'кей и в порядке, а вот перемены – это опасно, может же и фигово стать. А мир сейчас меняется невероятно стремительно и никогда больше не будет прежним. И на данный момент это один из самых серьезных вызовов для всех нас. Потому что если мы хотим развиваться, двигаться вперед, быть гармонично встроенными в современные реалии мира и продуктивно, творчески в них жить и действовать, то требуется отринуть узость, тоннельность привычного мышления и научиться ярко, нестандартно мыслить, охватывая сознанием и ви́дением гораздо больший спектр возможности любой реализации смелых решений. Я говорю это не только вам, я сейчас вынужден постоянно говорить об этом своим сотрудникам, побуждая их к смелости в творчестве, к продуцированию самых неожиданных, пусть даже на первый взгляд бредовых идей. Мы не можем позволить себе останавливаться и залипать на каком-то привычном моменте, иначе мы потом за миром не успеем.

– И как все то, что вы сказали, проецируется на мою жизнь, на мою ситуацию? – поинтересовалась Полина.

– Самым прямым образом, – продолжил объяснять он. – Вы застряли, залипли в своих переживаниях, закрывшись от мира, и не двигаетесь вперед, и не пытаетесь найти и даже рассматривать какие-нибудь нестандартные решения. Вот смотрите. Через этот город круглый год проходит огромное число туристов, и если правильно и продуманно организовать дело, то, уверен, ваша галерея станет пользоваться большим спросом. Наверняка же у вас есть художники, с которыми вы плодотворно сотрудничали и которые захотят выставляться у вас. И наверняка не все спонсоры, покупатели, коллекционеры и ценители искусства, с которыми вы работали, повыскакивали из окон Родины на Запад, кто-то же и остался. Можно начать бизнес с восстановления этих связей и своих наработок. А не чувствуете в себе тягу и способность к предпринимательской деятельности, так количество музеев здесь огромное, и с вашей квалификацией вы легко найдете себе работу. Главное – перестать сожалеть и сокрушаться попусту о том, что уже произошло и случилось и на что реально не можешь повлиять – все это вчерашний день, прошлое. Как говорят айтишники: надо обнулиться в этом моменте, перепрошить самого себя и двигаться вперед. Сейчас в нашей стране совершенно уникальное время для начинания своего дела, дающее возможность генерировать и, главное, гораздо легче, чем раньше, осуществлять и внедрять свои идеи. Ведь правительство наконец поняло и осознало, хоть в какой-то мере, что без малого и среднего бизнеса выстроить что-то толковое в экономике и функционировании страны не получится, и пытается внедрить режим, благоприятный для развития такого бизнеса. Вот что санкции животворящие делают! – прокомментировал с усмешкой Ярыгин. – Грех не воспользоваться таким моментом и не попробовать что-то новое, переформатируя себя и свою реализацию. Если решитесь, я помогу с оформлением и подбором хорошей площади под галерею или другое дело, которое вы задумаете. Не решитесь на бизнес – помогу с устройством по специальности. И знаете, Полина, помимо всего прочего, вытащить человека из передряги способно еще и хорошее чувство юмора. Насколько я понимаю, с юмором у вас все в порядке, попробуйте обратиться еще и к нему за поддержкой.

– Прохор Ильич. – Полина посмотрела на него с самым серьезным выражением лица и торжественно заявила: – Помнится, вчера вы сетовали, что психолог из вас никудышный. Я бы на вашем месте всерьез задумалась о приработке на этом поприще.

– Да нет, – отмахнулся Ярыгин, – я оттого разошелся тут рассуждениями и умничаньем, что, как упомянул, мне сейчас практически каждый день приходится говорить об этом с коллективом, с друзьями и чиновниками. Вот даже сейчас вернулся после непростого спора с дядькой и его друзьями как раз на эту тему. Видимо, не отошел и все еще нахожусь мысленно в пылу дебатов. – И повинился: – Так что не обессудьте, если загрузил своими размышлениями и философствованием. Но мое предложение помощи, если соберетесь искать работу или на самом деле задумаетесь о частном бизнесе, совершенно конкретно.

– Благодарю, – искренне поблагодарила Полина. – Я подумаю. Обещаю.

Они скомканно и быстро распрощались, каждый испытывая какую-то сковывающую легкую неловкость: он – оттого, что на самом деле непонятно, с чего разговорился и принялся поучать ее, а она – оттого, что невольно, но все ж таки нагрубила ему. Ерничала, плескала сарказмом и открытым сомнением и вела себя, честно говоря, как та самая москвичка «садовая», как называют гламурных барышень, тусящих в пределах Садового кольца. В этом он ее верно уличил.

Прохор проводил девушку до калитки, махнул рукой и, развернувшись, двинулся обратно, а Полина, посмотрев задумчиво ему вслед, закрыла за собой калитку и направилась к своему дому. Разошлись.

«И чего, спрашивается, разумничался?» – ворчал недовольно Ярыгин на себя с самого утра. Нет, ну на самом деле, что его потащило вчера девушке нотации читать и уму-разуму учить? Целую лекцию раскатал, да еще по ходу морализаторствовать принялся и попенял ей за снобизм.

Ей его ум, разум и взгляд на ситуацию ни за каким… Как она там вчера сказала? «Ух ты нахты»? Вот-вот, за тем самым нахтом не сдались! У нее разума и взглядов на все и вся своего навалом.

Понятно же, что изнеженная, избалованная, благополучная столичная барышня, в жизни не сталкивавшаяся ни с трудностями, ни с бедой и горем, попав в непростую жизненную ситуацию, растерялась, испугалась сильно и запаниковала.

Сколько ей лет? Василиса Макаровна как-то упоминала в разговоре, но Прохор пропустил мимо эту информацию, помнил только, что они ровесники с ее внуком Василием, ну а Полине, скажем, тридцать. То есть в девяностых она была совсем маленькой, папа с мамой вкалывали, дело свое начиная и поднимая, воспитывалась бабушками-дедушками, и вся родня оберегала девочку от жизненных реалий и забот.

А тут такое попадалово, когда валятся на голову проблемы и неприятности, одна жирнее другой. Но даже оказавшись в полной заднице, она держится дистанционно холодновато, отстраненно, с плохо скрываемым чувством превосходства, выражаемым еле уловимым налетом снисходительности. Эдакая мадам от искусства. Богема. А то.

Навидался Прохор таких столичных барышень, уверенных в своей великой исключительности, – во, выше головы! Из разряда «мы, москвичи или петербуржцы, такие же, как вы, только все-таки лучше».

И ничем из них этот снобизм столичный не выбьешь, не изведешь, хоть ты что с ними ни делай. Вон хоть Полина эта – вся в проблемах, в истерике, а предлагаешь реальную возможность заняться делом не в столице, а здесь, в провинции, и эк ее зацепило-то, аж в лице изменилась…

Все ворчал и ворчал про себя Ярыгин, понимая, что необъективен и наговаривает на девушку лишнего от собственного раздражения, отчего принимался злиться на себя пуще прежнего и пытался отделаться от докучливых мыслей-рассуждений и гнать их подальше. Лишь необходимость разрешить серьезный рабочий момент отвлекла Прохора от бесконечного мысленного бурчания.

Ну бывает, иронизировал над собой Ярыгин, возвращаясь домой после работы. Такой вот характер и, наверное, что-то возрастное дает о себе знать, все-таки пятый десяток разменял. Честно признать, случаются с ним иногда такие моменты: понесет ни с того ни с сего в рассуждения и поучения (грубо говоря, в занудство), а потом переживает, недоумевая, и чего, спрашивается, завелся, зачем полез кому-то что-то доказывать, объяснять и отстаивать свою точку зрения…

Подъезжая к дому, он непроизвольно посмотрел на соседский двор, выглядывая девичью фигурку, поймал себя на этом и посмеялся: полдня обличал барышню в нехорошем, инкриминируя всякое, бурчал-ворчал, а поди ж ты, посматривает, не видать ли ее.

Вышел из машины и уловил звуки доносившейся откуда-то песни в народном стиле, залетевшие в гараж через створку медленно закрывающихся ворот. Причем пели явно вживую, а не прослушивали запись.

Интересно, удивился Ярыгин, кто бы это у нас тут мог петь русские народные песни? Непохоже, чтобы кто-то из соседей, он вроде бы всех жителей их «слободки» знает, и посконное народное точно не история этих господ. Может, гости певучие к кому-то приехали?

И отчего-то этот непонятный момент настолько его заинтересовал, что Ярыгин не поленился, вышел на улицу через гаражную калитку и прислушался.

Точно, пел кто-то. Причем хорошо поставленным голосом, под живой аккомпанемент, судя по звукам, на чем-то вроде аккордеона. Повернулся-навелся в направлении звука и с удивлением обнаружил, что совершенно определенно доносится он из дома Василисы Макаровны.

Интригующе. И кто бы это мог быть? Гости, что ли, к Полине Павловне пожаловали? Эт кто ж такие?

И, поддавшись порыву и здоровому любопытству, Прохор Ильич решительно прошел через свой участок в калитку на соседний двор. И чем ближе подходил он к дому, тем отчетливей слышал прекрасный женский голос, звонко и чисто выводивший слова и мелодию песни.

Громко, настойчиво постучав, убедившись, что никто не отзывается и открывать ему явно не спешит, Прохор дернул за ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, как частенько случалось у Василисы Макаровны, не любившей жить «взаперти», как она говорила, Ярыгин прошел через небольшие застекленные сени-веранду в прихожую и направился в гостиную, откуда и лилось широкой рекой песенное соло.

Сделав последний шаг, Ярыгин замер в полном изумлении в проеме двери, пораженный донельзя увиденной картиной.

