– Где эта больница? И номер вашего телефона? – потребовала Полина.

А когда записала адрес и номер, которые он продиктовал, вдруг вспомнила.

– Близкие. Вы сказали: близкие… – И потерла лицо ладонью отчаянно-уставшим жестом. – Надо позвонить Васе и маме…

– Не надо, – сочувственно посмотрев на девушку, отговорил ее майор, – сейчас совсем поздно, вы только переполошите всех. Позвоните утром, пусть они поспят спокойно эту ночь, а то ваш брат кинется сюда посреди ночи.

– Да-да, – растерянно согласилась она, – вы правы… лучше уж утром.

– Вот и договорились, – кивнул тот. И посмотрел как-то по-особенному на нее. – Вы хотя бы понимаете, Полина, что сделали?

– Что? – недоуменно переспросила она.

– Вы смогли задержать преступника такого уровня и навыков, с которым далеко не каждый специалист мог бы справиться, – не удержался майор от восхищенного взгляда. – Уровень его подготовки и те навыки, которыми он обладает… – Покрутив пораженно головой, он хмыкнул-хохотнул: – Вот правду говорят: на любого крутого спеца когда-нибудь да найдется профан с кувалдой!

– Не, – внесла уточнение Полина, – с лопатой.

А Андрей Иванович, посмотрев на нее изумленно пару секунд, вдруг запрокинул голову и расхохотался от души.

Фээсбэшники составили протоколы об изъятии оружия и осмотре места происшествия, взяли с Ярыгина подписку о неразглашении гостайны, а Полю уведомили, что завтра ей надлежит явиться для дачи показаний. И, прихватив с собой Настю и Саввушку, не дав толком попрощаться Полине с невесткой, отбыли всем своим деловым составом.

Хлопнула дверь веранды-сеней, закрываясь за последним вышедшим, и в доме неожиданно повисла какая-то звенящая, необычайная тишина.

– Прохор Ильич, – спросила Полина, наблюдая в окно, как за последним оперативником закрывается калитка, – ты где лопату-то взял?

– Стояла в сенях. – Ярыгин подошел и встал рядом с ней у окна. – Удобно так стояла, у самой двери в прихожую, только руку протяни. Ну я и протянул.

– Наверное, Марина забыла. Она сегодня в огороде возилась днем, потом куда-то заспешила, вот и оставила в доме, не пошла в сарай…

– Да, – согласился Ярыгин, – удачно получилось. И предложил: – Полин Пална, пошли ко мне.

– Зачем? – все смотрела невидящим, застывшим взглядом за окно Полина.

– Не зачем, а почему, – разъяснил Прохор. – Там в прихожей на полу набежало с того Фаруха… – Не договорив, он кинул быстрый изучающий взгляд на девушку. – Ты его все-таки хорошо так продырявила, как он ни хорохорился. Мы с парнями, пока ты тут с их начальством беседовала, немного затерли, что смогли. Но надо мыть всерьез, а жара… В общем, пованивать наверняка к утру станет.

– Пованивать?.. – оторопело-пораженно переспросила Полина, посмотрев на него ошалевшим взглядом.

– Тш-ш-ш… – Ярыгин с ходу понял, что с ней происходит, и, приобняв за плечи, прижал к своему боку и повел через прихожую, загораживая своим телом обзор на ту самую лужу, заговаривая словами: – У меня наливочка хорошая, не такая ядреная, как у Василисы Макаровны, но тоже очень даже лечебная. Вот кваса нет, «молот предков» не получится. Поэтому мы с тобой, Полин Пална, сейчас наливочки, что называется, натуралес, как вдарим за мир во всем мире…

И, продолжая что-то рассказывать-забалтывать, вывел несопротивлявшуюся, обезволевшую как-то в один момент Полю из дома, увлек за собой через калитку на свой участок, а через него и в дом.

– Ну вот, – усадив девушку за так понравившийся ей обеденный стол, все бодрил тоном Ярыгин, – сейчас мы с тобой чайку наладим с наливочкой. Хочешь чайку, Полина Павловна? – спросил он с оптимизмом, тоном, которым обычно разговаривают с тяжелобольными людьми.