Возле круглого обеденного стола сидела на стуле девушка Полина и, ловко наигрывая на прекрасной расписной гармошке с перламутровой отделкой, стоявшей у нее на коленях, прикрыв от чувств глаза, самозабвенно отдаваясь пению, выводила глубоким чистым голосом:

Верила, верила, верю,

Верила, верила я!

Но никогда не поверю,

Что ты не любишь меня!..

Реально, чтобы увидеть такой сюр и не офигеть, надо иметь крепкие нервы. Представить себе, хотя бы в качестве бреда, что эта столичная, изысканная и утонченная дамочка будет виртуозно наяривать на гармошке и распевать во всю ширь русскую народную песню, было сродни тому, как представить вечно пьяненького матерщинника разнорабочего гастронома Капитоныча выступающим на сцене в балетной пачке и пуантах.

Явления одного порядка.

Пока Ярыгин обалдевал, отходил от шока и осмысливал увиденное, девушка, видимо почувствовав чье-то присутствие, открыла глаза, резко прервала пение, глядя на замершего в дверях соседа.

Прохор прошел в комнату, отодвинул стул, сел и уставился на Полину с совершенно потрясенным, обескураженным выражением лица.

– Я… – покрутил он пораженно головой. – Как вы это?.. – изобразил он руками игру на гармошке.

– Дедушка научил, – объяснила она, нисколько не удивившись ни появлению соседа, ни его вопросу. – Егор Андреевич был знатным гармонистом, нотной грамотой не владел, но мог подобрать любую мелодию на слух совершенно точно. Голос имел прекрасный, сильный и чудесно пел. Бабуля признавалась, что, помимо прочего, этим своим пением и игрой на гармошке он ее и завоевал. Она вам не рассказывала?

– Нет, – покрутил головой Ярыгин, все еще находящийся под большим впечатлением от неожиданно открывшихся талантов девушки.

– Дедушка хотел Васю научить и какое-то время угнетал того музыкальным образованием, но Васька оказался совершенно не расположен к какой-либо игре на инструменте и пению, признавал любую музыкальность только в качестве слушателя. Дедуля посерчал на эту тему, а когда подросла я, устремил свои педагогические планы на младшую внучку. И не ошибся, меня и заставлять не пришлось, мне очень нравилось петь и играть. Когда я маленькая была, соберутся на посиделки или в праздники друзья дедушки с бабушкой, она нарядит меня в народный сарафан, платочек повяжет, и мы с дедом давай песни распевать. Ну и еще я окончила музыкальную школу, правда по классу аккордеона, но и гармонью занималась.

– Я охреневаю, дорогая редакция! – поделился впечатлениями Ярыгин с помощью известной фразы. – Вы, оказывается, Полина Павловна, полны сюрпризов. – И поинтересовался с преувеличенным любопытством: – А балетом, вы, часом, не… ну там, в Большом подрабатывая?..

– Нет. Балетом нет, – преувеличенно серьезным тоном ответила она.

И, взяв со стола большую керамическую кружку, сделала пару глотков, поставила обратно, рядом с лежащим смартфоном, и пробежалась пальцами по кнопкам, словно проверяя готовность гармони к дальнейшему выступлению, наигрывая мелодию.

– Вы что, побухиваете, что ли? – разулыбался Прохор, срезонировав с ее ироничном настроем, взял кружку, поднес к носу, понюхал-полюбопытствовал и удивился: – Квас?

– Ага, – кивнула Полина, – домашний, по рецепту Василисы Макаровны приготовлен. Свежий.

Ярыгин сделал небольшой пробный глоток, посмаковал и прислушался к своим ощущениям.

– Какой-то у него привкус… странный, – вопросительно посмотрел он на девушку.

– Ну так креплен бабушкиной же наливочкой, – пояснила Полина, проиграв музыкальный пассаж. – Дикая вещь получилась, скажу я вам, коктейль «молот предков», самбука отдыхает.

– По какому поводу гуляете? – сделав глоток побольше, поинтересовался Прохор, окончательно развеселившись.

– А у меня сегодня свадьба, – сообщила девушка и спела строчку песни: – Белая роза – свиданье, красная роза – любовь… То есть должна была быть, – добавила она пояснение и сыграла громкий проигрыш, пробежав пальцами по клавишам. – А завтра мы должны были лететь на Мальдивы в свадебное путешествие… – Она снова громко запела: – Желтая роза – к разлуке, я умираю с тоски… – и повторила припев: – Верила, верила, верю…

Пела Полина прекрасно, с большим, наигранно-форсированным чувством и, снова закрыв глаза, выводила и тянула тона, а закончив припев, посмотрела на соседа и завершила изложение причин своего лирического настроения:

– Только Александр полетел сегодня не со мной. Мне он фотоотчет прислал… – Она взяла со стола смартфон, активировала, нашла и открыла страничку в WhatsApp и сунула гаджет Ярыгину в руку. – Вот, с красивой барышней.

И, рванув меха гармони, громко, вдохновенно запела:

Любишь, не любишь, не надо!

Я же еще молода!

Время настанет – полюбишь!

Но будет уж поздно тогда!

М-да, барышня на самом деле красивая, убедился Прохор, быстро пролистав фото парочки, наслаждающейся отдыхом на берегу лазурного моря. И сексапильная, и такая… губастенькая-грудастенькая, м-да…

– Вот такая жизнь, Прохор Ильич, – перестав петь, но продолжая тихо наигрывать, вздохнула картинно-разочарованно Полина и поинтересовалась: – Может, раз уж я застряла в этом городе, начать новую жизнь, припасть, так сказать, к истокам? Тут простор и воздух вокруг, есть, как говорится, где яблоку упасть. Как думаете, а? Может, за вас замуж наладиться, Прохор Ильич?

Она картинно присмотрелась к нему и перечислила причины в поддержку этой идеи:

– Мужчина вы видный, интересный, даже очень, и человек хороший, сердечный…

– Я неподходящая кандидатура для матримониальных планов, Полина, – со смешком пояснил Ярыгин. – Поскольку уже женат и имею ребенка.

– Вот видите! – несказанно преувеличенно обрадовалась Полина, словно он подтвердил какие-то ее важные выводы. – Куда ни двинься – везде засада, куда ни ступи – везде мины! А вы говорите!

И, рванув меха, запела новую песню:

Но, кроме глаз твоих,

Шаловливых и влюбленных,

Я не вижу в этот вечер

Ничего перед собой!

А Ярыгин, прикрыв глаза рукой, сотрясался в беззвучном смехе, а отсмеявшись, с удовольствием дослушал песню и признался с нескрываемым восхищением:

– Вы очень здорово играете, Полина, и поете прекрасно. Я поражен до глубины души, очарован и захвачен вашим талантом.

– Это да, что есть, то есть, – подтвердила, выдерживая наигранную серьезность, Поля. – Вот думаю, может, в артистки пойти, нести, так сказать, песню людям? А? – спросила она, сделав картинно-вопрошающую гримасу. – Как думаете? – И привела аргумент в пользу такого своего выбора: – Народное творчество в массы, поможем фольклору победить попсу.

– Ну а что, мысль неплохая, – поддержал ее шутливость Ярыгин, – по крайней мере в этом городе вы уж точно будете иметь колоссальный успех и отлично заработаете. Уж в моем плей-листе ваши песни, Полина, однозначно займут первые лидирующие позиции.

– Душевно вам благодарна, – поклонилась со значением девушка.

И неожиданно, как-то в один момент, словно потухла, будто кто-то ее переключил с бодрого плюса и скоморошества на минус. Совсем иным, усталым и обессиленным тоном она произнесла какие-то дежурные, пустые слова:

– Ладно, Прохор Ильич, спасибо за компанию и дружескую поддержку. Я рада, что вам понравилось мое пение, но мне, пожалуй, надо отдохнуть. День выдался непростой.

– Да, конечно, – поднялся со стула Ярыгин и спросил участливо: – Может, вам помощь какая-нибудь нужна, Полина?

– Нет-нет, благодарю, – поспешила она отказаться от его заботы и хоть устало, но вполне искренне поблагодарила: – Спасибо за участие и вообще… – покрутила рукой в неопределенном жесте.

– За «вообще» особенно, я понял, – усмехнулся Прохор.

– Да, – покивала Поля.

– Ладно, Полина, спокойной вам ночи. Отдыхайте, – попрощался Ярыгин, кивнул на прощание и вышел было из гостиной, но, дойдя до двери прихожей, вернулся и, не переступая порога, посоветовал со смешком: – С «молотом предков» не перебарщивайте, квас вещь коварная, можно заработать жестокую головную боль поутру.

– Ни-ни, – сделав отрицающий жест ладонью и скривив рожицу напряженного терпения, пообещала «железно» Полина.

– Ну тогда я спокоен, – хохотнул Ярыгин и на сей раз ушел окончательно, напоследок крикнув девушке из сеней: – Дверь запереть на ночь не забудьте!

– Что ж ты такой заботливый, – проворчала себе под нос Полина.

И отправилась запирать дверь.

Да, тот еще денек у нее выдался насыщенный. Утром позвонили из больницы и сообщили, что бабуле стало хуже. Бросив все, Полина прыгнула в машину и, прихватив по пути Марину, помчалась в больницу.

Нанервничались, испереживались с Мариной ужасно, провожая настороженным взглядом всякого медика, выходящего из реанимационного бокса. Просидели под дверью реанимации три часа, пока не вышел к ним лечащий врач Василисы Макаровны и не сообщил, что с приступом они справились, но к бабушке нельзя: они ввели ей снотворное и она спит.

А когда Поля отвезла Марину на рынок и возвращалась домой, позвонила мама и сообщила, что приедет завтра на поезде, чтобы привезти Саввушку.

– Мне надо ехать в Китай, – объяснила Елизавета Егоровна. – Нашла очень интересное и выгодное предложение от китайской фирмы, которое, если получится договориться, позволит нам серьезно расширить ассортимент. Надо лететь, Поль, – словно извинялась она. – Есть возможность увеличить оборотность товара и тогда взять в аренду еще один магазин, нельзя ее упускать. Неизвестно еще, может, нам всем придется жить только на доходы с наших магазинов.

– Да что ты оправдываешься, мамуль! – попеняла ей Полина. – Надо – значит надо. Я очень рада, что у тебя началась, как Вася говорит, «реальная движуха», что ты строишь планы на будущее и хочешь развиваться. Это же здорово! Мне тут сосед целую лекцию давеча прочел про новые перспективы и возможности, открывающиеся сейчас для бизнеса.

– Какой сосед? – встрепенулась мама.

– Да бабушкин друг-приятель из «Большого дома», он теперь здесь живет. Вот познакомились, – усмехнулась Полина.

– А-а-а, – понимающе протянула Елизавета Егоровна, теряя всякий интерес к соседской теме. – Ну вот, – вернулась она к обсуждению вопроса, – Васеньку только к концу недели выписывают из больницы, его Юра привезет и будет за ним ухаживать, а Саввушку я к тебе отвезу. На эту самую недельку.

– Да почему на недельку? – возразила Поля. – Бабушке в больнице еще долго лежать, да и когда ее выпишут, Саввушка не помешает, наоборот, ей в радость будет и стимул хороший поскорей выздоравливать. Мы с Мариной вдвоем справимся и с малышом, и с уходом за бабулей, что ему летом в Москве сидеть.

– Да? – задумалась мама. – Ну может. Ладно, приеду завтра и все обсудим.

А сразу после мамы дозвонился ей Званный – вот прямо только она нажала отбой, как новый входящий вызов прозвучал. Связь была ужасная, в трубке что-то шипело, шебуршало и клецало, но насыщенный бас Ярослава Антоновича перекрывал все издержки соединения.

– Привет тебе, Полюшка Пална! – пророкотал он с бодрым весельем.

– Ярослав Антонович! – заорала радостно в трубку Полина. – Как ты там? Здоров ли? Цел?

– Жив-здоров, с Божьей помощью, – уверил Званный. – Я чего звоню, голуба моя прекрасная, картинки тебе хочу передать с одним моим товарищем. Примешь?

– Ну конечно, ну что ты спрашиваешь! – прокричала возмущенно она. – Только, Ярослав Антонович, я сейчас не в Москве, застряла надолго у бабушки Василисы, здесь пока поживу какое-то время. Ты не против, чтобы я попыталась в этом городе твои картины выставить?

– Выставляй, коли получится! Делай, как сочтешь нужным, документ же у тебя есть, я еще один пришлю, заверенный, передам тебе права распоряжаться и улаживать все формальности по картинам, – поддержал с энтузиазмом эту идею Званный. – Это даже лучше, Поля Пална, это ж город какой!

– А когда сам-то приедешь, Ярослав Антонович? – все кричала Полинка в трубку, невероятно расчувствовавшись.

– Эт как получится. Не могу я ребят своих пока оставить. Говорят, нужен я им сильно, – хохотнул Званный, видимо обменявшись с кем-то, находившимся рядом, шуткой.

– Я тебя жду! – крикнула Полина, понимая, что вот-вот расплачется.

– Приеду обязательно. Ты там держись, девочка! – подбодрил он.

– Да я-то что, это ты держись и береги себя. И не вздумай там пропадать и под ранения всякие подставляться, а то я тебе такой скандал устрою, будешь знать, Ярослав Антонович!

– Поберегусь, не пугайся, девочка, – пообещал художник.

И все. Попрощаться они не смогли – оборвался разговор.

Полина смотрела на экран телефона, едва справляясь с подступившими слезами. Вот кого ей сейчас не хватало невыносимо, прямо до тоски душевной. Званный бы понял все ее мучения-сомнения, всю тоску душевную, ему и объяснять ничего не требовалось бы, и ей бы все растолковал, подсказал, поддержал и успокоил по-отечески и по-дружески. И с делами помог бы разобраться, и галерею открыть, если бы Поля надумала.

А что она, собственно, тупит? – пришло, словно взорвалось в сознании внезапное озарение к Полине.

Это не Званный должен ей помогать галерею организовывать, а она ему предоставить возможность спокойно, в любое время выставлять свои картины. Она должна организовать все так, чтобы показать его работы людям! И его, и Вани Хромова, что отправился следом за Званным на Донбасс, и Валюши Тороповой, сидящей до сих пор в Москве в мастерской, совершенно потерянной, не знающей, куда ей ехать и что делать дальше, и Олежки Карманова, живущего в Нижневартовске, и не только их.

«Почему я не вижу, совершенно не замечаю очевидного?» – обескураженная неким прорывом сознания, подумала Полина.

У нее наконец появилась реальная возможность выставлять всех ее ребят, у нее же в мастерской «психоделика» американского хранятся их картины. И никто! Никто не скажет больше Полине, что это неформат, не в стилистике и против политики той или иной галереи и ее инвесторов!

А она тут канючит, слезы льет и хренью откровенной страдает, Ержин же Попаданыч на самом деле! Когда такое окно возможностей открылось!

И так ее этим откровением пробило, что, совершенно обалдевшая от нового ви́дения реальности, Полина, не откладывая дела-идеи никуда – ни близко, ни далеко, сразу же собралась и помчалась в центр города, обходить и исследовать все, какие найдет, галереи и налаживать контакты с местными галеристами, художественным сообществом и отделом культуры.

Находила-а-ась, натопталась, но определенный первичный результат получила вместе с четким пониманием, куда и как ей двигаться дальше в этом направлении.

Вечером поехала в больницу. К бабуле доктора опять не пустили, разрешили лишь помахать рукой издалека, но и за то спасибо. Бабушка Полине не показалась такой болезненной, как первый раз, когда она увидела ее, приехав, – исхудавшую, бледную и замученную болью, лежавшую тогда, вытянувшись «солдатиком» на кровати.

– Так Василиса Макаровна идет на поправку, – пояснил Полине доктор, когда она поделилась с ним своими наблюдениями. – А что небольшой приступ случился, ну так бывает в процессе лечения. Ничего. Она у вас молодец, настрой у нее правильный, старается.

– Да, она у нас такая, настоящий боец, – подтвердила Поля, улыбнувшись сквозь тревогу.

Села в машину, настраиваясь на то, что надо просто доехать домой, настолько устала, что и ногами шевелить было трудно, и тут обнаружила, что разрядился телефон. Подключила его к автомобильной зарядке, и минут через пять, набрав минимальный процент, тот начал пикать, оповещая о поступающих одно за другим сообщениях. Полина не стала тут же открывать и проверять, кто и что ей там отправил, резонно рассудив, что ждали эти сообщения сколько-то там времени, подождут еще немного.

А загнав машину под крышу стоянки на своем участке, вышла из нее, открыла и посмотрела, что ей там прислали, и… И словно удар под дых получила, даже дыхание перехватило.

Десять фото и два видео прислал ей бывший жених Александр с курорта класса лакшери на Мальдивах, и на всех он был запечатлен в компании молодой красотки. На том самом курорте, который они с Полиной бронировали для их поездки в медовый месяц. Во всех прекрасных видах и позах – играющий в океанской волне, загорающий, лежа на шезлонге с замысловатым коктейлем в руках, плавающий в бассейне, страстно целующийся под пальмой… И немного сексуальности в немыслимых размеров постели апартаментов. И на каждом снимке выгибалась эротичной кошечкой, выпячивая прекрасную грудь и округлую попу, стройная блондинка, трепещущая в объятиях Александра.

Полину замутило, и стало вдруг так обидно за себя, за все свои глупые надежды и мечты, за то, что настолько обманулась в человеке, которого, как ей казалось, любила. Сделалось нестерпимо больно где-то возле сердца, видимо от добравшихся туда осколков «розовых очков», разбившихся, как сказал сосед, «осколками вовнутрь».

Тошно, тоскливо-противно на душе стало…

Она помаялась, шастая из угла в угол по дому и по участку, не в силах ни на чем сосредоточиться и ничего сделать, не находя себе покоя, пока неожиданно не зацепилась взглядом за кофр с гармошкой, что стоял на шкафу в ее девичьей светелке, словно сам дедушка Егор Андреевич подсказал и подвел ее к верной помощнице-подруге и средству от печалей.

Он так говорил, наставляя внучку:

– Если прижмет жизнь, Полинушка, и тошно на душе станет, что прямо невмочь, то всегда поплачет, посочувствует и разделит страдания с тобой подруга твоя верная, гармонь, и песня. И поможет, и исцелит. Не бросай, люби да береги ее.

Берегла и обихаживала родную гармонь деда Егора бабушка Василиса, отдавала раз в год на профилактику мастерам, а когда приезжала Полина, гармонь торжественно доставалась со шкафной «ссылки» и переносилась на постоянное место в гостиной. И каждый день Полина хоть разочек, да брала инструмент в руки и играла что-нибудь, просто по ладам пробегалась или пела песню, пришедшую на память и подходящую к настроению, а бабуля и все домашние обязательно подхватывали и подтягивали. А после отъезда Полины гармонь отправлялась снова на шкаф в светелке, ждать следующего ее приезда.

Как же это она про нее совсем забыла-то в этот раз? «Вот как жизнь скрутила, что даже про подругу верную позабыла ты напрочь, Полина Павловна!» – укорила она себя.

И, достав любимый инструмент, привычно закинув на плечо ремень, приладившись и взяв пару аккордов, почувствовала Поля, что попускают ее и тоска, и обида. И неожиданно посетило внезапное понимание: а ведь она ни разу не говорила Александру, что умеет играть на гармошке. И песен ему любимых не пела. Она даже к бабушке Василисе его ни разу не привозила, неосознанно чувствуя, что не надо этого делать, не примет его бабуля и осерчать может.