– Нет, – пустым, не окрашенным никакими эмоциями голосом отказалась она и спросила: – Есть у тебя что-нибудь крепкое?

– Коньяк подойдет? – посмотрел на нее изучающе Ярыгин, пытаясь оценить на взгляд состояние девушки.

– Давай, – вяло махнула она рукой.

Прохор достал коньяк из бара и два пузатых бокала, все поглядывая настороженно на нее, налил в оба на глазок грамм по пятьдесят, поставил один перед девушкой, а со вторым в руке сел напротив нее за стол.

– Ну что… – хотел предложить тост.

– Не… – покачала Полина отрицательно головой, останавливая его порыв. – Просто пьем, и всё. – Но тут же передумала: – Хотя нет, за то, что мы перешли на «ты», как боевые товарищи, сплоченные роковым боем.

И не чокаясь, не дожидаясь его, одним махом выпила весь коньяк. И застыла, сморщившись, прижав ладошку к губам, пережидая шоковый эффект, а после нескольких секунд с шумом втянула в себя воздух:

– Тщи-и-и-и…

И поинтересовалась придушенно, смахивая выступившую от крепости коньячной слезинку:

– Может, напиться, Прохор Ильич, как считаешь?

– В стрессовой ситуации не поможет, а только усугубит, – поделился житейской мудростью Ярыгин. – Испытав сильное потрясение, выпивать можно и даже рекомендуется, но без усердия. – И попытался переключить девушку на иную тему: – Ты мне лучше скажи, Полина Павловна, ты чего в него палить-то стала?

– Для профилактики, – пояснила Полина.

– А где стрелять научилась? Снова дедушка постарался? – поинтересовался Прохор.

– А кто еще, – пожала она плечами, – дед Егор был мужчина во всех отношениях ладный и основательный: и тебе гармонист, и охотник, и рыбак. Имел охотничий билет и добывал дичь, все как и положено. Он обучал всякой мужской житейской науке Васю, а я постоянно с ними рядом крутилась, любопытно мне было ужасно. Вот он меня за компанию и научил и стрелять, и в оружии разбираться, и рыбачить. У него лодка была, так мы часто на дикий берег и острова с ночевкой втроем уплывали и там рыбачили. Здорово было. Мне очень нравилось – костер горит, а за его кругом темнота страшная, рыба, слышно, плещет в реке, дедушка что-то рассказывает, все небо в звездах, и так хорошо, так спокойно и торжественно…

– Искусствовед, говоришь? Хм! – подражая известному персонажу, громко хмыкнул и крутнул иронично головой Ярыгин.

– Ты тоже товарища Сухова уважаешь! – обрадовалась необычайно Полина и принялась торопливо и как-то чересчур эмоционально-восторженно рассказывать: – У меня есть большой друг. Во всех отношениях большой: сам такой здоровый, как богатырь былинный, и великий художник, так он постоянно хмыкает по-суховски и головой вот так же, как ты, крутит, – показала она как, – и посмеивается. Я вас познакомлю, он тебе понравится! Он, знаешь…

Но Прохор уже не слушал, что она там говорит, моментально сообразив, что у нее началась истерика – такая вот запоздалая реакция на сильнейший стресс, следующей стадией которой обязательно будут бурные рыдания…

Резко поднявшись с места, в два широких шага Прохор обошел стол и, оказавшись рядом, подхватил под мышки, выдернул девушку с места. Помедлив с полсекунды, только оттого что увидел так близко расширившиеся от удивления ярко-зеленые глазищи, он наклонился и накрыл ее губы поцелуем.

И целовал, продлевая и продлевая этот внезапный, незапланированный поцелуй, перехватив ее поудобней – прижал одной рукой к себе, второй поддерживал голову под затылком. А в какой-то момент остро, всем нутром почувствовал, как она, отойдя от растерянности и легкого шока, ответила на его поцелуй.

И как ответила! Господи боже мой!

Словно выпустила на свободу заточенную и спрятанную где-то в глубине огненную сексуальность, полыхнувшую, обдавшую жаром-напалмом такого накала, в котором моментально сгорели разом все его мысли-рассуждения, вместе с побудительным мотивом, толкнувшим Прохора в этот поцелуй, – желанием помочь девушке расслабиться и остановить накрывавшую ее истерику…

Все это оказалось пылью и ничего не значащей ерундой – их двоих уже несло куда-то, неотвратимо и безысходно, в одном порыве, в одном устремлении: соединиться, прорастая, растворяясь друг в друге, как в смерти и воскресении – только вдвоем…

И они не могли оторваться друг от друга и остановить-прекратить этот сумасшедший поцелуй, не выпадая из которого куда-то двигались-перемещались, ведомые исключительно памятью и неосознанным устремлением Прохора. Добрались до того места, где можно было упасть-рухнуть в горизонталь, и их выбросило на следующий виток страсти, поднявший обоих еще выше…

Как растворилась и сгорела, исчезнув куда-то, их одежда, оба не поняли, да и не заметили вовсе, сливаясь телами, вздохами-всхлипами, стонами и вскриками, взглядами, обмениваясь бурлящими в них желаниями и энергией, – и он вошел в нее, соединив их взаимное устремление в одно целое, в ослепившее их обоих солнце, и они понеслись вперед, вперед…

И, выскочив на вершину, взлетели еще выше, куда-то во встретившую яркой синью неизвестность…

А вернувшись немного в осознанность, Прохор понял, что Полина спит в его объятиях. И спит настолько глубоким и беспробудным сном, что не реагирует ни на какие призывы и движения.

«Это хорошо, что ее выключило, – порадовался Ярыгин и осторожно-нежно погладил Полину по щеке. Пусть поспит, для нее сейчас сон исцеляющий лучшее лекарство… после секса, разумеется! Но тоже жизненно необходим, если вспомнить, что ей пришлось пережить и кому противостоять.

Раскинувшись в одной позе, в которой захватил ее сон, полностью расслабленная, Полина ровно и спокойно дышала, а Прохор смотрел на нее, спящую, и размышлял.

Как легко и непринужденно мы даем оценку людям, навешивая на них ярлыки принадлежности к тому или иному типажу, полагая себя сведущими и умудренными, отлично разбирающимися в человеческой натуре и характерах.

Прохор хоть и ворчал на девушку, несправедливо обвиняя ту в столичной заносчивости, на самом деле больше сетовал на себя за то, что принялся поучать и раздавать советы, все-таки отлично понимая, что не совсем справедлив в своей оценке. Понятно же, что Полина личность неординарная и сильная, просто девочка растерялась под прессом навалившихся на ее семью и на нее лично ситуаций, не видя выхода и не понимая, как быть дальше, вот и ощетинилась против любого его высказывания. Да, скорее всего, не только его, Прохора, но и всякого другого человека, который бы принялся с умным видом в тот момент объяснять ей, что делать и куда следует двигаться.

Прохор честно признавался себе, что зацепила она его чем-то конкретно, но иронизировал над этим своим чисто мужским интересом к соседской внучке, понимая, что все это не имеет ровно никакого значения и серьезности.

Но когда увидел, как она играет на гармошке, и услышал, как поет, перемежая пение легкой ироничной шуткой-прибауткой и едкой самоиронией, – был поражен до глубины души! Да что там поражен – попросту конкретно офигел… Вот наповал!

И пропустил тот момент, когда простой мужской интерес эротической направленности и несомненный интерес к личности девочки переросли в нечто гораздо более весомое и глубокое.

Прохор осознал сей факт, только когда поймал себя на том, что постоянно думает о ней, вспоминает, как она играла и пела. Что каждый вечер обязательным порядком поднимается на второй этаж и, порой не включая света, стоит у окна, из которого отлично виден кусок соседского участка, где на газоне стоит кресло-качалка и небольшой кофейный столик, куда каждый вечер приходит Полина и сидит какое-то время, провожая день.

Стоял он вот так в темноте, смотрел на нее и думал: живешь себе спокойно и ровно в привычной размеренности и вроде бы не ждешь уже ничего судьбоносного от жизни, а оно раз – и «вот те приветик крупным калибром», как обозначает неожиданные перемены дед Борис. И ты не то что заметить, чихнуть не успел, а уже в каком-то серьезе по самую макушку. И что-то встрепенулось, ожило в тебе, взбодрило молодой дерзостью и желанием, и думается что-то там про возможности и будущее…

М-да. Как там у Розенбаума?