Вот ведь странность какая. Ну надо же, что подсознание-то с нами вытворяет порой, а мы топаем за ним, не отдавая себе отчета, что именно оно нам транслирует и куда ведет.

Ну и козлищу его по рогам! В том смысле, что не подсознание, а бывшего жениха…

И, растянув меха, Полина запела во всю свою ширь любимую дедовскую песню:

– Милай друг, я тебя никогда не забуду…

И пела, отдаваясь музыке, старательно выводя слова и голосовые модуляции, а допев, подумала, что чего-то не хватает в этой «гармошкотерапии». Прислушалась к себе и поняла: ритуала!

Не хватает полноты ритуала. Как положено расставаться с ушедшей любовью и обманувшим женихом? Правильно – выпить-закусить в хорошей компании понимающих друзей, попеть жалостливые песни, непременно закончив песенный ряд бойким «посылом» подальше и навсегда.

Песни есть, а вот компании и выпить-закусить не хватает.

Ну с компанией, так и бог с ней, а вот со вторым ингредиентом…

Полина не любила и практически не пила крепких напитков, ну очень редко и не больше рюмки за компанию. Это после истерики она хлопнула, вместо лекарства, а так… Но дело в том, что кроме бабулиной наливки, кстати, в основном в качестве именно что лекарства, иного спиртного в доме не держали. Подумав, она вспомнила про квас, который сделала по просьбе бабушки Василисы, уж больно той кваску холодненького захотелось хоть глоточек. Глоточек и даже два врачи разрешили, и Поля расстаралась, поставила бродить.

А что, неплохая мысль. Смешав квас и рюмочку наливки, попробовала – что называется, ни два ни полтора. Квас отличная штука, и наливка хороша, но сами по себе и в отдельности, а вместе что-то не то.

Но мудрить и придумывать ничего больше не стала, а приступила к ритуалу проводов любви.

В самый разгар которого неожиданно явился вездесущий сосед. Вот вам и «компания» припожаловала, как бабуля говорит. И неплохая компания оказалась – обалдел, правда, Прохор Ильич сильно, лицезря Полину в ипостаси народной песенницы, но подбодрил и искренне поддержал в который уж раз.

Поля была ему благодарна. За человечность, сочувствие и понимание.

А когда легла спать, прислушалась к себе и ощутила, что не болит ничего – ни душа, ни сердце – и не свербит занозой обиды больше внутри, не изматывает – отпустило ее. Совсем.

На следующий день и мама ее поддержала.

– Какое счастье, что вы расстались, – произнесла с чувством Елизавета Егоровна, рассматривая фото и видео от Александра на Полином смартфоне.

Встретив ранним утром на вокзале маму с Саввушкой, Поля привезла их домой, накормила завтраком, за которым, не удержавшись, и показала Елизавете Егоровне присланный Александром «привет».

– Какое счастье, – повторила мама. – Разве нормальный мужчина прислал бы такое бывшей невесте?

– Да, наверное, повезло, – согласилась с мамой Поля и спросила: – Только отчего ж так тошно-то, а? Не больно, не обидно, а именно тошно, мам?

– Да просто всё, доченька, – улыбнулась немного печально мама. – Ты никогда не любила по-настоящему. Ни разу. Даже бурной подростковой влюбленности не проходила.

– А Федя? – возразила с умеренной горячностью Полина.

– Да ну, брось, – отмахнулась Елизавета Егоровна, – какой там Федя. Все подружки влюблялись, и тебе хотелось не отставать от них, вот и придумала себе, что влюблена в Федю, который на самом деле был тебе глубоко безразличен. Вспомни, ты ему звонить забывала и на свидания ходила через раз, отговариваясь всячески. Какие там чувства, ты ж не думала о нем днем и ночью, да так, чтобы прямо ни быть, ни слыть – люблю Федю, не могу. А вот он в тебя был влюблен по-настоящему.

– М-да, – вспомнив позабытого ухажера, вынужденно согласилась с мамой Полина, – Федька был классный, мне с ним было весело, но… пожалуй, ты права, никаких таких особых чувств я к нему не испытывала.

– Да ни к кому не испытывала, – продолжила свою мысль Елизавета Егоровна. – И роман твой с Алексеем был так, ни уму, ни сердцу: прикинули вдвоем, что вам вроде бы неплохо вместе, и решили съехаться. Потерлись, пожили, сколько могли, и так друг другу надоели, что радостно разбежались при первой же возможности.

– Не, – посмеялась Полина, – с Лешкой было интересно и смешно. Он постоянно меня смешил до слез. Наверно, поэтому мы и продержались так долго, почти год.

– Вот-вот, – подхватила мама. – Тебе с твоими ухажерами было весело, забавно, интересно, и не более того. А Александр оказался совсем другой, у него все серьезно, продуманно, основательно, к тому же он из определенной среды, поближе к элите, по крайней мере стремится в ней быть. Вот и взвесила ты все «за» и «против» и решила, что он отлично подойдет на роль мужа. Но поскольку на вранье и неискренность у тебя идиосинкразия с детства, то ты придумала и убедила себя, что любишь его. И так хорошо убедила, что всерьез принялась переживать, когда вы расстались, на самом же деле испытывая облегчение. И тошно тебе не оттого, что он картинки о своей красивой жизни прислал, а оттого, что ты так долго обманывала саму себя и понимаешь это, оттого, что придумала себе идеальные отношения, а теперь коришь и обижаешься на себя за тот мираж, что создала в воображении, за то, что не разглядела Александра настоящего.

– Ержин Попаданыч, мама, вот права ведь, – даже расстроилась Полина настолько точному попаданию мамы в суть проблемы.

– Да не грусти, Поленька, – приобняла Елизавета Егоровна дочку рукой за плечи. – Все наладится.

И, помолчав, объяснила проникновенным, тихим голосом:

– Ты просто не испытала пока настоящей любви, поэтому тебе не с чем сравнивать. Ты была слишком маленькой, когда Паша умер, еще не вошла в подростковый возраст, когда девочки начинают интересоваться любовью и смотрят на все через призму этого своего интереса. Наши с отцом отношения ты воспринимала как норму, но еще не могла понять всей их глубины и силы.

Она с нежностью погладила дочь по голове.

– А любовь – это… – не сразу смогла подобрать слова мама. Задумалась и, просветлев лицом, словно помолодев в один момент, перенеслась, видимо, мысленно туда, где была-жила со своим Павлом. – Это всепоглощающее чувство, когда ощущаешь себя спаянной с любимым человеком, одним организмом, одним дыханием, у вас даже мысли совпадают. Когда ты ничего с собой не можешь поделать и все твои помыслы, чувства, ощущения устремлены к нему и связаны только с ним и только о нем. И ты паришь, отдаваясь полностью этой любви… когда это чувство взаимно. Это непреодолимо, сила любви настолько мощна, что где бы вы ни были и что бы вас ни разделяло и ни разводило, она все равно обязательно притянет людей друг к другу. Любовь меняется с годами, обрастает привычками, бесконечной нежностью, становится более глубокой, отпускает чрезмерную страстность, но она навсегда остается с тобой, при любых обстоятельствах. Павлуши нет уже двадцать три года, а я люблю его все так же… – вдруг судорожно вздохнула-всхлипнула Елизавета Егоровна, стараясь справиться с грозящими пролиться слезами. – Он со мной, понимаешь, Поля, и всегда останется со мной. Я чувствую его присутствие, разговариваю с ним, советуюсь и все так же люблю.

– Мамуль… – срезонировав с мамой, собралась поддержать ту слезами и Полинка, обняла, прижала к себе, торопясь успокоить. – Ну ты чего?

– Да ничего, дочь, – похлопала по обнимавшей ее дочерней руке мама, вздыхая и отпуская налетевшую минутную грусть-печаль, и повторила: – Ничего. Себя ведь жалеем, осиротевших без них и без их любви.

– А он тебе отвечает? – спросила осторожно Полина.

– А как же, – усмехнулась Елизавета Егоровна, вытирая вырвавшуюся слезинку, – иногда даже ворчит, когда я не послушаю его совета и напортачу что-нибудь. Ладно, – взяла себя окончательно в руки она, – не обо мне речь сейчас, а о тебе. Неужели ты действительно настолько сильно переживала, что рассталась с Александром?

– Да нет, – чуть помедлив с ответом, призналась Поля. – Переживала, конечно, и неприятно ужасно было, и обидно. И на себя злилась, что так ошиблась в человеке. Но… просто это его предательство, оно, что называется, до кучи пришло. Дополнило весь уже накопившийся негатив и неприятности, которые на нас навалились, усугубило и добавило душевной боли.

– Да-а-а… – вздохнула тяжко Елизавета Егоровна. – Неприятности и беды все в одну кучу свалились, это ты права.

– Мам, – тут же вспомнив о насущных трудностях, спросила Поля. – А про Настю ничего не слышно? А то я сижу здесь, как сычиха на болоте, и никаких новостей не знаю.

– Вадим Юрьевич, ну, следователь или контрразведчик, бог их разберет, – принялась рассказывать мама, – он с Васей регулярно связывается и, насколько это возможно, держит его в курсе. Так вот, он говорит, что они постоянно шли по следам Фаруха и Насти, буквально на пятки тому наступали. Но всякий раз он уходил и скрывался за считаные часы, а то и минуты до того, как врывался в дом или в квартиру спецназ ФСБ. Все свидетели, которых они опросили, утверждают, что у этого Фаруха просто звериное, какое-то ненормальное чутье. Одни рассказывали: сидели они за накрытым столом, ужинали и обсуждали дела, как вдруг Фарух замер на мгновение, словно прислушиваясь к себе, поднялся со своего места и, ничего не говоря и не объясняя, подхватил сумку со своими вещами, портфель с ноутбуком, влетел на женскую половину, схватил Настю за руку и стремительно покинул дом, оставив всех в полном недоумении. А минут через сорок дом окружили фээсбэшники и арестовали их всех.

– Сволочь, козлищу его по рогам, – с чувством выругалась Полина. – А что свидетели про Настю говорят?

– А ты знаешь, все то же, – с явным оптимизмом поведала Елизавета Егоровна, – что она жива-здорова, Фарух этот ее не бьет и вроде бы даже игнорирует как женщину. И почти не разговаривает с ней, отдавая лишь короткие приказы. Привязывает на ночь за ногу и руку цепью к батарее, но больше никаких издевательств.

– Странно это как-то, – призадумалась Полина, – зачем она ему все-таки сдалась? Он же понимает, что с квартирой у него уже ничего не получится и полный облом, раз за ним настолько активно гоняются. В качестве живого товара? Ну не миллионы же долларов она стоит. Она же его сильно тормозит, ему таскать женщину за собой грузом и сложно, и опасно. Один он бы давно ушел за границу или на все днища, какие только можно, залег, отсиделся бы и ушел потом. А так… Он же не может не понимать, что везде отправлены ориентировки, по которым ищут мужчину и женщину, с описанием их внешности и примет. – И повторила: – Странно это.

– Да, – кивнула Елизавета Егоровна и мудро заметила: – Только думаю, что пытаться понять и вникнуть в ход мыслей террориста и преступника – дело пустое и даже вредное. Не поймем мы его резоны никогда.

– Это точно, – согласилась Поля.

– Вадим Юрьевич рассказывал, что, идя по следам Фаруха, они вскрыли несколько глубоко законспирированных и так называемых «спящих» ячеек и единичных людей-агентов. Но их аналитики считают, что велика вероятность того, что Фаруху все-таки удалось перейти границу вместе с Настей и уйти из страны. Но Вадим этот Юрьевич утверждает, что они все равно найдут и его, и Настю, мол, есть у них для этого средства и возможности.

– Главное, что жива, – тягостно вздохнув, напомнила себе и маме Полина, прямо-таки увидев перед глазами картинку, в которой сосед Прохор Ильич перечисляет ей плюсы непростой ситуации, в которой оказалась их семья, в числе прочего и тот момент, что все живы и здоровы.

– Это точно, – согласилась мама, – слава богу, она жива и относительно невредима.

– А когда мы к бабуле пойдем? – спросил уставший ждать Саввушка, появления которого в кухне женщины и не заметили, увлекшись беседой.

Василиса Макаровна, не ожидавшая увидеть дочь и правнука, обрадовалась, понятное дело, но слишком разволновалась и даже слезу пустила, поэтому медсестра, дежурившая в реанимации, Полину с мамой и Саввушкой быстренько выпроводила. Положительные эмоции тоже, знаете ли, могут навредить человеку со слабым сердцем.

Они втроем погуляли по городу, отвели Савву на детские аттракционы, где малыш с удовольствием покатался, пообедали в ресторане и снова погуляли в парке. И так это было здорово – тихо-мирно и спокойно, как в прошлой жизни, в которой самой большой проблемой была недельная задержка на границе транспорта с товаром для магазинов Елизаветы Егоровны. Целая история, что вы! Негодовали, обсуждали, поругивали систему и таможню… м-да. Теперь это казалось… не то чтобы неважным, а просто забавным – такие страсти-волнения из-за такой ерунды.

Полина с мамой медленно брели по дорожкам парка, а Савва сопровождал их, мотаясь на взятом напрокат велосипедике, с удовольствием гоняя туда-сюда, закладывая виражи, а накатавшись вдоволь, играл с детками на площадке, лазал по шведским стенкам, перекладинам, съезжал с горки и казался веселым и беззаботным.

– Как он? – спросила Поля у мамы, наблюдая за племянником.

– Да ничего, получше. Психолог его, Елена Викторовна, молодец, очень грамотно с ним работает. Да и Вася, после того как узнал, что Настя жива, и начал получать регулярные известия о ней, сильно переменился, взбодрился, серьезно пошел на поправку и даже начал работать на удаленке прямо в больнице, выпросив разрешение у врачей на пару часов в день. Савва проводит с отцом много времени и, очевидно, чувствует его позитивный настрой, да и Вася с ним разговаривает, объясняет, что мамочку они непременно найдут. Так что сама видишь, – кивком указала она на раздухарившегося, звонко смеющегося в погоне за мячом с другими мальчишками внука, – совсем другое дело по сравнению с тем, что было еще месяц назад.

– Знаешь, пусть останется здесь подольше, – повторила свою идею Полина. – Нет, ну на самом деле, что ему в Москве сидеть? Лето, жара-духота. Ты вся в работе, Юрий Александрович тоже, Вася… А Вася, когда выпишется из больницы, тоже пусть сюда приезжает. Раз уж он на удаленке начал работать, то ему все одинаково, где за компьютером сидеть. А тут простор, воздух, зелени много, да и свой участок: трава, зеленушка, огурцы скоро пойдут с помидорами. У бабули все засажено, ты же видела.

– Наверное, ты права, – покивала мама. – Давай посмотрим, как он тут адаптируется, а там и решим.

– Давай, – согласилась Полина.

Вечером Полина с Саввушкой проводили Елизавету Егоровну на вокзал и долго махали руками вслед удаляющемуся поезду.

Привыкшая составлять планы и проводить маркетинг любого вопроса, которым занималась, Полина, погрузившись в интернет, выискивала наиболее интересные для ребенка программы и развлечения в городе, решив составить график мероприятий для Саввушки на каждый день. Но в процессе исследований неожиданно обнаружила, что каким-то поразительным образом оказалась слишком занята сама, чтобы настолько плотно проводить досуг с племянником.

И занята она была, как ни странно, процессом организации выставки своих художников. Для чего пришлось поднимать свои связи и знакомства в Москве, общаться с местными чиновниками отдела культуры, договариваться с галеристами, но когда дело вроде бы сдвинулось с места и стало приобретать вполне реальные очертания и видимые направления, в которых следовало дальше двигаться, возник некий затык.

А именно – на чье имя и в качестве кого собиралась арендовать Полина галерею?

Юридического лица? Так она не бизнесмен и не имеет такового статуса. Физического? А с такими бо́льшая часть галеристов договора не подписывают. На этом самом моменте и поднялась во весь рост перед Полиной необходимость оформления себя как частного предпринимателя, то есть открытия хотя бы ИП. А для этого требовалось ехать в Москву на пару недель, ибо открывать свое предприятие ей следовало именно там, по месту прописки и регистрации в налоговых органах. Ну а для первой, стартовой выставки, о которой Полина уже практически договорилась, возможно было оформить аренду на какое-нибудь действующее юридическое лицо или предприятие.

Понятно, что первым делом Поля подумала о маме и ее фирме… а вторым, совершенно неожиданно, – о соседе Прохоре Ильиче.

А почему нет? Он же вроде предлагал помощь? Ну вот.

Надо подумать. В том числе о том, как вписать в график своих встреч и переговоров Саввушку. Но… но прежде чем укладывать-раскладывать все эти моменты в подобие расписания, Полина взяла и позвонила Елене Викторовне, Саввушкиному психологу, посоветоваться.

– Я бы не рекомендовала оставлять мальчика одного с чужими или малознакомыми людьми, – в мягкой форме отвергла психолог мысль Полины просить Марину часок-другой побыть с племянником, пока она делами занимается. – Вообще то, что Савву привезли к вам, это очень хорошо. Во-первых, его удалили из дома, в котором все напоминает о маме, а во-вторых, сейчас он вас ассоциирует с мамой, поэтому и нуждается в общении с вами больше, чем со всеми остальными. Если у вас есть такая возможность, Полина Павловна, проводите с Саввушкой как можно больше времени.

– Поняла, – вздохнув, распрощалась со всеми своими деловыми планами Полина.

Ничего, ждали ее художники столько времени, подождут еще немного, здоровье и спокойствие ребенка важнее всего на свете. Даже если бы кто-то из представителей культуры поспорил с ней на эту тему, напомнив, что вообще-то искусство – великий целитель душ и превалирует над всем. Оно, разумеется, превалирует, но когда дело касается конкретного малыша, да еще твоего родного малыша, то все деятели от того самого искусства могут смело идти нахты музейными тропами.

И начались у Полины с Саввушкой интересные денечки, наполненные в числе прочего и тем самым искусством – сплошной культурный досуг. Три дня они посвятили посещению прекрасной открытой площадки Музея древнего зодчества. Чего там только не было! И все так интересно, так увлекательно, особенно для мальчика пяти лет. Да и для любого другого мальчика и девочки, хоть скольких лет, хоть трех, хоть шестидесяти. Полина с Саввушкой поучаствовали во многих захватывающих мероприятиях: учились лепить глиняную посуду и ковать молоточком, плести корзины, водить хороводы и даже ловить рыбу.

Потом два дня подряд ходили в парк живой природы, то есть в контактный зоопарк, где можно было погладить и покормить всяких животных и покататься на пони. А главное, там было очень много детишек, с которыми Саввушка с удовольствием общался и играл.

«Да, мама права», – наблюдая за племянником, размышляла Поля. У ребенка постепенно восстанавливается нормальное психологическое состояние, вон он уже хохочет вовсю, бегает-играет с ребятами и радуется жизни, а ведь еще месяц назад боялся отпустить Полину от себя на пару шагов, провожая даже в туалет, и смотрел больным, измученным, испуганным взглядом, от которого все переворачивалось у нее внутри и сердце саднило.