«Вот и воля, всё… Но под распахнутым окном машет мне рукой дочь».

Вот именно – воля, и что-то такое впереди, обязательно чудесное, не такое рутинное и трудное, как было раньше, и ты уже вылетел в то окно, и расправил крылья-мечты-надежды, и вздохнул всей грудью… но «машет мне рукой дочь».

М-да. А предмет, возбудивший в тебе все эти волнения, – внучка соседки Василисы Макаровны, которую уважаешь и к которой относишься почти как к родной бабушке.

Жизнь, сука, умеет закрутить и к стенке прижать! Как там Поля ругалась?

Ержин Попаданыч? Вот-вот, он самый.

Всю неделю Прохор держался от Полины на расстоянии, приняв единственно верное для себя решение: свести к минимуму их общение. Зачем? Пустое-ретивое все это, да и ни к чему. Видел, как она возится с мальчонкой лет пяти-шести, ровесником его Марьяши (племянник, сделал вывод Ярыгин), посматривал на нее вечерами из окна второго этажа или мансарды третьего, да и все на этом.

А этим вечером Прохор приехал с работы и, едва заглушив двигатель, привычно напрягся, можно сказать, уже по традиции, приобретающей настораживающую регулярность. Ведь обязательно что-то да происходит, когда он выбирается из-за руля: то дикий крик, то дождь, принесший девушку, то звуки гармони… Сегодня вот, заставив вздрогнуть, его остановил резкий, громкий и очень конкретный звук ружейного выстрела. Даже не удивило, что раздался он из соседнего дома.

– Вот ведь блин, – пробурчал Ярыгин, – то играем, то стреляем…

И, не раздумывая и не сомневаясь ни на секунду, побежал к соседям, резонно рассудив, что вряд ли вполне себе благоразумная девушка Полина Павловна просто так, ни с того ни с сего, взялась бы палить из ружьишка.

Вошел и увидел.

Сказать, что обалдел, – ничего не сказать.

На всю оставшуюся жизнь в памяти Ярыгина запечатлелась стоп-кадром картина: Полина, стоя в правильной позиции для стрельбы, с холодной, спокойной уверенностью и решимостью на лице держит на прицеле опустившегося на одно колено мужчину, а тот зажимает рукой рану на бедре второй ноги… И скапливается лужицей на полу стекающая через его пальцы кровь.

Он никогда не забудет ни этой картины, ни того ясного и четкого понимания, накрывшего его, что она выстрелит, не парясь никакими сомнениями, угрызениями совести и рефлексией, – выстрелит на поражение.

Это было сильно. Ошеломляюще сильно и, пожалуй… красиво. Да, была в холодной решимости этой хрупкой девочки какая-то поразительная красота.

А потом ее начинающаяся истерика и его желание оградить и защитить ее еще и от этого нового испытания и переживания…

Но то, во что это вылилось, что случилось дальше… Ярыгин в жизни не испытывал эмоций и ощущений такой мощи и накала, никогда не переживал ничего подобного! Никогда!

Находясь в состоянии абсолютной раскрепощенной искренности, честности в каждом своем порыве и вздохе, в беззащитной открытости, она отдавалась его поцелую, его мужскому устремлению с такой полнотой, с такой эмоциональной силой, что он чувствовал единение с ней не только телесное, но и душевное и духовное – одним порывом, одной на двоих нежностью и страстью, одним сердцебиением!

А оргазм, который они не просто испытали и прочувствовали, а пережили вместе, вдвоем, потряс Прохора своей силой и наполненностью чувством.

И что теперь с этим делать, он не знал.

Ержин все-таки Попаданыч…

За размышлениями и нелегкими думами Ярыгин не уловил, как его сморил сон. Да, честно сказать, он его и не морил, а вырубил в один момент – вот вроде бы он еще размышляет о том, что дальше и как теперь со всем этим обходиться и управиться, а в следующий момент уже спит, обняв и прижав к себе потерявшуюся немногим раньше его где-то далеко в Морфеевом царстве Полину.

Он проснулся так же странно, как и заснул, – от поразительного, теплого какого-то предчувствия, что девушка, которую он обнимает, сейчас проснется, и открыл глаза за пару секунд до пробуждения Полины.