Похоже, привыкает жить в новой реальности. Да и все они неосознанно приноравливаются к жизни без Насти, мысленно, видимо, все же смирившись с ее окончательной пропажей. Потому что невозможно жить в непрекращающемся ощущении горя, беды и невосполнимости утраты, иначе сойдешь с ума или погибнешь. И хочет человек сохранять в себе скорбь бесконечную или не хочет, но его собственное подсознание и врожденная сила жизни незаметно, исподволь, неконтролируемо сознанием начнет вытягивать его из разрушительного мышления, понуждая двигаться дальше. И он научится снова улыбаться, наладит иную бытийность и, может, даже полюбит.

Полине вспомнилось высказывание одного интересного биолога и философа: «Мир адаптируется к любым, казалось бы, невозможным условиям, поднимаясь из руин и пепла, восставая поразительным образом, настолько велик в нем уровень живучести, настолько заложена в нем природой сила жизни».

Нет, в них не умерла, да и не умрет, наверное, никогда надежда увидеть Настеньку, особенно в Васе, который будет сражаться за нее столько, сколько сможет, но… Но они уже начинают приноравливаться к другой реальности, в которой ее нет.

Вот так, вздохнула про себя Полина. Вот так.

Адаптация выживаемости вида, Ержин Попаданыч.

Вечерами Полина с Саввушкой тоже не грустили – возвращались уставшие после активной прогулки, но довольные, мылись-умывались, готовили вместе легкий ужин, после которого Полина торжественно доставала гармошку, играла, и они с полчасика пели песни, после чего Саввушка общался с отцом по видеосвязи, смотрел мультики, читал книжки и отправлялся спать.

Васю уже выписали из больницы, он намеревался приехать на днях к Полине с Саввой, но задержался, оформляя организацию и согласование работы на удаленке, а еще…

– Да тут предложили мне поучаствовать кое в каком интересном проекте, – таинственно-неопределенно, заговорщицким, но довольным тоном пояснил он сестре.

– Проекте? – переспросила Полина, подумав, что речь идет о сотрудничестве с известными органами.

– Ага, – ушел от прямого ответа брат.

Ну проект так проект, главное, что Василий вернулся к себе прежнему – взбодрился новой идеей, снова жил, чем-то активно интересовался и увлекался, и Полина понимала, что это, пожалуй, самое великое преодоление и победа брата.

И не имеет значения, что за проект его настолько заинтересовал, главное, что он снова «в деле», в жизни и скоро приедет к сыну. А их с Саввушкой утром ждал новый интересный, познавательный маршрут, выбранный Полиной.

Вечерами, когда, утомленный активными играми и эмоциями, малыш засыпал в один момент, лишь коснувшись подушки, Полина, прихватив с собой чашку с чаем, выходила во двор, устраивалась в кресле-качалке, расслаблялась и наблюдала закат, стараясь отпустить внутреннюю напряженность и умиротвориться. И… непроизвольно все посматривала в сторону «Большого дома», наблюдая, как в светящихся окнах второго этажа или мансарды нет-нет да и промелькнет силуэт соседа.

Или его жены? Нет, женского силуэта Полина ни разу не заметила. Интересно, где его жена и ребенок? Проводят отпуск на море?

Додумывать эти странные мысли Полина, как правило, не успевала: сбегала от настырных комаров, подбиравшихся к ней даже через преграду специальных антикомариных препаратов.

Только вот сегодня вечером, после насыщенного новыми активными занятиями и развлечениями для Саввушки дня и ужина, песни петь у Полины отчего-то совершенно не лежала душа.

– А почему? – спросил Савва.

– Не знаю, малыш, – честно призналась она, – может, устала, а может, просто настроения нет.

– Ну, ладно, – решил Савва, – тогда я мультики посмотрю.

– Смотри. – Поля погладила его по головке и поцеловала в макушку, проводила взглядом, когда он убежал в детскую комнату за планшетом.

А сама взялась мыть посуду и убирать после ужина, но испытывала странное какое-то ощущение. Не то предчувствие и тревога, не то просто накопившаяся усталость – непонятно, но вот не давало что-то ей покоя и маяло, маяло.

Да что за напасть-то? Никак не могла Полина понять, что с ней происходит, и взялась обзванивать родных. Так, на всякий случай и спокойствия душевного ради.

Ни у кого ничего не случилось, у всех все штатно, как сказал Вася. И у мамы в Китае все в порядке – переговоры прошли самым удачным образом, и уже завтра она вылетает из Пекина назад в Москву. И у Юрия Александровича все в норме. И у бабули, как уверила Полину дежурная медсестра, которой она позвонила для полной проверки родни.

Ну и хорошо, выдохнула мысленно Полина, но, зараза такая, – не отпускала ее напряженная тревога, хоть ты что ни делай. А если… с замершим от пришедшей мысли сердцем, подумалось ей.

Торопясь, она написала сообщение Званному, поинтересовавшись, как он там, и сразу получила от него СМС в ответ, что все у него в порядке – жив, здоров, воюет и рисует. «Фу-у-ух…» – выдохнула Поля, освобождаясь от короткого сильного испуга за близкого человека.

«Ну ладно, ладно, – принялась она уговаривать себя мысленно, – ты проверила: родня жива-здорова! Может, просто к перемене погоды какое-то там давление атмосферное шалит, которому положено шалить, вместе с магнитными бурями на пару, вот тебя и мает. Тридцать три года тоже, между прочим, возраст, не может, что ли, человека в тридцать три магнитными бурями тревожить?»

Так вот, забалтывая себя, все ходила и ходила от одного окна к другому, поглядывала зачем-то во двор, на улицу да на соседский дом.

Если бы Полину так не тревожило беспокойством, от которого она никак не могла спокойствия найти, и если бы она не выглядывала в окна, неизвестно что высматривая…

А так обратила внимание, что какие-то люди движутся вдоль их участка, и движутся как-то неправильно – слишком близко, почти впритирку к самому забору. Собственно, именно этот факт ее задел и возмутил необычайно: бабуля высадила вдоль забора разные цветы, которые цвели-отцветали, сменяя друг друга, отчего у них все летние месяцы было красивое цветочное обрамление, видимое в том числе и с участка через плотную сетку.

А эта парочка – высокий мужчина и маленькая, миниатюрная женщина – отчего-то шли практически по цветам. Пьяные, что ли? Или обкуренные? Так вроде бы на подростков не похожи, хотя что там разберешь из-за плотной, художественно-ажурной сетки забора, уж точно не возраст и адекватность состояния.

Полина собралась уж было выскочить на крыльцо и отчитать идиотов за такое варварство, но внезапно идущая за мужчиной женщина оступилась, видимо угодив ступней на камень, непроизвольно дернулась и остановилась…

А Полину прострелило, словно мощным разрядом тока, узнаванием, врезавшим в затылок и прожарившим через весь позвоночник до самых ослабевших коленей, и… И мгновенным, липким страхом.

Диким, животным страхом – тем самым, который включает древний и главный механизм защиты-выживания человека: замри или беги!

Бей, замри или беги!

Идущей парочке оставалось шагов пять до калитки в заборе.

– Савва! – прокричала Полина, срываясь с места.

Она влетела в гостиную, ринувшись к старому платяному шкафу, распахнула рывком дверцу и сунулась шарить рукой на верхней полке.

– Что ты так кричишь, теть Полина? – спросил перепуганно ребенок, неслышно подошедший и оказавшийся рядом.

– Слушай меня внимательно, Саввушка, – нашарив небольшой ключ, принялась объяснять ему Поля, в то же время отпирая оружейный сейф деда. – Ты спрячешься в этом шкафу и будешь сидеть тихо-тихо, как мышка… – давала она наставления ребенку, дрожащими руками торопливо выхватив и собирая ружье.

Так, стволы к прикладу – щелк, все встали идеально, переламываем…

– Зачем мне прятаться в шкафу? И зачем тебе ружье? – спросил Саввушка, явно пугаясь странного поведения тетки все больше и больше.

Так… Дробь – нет…

Руки ходили ходуном, переворачивая и опрокидывая коробки с боезапасом, а в голове громыхал метроном, отсчитывая секунды и складывая их в таявшие минуты.

Вот, вот то, что надо!

Выколупав негнущимися, непослушными, трясущимися от дикого стресса пальцами из коробки два патрона, Полина зарядила наконец стволы, со щелчком сложив ружье, привела его в боевое положение и наклонилась к племяннику:

– Саввушка, сейчас сюда придет тот страшный дядька, который забрал маму.

И, увидев, как мгновенно округлились от страха глазешки малыша, наполняясь слезами, она произнесла с твердой уверенностью, какую только могла отыскать в себе в данный момент:

– Ничего не бойся, я не позволю ему нас обидеть. Только для этого мне нужна твоя военная помощь. Ты должен тихо-тихо сидеть в шкафу, чтобы этот дядька не знал, что ты здесь. Ты меня понял?

Савва кивнул старательно, немного приободрившись.

– Молодец. Мы с тобой сейчас солдаты и будем воевать за правду. Ты должен сидеть совсем тихо и ни за что не выходить, пока я тебе не разрешу. Даже когда услышишь маму.

– Мамочку?! – ахнул с надеждой ребенок и все-таки заплакал.

– Нет-нет, Саввушка, – заспешила Полина, физически ощущая, как ускользает, утекает предательски время. – Плакать нельзя, иначе нас всех этот дядька заберет. Ты должен мне помочь. Ты же мой солдат-разведчик.

– Ты ему нас не отдашь? – Он смотрел на нее с испугом и надеждой.

– Конечно, не отдам, – заверила его тетка. – Только помогай мне.

– Хорошо, – кивнул ребенок и полез в шкаф.

Прикрыв за малышом дверцы, трясущейся рукой доставая телефон из кармана, Полина подбодрила его еще разок:

– Не бойся, Саввушка, все будет хорошо. Ты мой помощник и разведчик! – И повторила в который уж раз, как мантру: – Тихо, как мышка, сиди.

– Хорошо, – дрожащим голоском пообещал он из-за дверцы шкафа.

Полина услышала, как скрипнула доска на ступеньке нового крыльца…

Все, время вышло!

Пробежав к распахнутым, как обычно, дверям гостиной, понимая, что уже не успевает набрать нужный номер, Полина сделала то единственное, что смогла: активировала телефон и произнесла:

– Если кто-нибудь меня слушает, Фарух здесь! – И повторила: – Фарух здесь.

В этот момент раздался стук во входную дверь. Не грохот кулаком и не раскатное бетховенское «Судьба стучится в дверь», которого, наверное, неосознанно ожидала Поля, а обычный, деликатный стук костяшками пальцев.

– Да что вы стучитесь, соседи дорогие! – как могла веселее прокричала она в сторону входной двери. – Заходите, открыто!

И, подняв ружье, медленно отступила спиной назад, пока не уперлась ягодицами в столешницу. Бросила на стол смартфон, заняла стойку для стрельбы напротив двери и большим пальцем медленно сняла с предохранителя оба ствола старенькой вертикалки.

И перестала дрожать. В момент. Совсем – раз, и всё!

Мысли стучали в голове до боли в висках, скорострельно сменяя одна другую, – она не успела придумать-прикинуть никакого, хоть какого-нибудь дурного или безумного плана и отчетливо понимала, что в данный момент все зависит лишь от случая, удачи и Бога…

И попросила-взмолилась, чтобы Он дал ей шанс. Всего один шанс…

В дверном проеме показалась Настя и, на краткое мгновение испуганно-растерянно глянув на направленное на нее ружье, подняла глаза на Полину.

Коротким кивком головы и взглядом Поля указала невестке в сторону, та поняла ее безошибочно и, переступив порог комнаты, сделала резкий шаг вбок, уходя вправо…

… И вместе с движением невестки, в тот же миг, Полина выстрелила по темной фигуре, прятавшейся за Настей и открывшейся всего на мгновение в паре шагов от порога комнаты.

Не раздумывая ни секунды, опираясь только на чувства, на грани которых ощутила, что это и есть тот самый единственный шанс, о котором она просила, единственный возможный миг, – Полина выстрелила.

Выстрелила, куда и целилась – в бедро мужчины. Где-то на подсознании, работавшем сейчас на предельной скорости, отметила, что тот метнулся в сторону, в последнюю долю секунды попытавшись убраться с траектории выстрела.

– А-а-а… – заорал он от неожиданности и боли, невольно припадая на раненую ногу. – Сука!!! – завопил, зажимая ладонью кровоточащую рану.

– Настя, – холодным, жестким тоном распорядилась Полина, – встань ко мне за спину.

Не произнеся ни звука, Настя спешно прошагала через комнату и встала с другой стороны стола прямо за спиной Полины.

– И что дальше? – спросил мгновенно пришедший в себя от шока Фарух и вперил в Полину тяжелый взгляд своих ненормально синих глаз.

И Полина сразу, всем телом ощутила, как он снова пытается продавить ее волю и добраться до сознания.

И сопротивлялась, противостояла на злости и внутреннем отторжении всего, что есть в этом человеке, проигнорировав его вопрос.

– Девочка, – произнес он особым, мягким, почти нежным и сочувствующим тоном, перекатывающимся бархатистыми оттенками голосом, – я понимаю, ты выстрелила от испуга и перенапряжения. Но ты не сможешь выстрелить на поражение, чтобы убить осознанно и намеренно, это против твоей женской и человеческой сущности. Поверь мне, выстрелить в человека очень трудно, для этого требуется что-то сломать в себе.

– Так то в человека, – внесла уточнение Полина и приказала: – Не шевелись, даже дышать старайся осторожно. Здесь у меня девятка на лося, думаю, ты уже понял, что не дробь, и я хорошо стреляю. Любое твое движение, даже намек на таковое – стреляю сразу. – И заверила: – У меня рука не дрогнет, не надейся.

– Хорошо, я не буду шевелиться, – усмехнулся он. – И что дальше? Как долго мы будем стоять друг напротив друга? Похоже, девочка, об этом ты не подумала, и у нас тут патовая ситуация. Давай…

Закончить фразу он не успел. Распахнулась дверь из сеней-веранды в прихожую, и знакомый мужской голос охарактеризовал открывшуюся его взору ситуацию:

– Твою ж мать!

– Не подходи к нему, Прохор Ильич! – закричала Полина. – Это очень опасный преступник! Он обучен диверсионным приемам борьбы, наверняка вооружен и миролюбив, как дикая собака. Он захватит тебя в заложники, и всем нам тогда Ержин Попаданыч настанет! Вызывай полицию!

– Я бы не стал этого делать на твоем месте, мужик, – спокойным, ровным тоном посоветовал Фарух. – Девочка права: я владею кое-какими особенными навыками. У меня в руке стилет, и, если ты достанешь телефон, я метну его ей в сердце.

– Я успею выстрелить, – перебила его Полина.

– Да, – усмехнулся Фарух, – и что-то мне подсказывает, что ты попадешь, куда целишься: в мое черное сердце. Только и я попаду в твое нежное и доброе сердечко, так что уйдем вместе.

Напряженное молчание было единственным ответом на его угрозу.

– Похоже, мы снова в патовой ситуации, девочка, – усмехнулся Фарух. – Ты не можешь переступить через себя и выстрелить, а теперь, зная, что я прихвачу тебя с собой, еще и от страха вполне способна погибнуть. Поэтому спрошу снова: и что дальше?

– Подожду, – поделилась планами Полина. – Кровь у тебя течет бодро, скоро тебе станет плоховато, слабость и все такое, а там посмотрим.

– Не обольщайся, – хмыкнул Фарух, – никаких серьезных артерий и вен пуля не задела, рану я зажал, а умения терпеть неудобства и легкие царапины у меня более чем достаточно. И как долго ты сможешь стоять с поднятым ружьем? У тебя накачанные для этого мышцы?

– Почувствую, что устаю, сразу выстрелю, – сообщила Полина.

– А стилет? – усмехнувшись, напомнил он.

– Да плевать, – совершенно искренне, с холодным равнодушием к его угрозам ответила Поля. – Ты можешь врать, что он у тебя в руке, можешь не врать и промахнуться от усталости и напряжения. А я предупреждена и смогу уйти с линии броска в момент выстрела.

– И что ты предлагаешь?

– Подожду, – повторила неопределенно Полина.

– А, – кивнул он, – думаешь, что бравые ребята-фээсбэшники прискачут к тебе на помощь. Должен тебя разочаровать: не прискачут. Слежку за вашей семьей сняли неделю назад, удостоверившись, что мы с Настей покинули страну, и все ваши телефоны с прослушивания тоже сняли. – И, видимо, решив, что достаточно подготовил ее к правильному решению, выдвинул свое предложение: – Давай договоримся. Ты меня отпускаешь и даешь мне час форы, потом можешь звонить в ФСБ или куда хочешь, а я оставляю Настю и всех вас в покое навсегда.

– Всё? – холодно поинтересовалась Полина. – Надеюсь, у тебя закончились предложения и варианты возможного развития событий?

– Ты зря тянешь время, девочка, – перешел снова на бархатистые нотки в голосе Фарух, словно обволакивая Полину своей заботой и сочувствием. – Я сказал тебе правду: за вами больше не следят и никто не приедет тебе на помощь, и…

Договорить фразу он не сумел: послышался звук странного удара, какой-то короткий «бум!», Фарух застыл на мгновение, глаза его чудно сошлись к центру и закатились, и он начал заваливаться на бок.

– Ну как-то так, – произнес стоящий позади упавшего Фаруха Ярыгин.

– Что с ним? – спросила напряженным голосом Поля. – Ты его убил, что ли?

– Да не, «приголубил» только слегонца лопатой, – повинился Прохор и, увидев удивление, отразившееся на лице девушки, пояснил: – Я все-таки в армии служил.

– В спецназе? – не могла с ходу врубиться в ситуацию Поля.

– Зачем в спецназе? – изобразил легкую обиду мужчина. – В инженерных войсках. – Он потряс лопатой, которую держал в руках, и процитировал: – «Наш девиз – кирка, лопата, мы ребята из стройбата!»

– Свяжи его скорей, Прохор Ильич, – потребовала Полина. – Ты не представляешь, насколько опасен этот человек. И ранение его не остановит и нисколько не помешает всех нас здесь поубивать.

– Такой вот крутой? – подивился Ярыгин, вытягивая ремень из джинсовых шлиц и присаживаясь на корточки за спиной Фаруха. – Только против лопаты и лома порой нет приема. Бывает, – дал он уважительную оценку убойной силе огородно-строительного орудия, надежно и крепко затягивая ремень на запястьях застонавшего террориста.

– Прохор Ильич, – позвала Полина напряженным голосом, – возьми у меня ружье.

Ярыгин поднялся с корточек, кинул внимательный взгляд на девушку, продолжавшую стоять в готовности к выстрелу, направляя ружье в его сторону, и сразу же просек ситуацию.

– Все нормально, Полина Пална, – сказал он успокаивающим тоном.

Переступил порог комнаты, сделал шаг в сторону, уходя с линии возможного огня, и подошел к ней сбоку. Осторожно перевел предохранитель обоих стволов в рабочий режим.

– Вот так, – заговаривал он Полю, перехватывая одной рукой стволы, а второй медленно, один за другим, разжимая ее сведенные судорогой пальцы. – Вот так, – повторил, опуская ее ладонь вниз. – Теперь другую ручку…

И принялся разжимать пальцы на цевье и курках ружья.

Разжав пальчики и перехватив ружье, он свободной рукой прижал девушку к своей груди.

– Ты молодец, Полин Пална, молодец.

– Да, наверное, – выдохнула она ему в рубашку, позволив себе пару мгновений постоять в его надежном, сильном объятии.

Еще разок коротко выдохнула и отстранилась.

– Стилет у него был? – спросила, глядя Ярыгину прямо в глаза.

– Был, – выдохнул он с сожалением. – Интересный такой, непростой: очень тонкий и очень острый. Не блефовал он, Полин Пална.

– Ты, Прохор Ильич, его с прицела не спускай. Видишь, какой этот гад хитрый, изворотливый и ловкий. Настоящая зверская сволочь.

– Постерегу, – пообещал Ярыгин, поднимая ружье и переводя замок предохранителя с курков в готовность к стрельбе. И не удержался от восхищения, быстро осмотрев оружие: – Зачетная вещь!

– Это да, – позволила себе коротенькую улыбку и всего секундное расслабление Полина, но, посмотрев на невестку, застывшую там, где встала по ее распоряжению, кинулась к той: – Настенька!!!

– Поля! – зарыдала сразу же Настюшка, упав в объятия Полины.

– Саввушка, выходи! – позвала Поля, вспомнив о племяннике.

– Мама!!! – закричал ребенок, выскакивая из шкафа и бросаясь к матери. – Мамочка!!!

Настюшка, резко обернувшись на крик ребенка, сделала шаг навстречу сынишке, поймала его, подхватила на руки и крепко прижала к себе.

– Савва, Саввушка… – повторяла и повторяла она, рыдая и смеясь одновременно, покрывая сынишку беспорядочными поцелуями.

– Мамочка, я помогал тете Поле дядьку злодейского поймать! – рассказывал, захлебываясь словами и слезами, ребенок. – Я был солдатом-разведчиком и тихо-тихо сидел, как она сказала, и даже не выскочил, когда ты пришла!

– Молодец! – похвалила его мать, все целуя то в щечки, то в висок или в нос – куда попадала. – Саввушка, ты у меня такой молодец…

А Поля, взяв телефон со стола, куда швырнула перед тем как встать с ружьем, отыскала в записной книжке номер, обозначенный просто – цифрой 1, и нажала вызов.

– Полина? – сразу же, после первого гудка, ответили ей.

– Вадим Юрьевич… – начала она.

– Мы знаем, знаем, Поля, ваш телефон все еще на прослушке, – перебил следователь, – продержитесь еще минут пять, ребята уже подъезжают.

– И врач нужен, – напомнила Полина, – этому… и, наверное, Насте.

– Держитесь, Полина, все уже едут, и медики в том числе.

– Держусь, – пообещала она.

– Настя, – спросила она у невестки, – ты в порядке?

– Да-да, – поспешила уверить невестка и посмотрела на Полину расширившимися от волнения, блестящими от эмоций и слез глазами.

Поля подошла, обняла Настю и Саввушку у той на руках и выдохнула:

– Все закончилось. Теперь все хорошо будет!

«Кавалерия» прибыла не через пять обещанных минут, а через три, по всей видимости, пролетев по дорогам с рекордной скоростью, шуганув-перепугав всех участников дорожного движения своими мигалками-сигналками. К моменту их появления Фарух пришел в себя и пытался сесть.

И закрутилась, завертелась кутерьма – народу натолкалось в доме не пойми сколько, все сосредоточенные, серьезные, кто-то в форме спецназа, кто-то в гражданском.

– Майор Валентинов, Андрей Иванович, – представился почему-то Ярыгину мужчина лет под сорок, самой обыкновенной, приятной наружности, и предложил в форме вопроса: – Прохор Ильич, я заберу ружьишко-то?

– Это у хозяйки спрашивайте, – не поспешил отдавать оружие Ярыгин.

Майор сдержанно улыбнулся и повернулся к так и стоявшим втроем Насте с Саввушкой на руках и обнявшей их, словно защищая, Полине.

– Полина Павловна, – обратился он к девушке, – ружье надо изъять для экспертизы и составления протокола. Но мы обязательно его вернем.

– Отдай, Прохор Ильич, – отпуская невестку с племянником, отмахнулась безразлично Полина.

В этот момент двое военных в форме, поддерживая под руки, начали поднимать и ставить на здоровую ногу Фаруха, которому медик наскоро перемотал область раны прямо поверх брючины. А Настя, прижимавшая к себе сына, смотревшая на своего мучителя расширившимися от ужаса глазами, издала какой-то сдавленный, непонятный горловой вскрик и вдруг начала тяжело заваливаться на Полину.

– Помогите! – крикнула Поля, пытаясь удержать потерявшую сознание Настю и Саввушку в ее руках.

Самым шустрым оказался майор Валентинов, в одно мгновение оказавшийся рядом с Полей и перехвативший у нее безвольное тело Насти. С задержкой в пару секунд следом за майором подскочил и Ярыгин.

Полина забрала заплакавшего от страха Саввушку, а мужчины положили Настюшку на диван и отошли, пропуская вперед подоспевшего медика.

– Что с мамочкой? – спросил Савва дрожащим от испуга голоском и зарыдал: – Она умерла?

– Ну что ты, – вместо Полины ответил медик успокаивающим, уверенным тоном. – Она просто очень устала и испугалась сильно, вот и потеряла сознание. Это так организм реагирует.

– Неправильно он реагирует, – хлюпнул слезливо Савва, которому Поля вытирала слезки.

– Правильно, правильно, – усмехнулся медик и, посмотрев на Полину, перешел на деловой тон: – Ну что, девушку мы забираем с собой.

– Что значит – забираете? – воинственно возмутилась Поля. – Куда это?

– Да не переживайте, Полина Павловна, – принялся объяснять доктор. – У нее тяжелый психологический стресс, а я не могу даже успокоительный укол сделать, поскольку не знаю, кололи ли ей психотропы или давали вместе с пищей и водой. А если давали, то какие… Бо́льшая часть этих препаратов не монтируются с другими и дают очень тяжелый побочный эффект. Надо срочно провести полное обследование, да и медицинский присмотр хотя бы на сутки нужен обязательно.

– Так вы ее в больницу хотите увезти? – уточнила Полина.

– Да, в нашу профильную, – кивнул медик.

– Послушайте, – не могла согласиться с таким решением Полина, – Настю нельзя сейчас разлучать с сыном. У Саввушки были тяжелые посттравматические последствия, и все это время он проходил реабилитационный курс с психологом. Если сейчас…

– Я вас понял, Полина Павловна, – кивнул доктор. – Ребенок поедет с нами и будет находиться с мамой.

– Но… – попыталась привести новый аргумент Полина, но ее остановил Андрей Иванович, мягко взяв за локоток.

– Вы, Полин Павловна, оставьте Савву рядом с мамой, а мы с вами отойдем ненадолго, – предложил он доброжелательным тоном, даже улыбнулся открыто и вполне искренне.

Полина поставила племянника на ноги, тот сразу же залез на диван и устроился рядом с мамой, взяв ее руку в свои ладошки.

– Полина Павловна, – отведя девушку подальше от дивана, разъяснил майор кое-какие нюансы, – дело не только в возможном медикаментозном воздействии на Анастасию, дело в том, что Фарух владеет техникой гипнотического программирования. Он мог ввести ее в трансовое состояние и под гипнозом дать установку на любое действие, привязанное к слову-триггеру. – Он посмотрел внимательно на Полю и повторил: – На любое, понимаете? То есть кто-то произносит в разговоре с ней или она прочитает в каком-то тексте слово или короткую фразу, впадет в транс, возьмет нож и зарежет всю семью, не понимая, что делает, не находясь в сознании в этот момент. Ну или сотворит что-то иное, не менее страшное. Фарух известен как специалист высокого уровня в гипнотическом программировании.

Полина смотрела на него обескураженно и никак не могла взять в толк и разум, что этот человек пытается ей втолковать. Что Настя может кого-то убить? Вот так встать и, как сомнамбула, взять ножик и порезать… Бред какой-то!

– Это не бред, – словно услышав ее мысли, объяснял фээсбэшник. – К сожалению, это реалии современных войн, которые по большей части ведутся не стрельбой из пушек, хотя и ею тоже. А отчего, вы думаете, русские и европейские женщины уезжают добровольно в террористические организации, выходят за их членов замуж и становятся верными и преданными последователями религиозных сект и организаций?

– Я не думаю, – устало-раздраженно ответила Поля. – Я не могу уже ничего думать. Я просто не понимаю, как это может быть. С Настей? С нашей Настей?

– Я не утверждаю, что это непременно так и есть, но проверить мы обязаны. Да и показания снять надо. И лучше это делать под медицинским присмотром, потому что она настрадалась и все эти месяцы находилась в тяжелой стрессовой ситуации.

В этот момент Настя застонала тихонько, видимо, приходя в себя. К ней тут же склонился медик и стал о чем-то тихо спрашивать.

– А как вы проверите, есть у нее этот… как его там… – обеспокоенно глядя в сторону дивана, спросила Полина.

– Есть специальные методики, – уклончиво ответил майор.

– И эти методики смогут убрать из нее запрограммированность, если что?

– Нет. К сожалению, убрать установку может только тот, кто ее поставил. Но у нас разработаны очень качественные и действенные программы, нейтрализующие навсегда возможность этого воздействия на человека.

– И как надолго вы ее заберете? – уже смирившись с тем, что Настю увезут, уточнила Полина.

– Не знаю, как долго ее будут обследовать медики, но уже завтра вы и ваши близкие сможете навестить Анастасию и Савву. Никто их держать под замком не собирается. Конечно, просто так в нашу больницу не попасть, но завтра утром на всех вас будут выписаны специальные пропуска. Да и звонить можно мне и московским товарищам, курировавшим вас все это время.