– Привет, – произнес шепотом Прохор, когда немного растерянная со сна девушка посмотрела на него удивленно.

И не ответила сразу, даже не улыбнулась, а долго, внимательно и вдумчиво смотрела на него, изучая, а потом спросила, указав неопределенным жестом на пространство вокруг кровати.

– Что это было?

– Ну-у-у… – начал подбирать слова для лучшего объяснения Ярыгин, – в некоторых ситуациях хорошее настроение передается исключительно половым путем, а секс является единственным действенным средством исцеления.

Она снова не сразу заговорила – все всматривалась в его лицо, лишенное четкой детализации и мельчайших подробностей в полусумраке раннего утра, в комнате, не залитой пока беспощадно-беспристрастными в своей правдивости дневными солнечными лучами.

– Разовым применением или курсом? – с максимальной серьезностью уточнила Полина.

– В особенно тяжелых случаях рекомендуется, конечно, курсовая терапия, – в тон ей самым серьезным образом ответил Ярыгин.

– А в моей ситуации каковы будут ваши рекомендации, доктор? – попросила консультации специалиста «пациентка».

– У вас, Полина Павловна, случай весьма запущенный, поэтому рекомендовал бы все-таки пройти полный терапевтический курс, – выписал назначение «доктор» Ярыгин.

– С чего надо начинать? – поинтересовалась ходом лечения «больная»

– С поцелуя, – порекомендовал Прохор, притянул девушку к себе и, заглянув в ее глаза, потемневшие зеленью в утреннем полумраке, прошептал у самых губ: – Доброе утро.

– Доброе… – согласилась она шепотом, принимая улыбкой его губы.

Какой же это был поцелуй! Господи боже ты мой!

Полина не знала, не подозревала и даже представить себе не могла, что поцелуй может быть таким… ошеломляющим, сводящим с ума и одновременно нежным, таким страстным, зовущим и требующим идти вперед… и полным сладости и неги…

Она таяла, растворялась в этом поцелуе и сильных объятиях мужчины и стонала, понуждая и призывая его двигаться вперед, – она то плыла, улетая куда-то сознанием, то требовала дать выход ее страсти.

И он услышал и почувствовал все ее порывы и, усилив, углубив поцелуй, повел дальше и выше, лаская и шепча на ушко жаркие, сводящие с ума обещания…

И она шла за ним и вырывалась вперед, перехватывала инициативу и вела уже за собой, но тут же снова передавала ведущую партию ему, и летела за ним, и вскрикнула от наслаждения, когда, войдя в нее, он соединил их тела… и летела, неслась вместе с ним к их новой вершине…

И они выскочили на свой пик и вздохнули одним пораженным вдохом и поднялись еще выше… и на какой-то краткий миг им обоим показалось, почудилось, что они сливаются в одно целое и видят свои собственные силуэты где-то там, там…

Они долго лежали, не двигаясь и не произнося ни слова, постепенно отпуская остроту испытанных чувств и эмоций и уравновешивая дыхание.

– Вам не кажется, доктор, – прошептала обессиленно Полина, – что я прошла весь курс за один прием?

– Это обманчивое ощущение, – выговорил, еле произнося слова, Ярыгин, – просто новая методика. Я бы все-таки настаивал на длительном курсе. – Помолчал и внес уточнение: – Или на добавочном применении.

– Боюсь, что добавочного мне не перенести, – смогла даже хохотнуть Полина. И вдруг всполошилась от неожиданно пришедшей в голову мысли: – Вася! Надо срочно позвонить брату!

– А сколько времени? – уточнил Прохор.

– Да какая разница! – отмахнулась Полина, выбираясь с кровати, и тормознула, сообразив: – А где мой телефон?

– Наверное, остался в кухне на столе, – предположил Ярыгин, садясь и спуская ноги с кровати.

– А одежда? – озадачилась новой заботой Полина.

– С этим сложнее, – сообщил он, осмотрев комнату, по которой были разбросаны вещи, словно их разметало взрывом.

Вдвоем им удалось отыскать футболку и шорты Полины, а вот с бельем поиск как-то не задался – хрен знает, куда оно улетело и задевалось, требовался более тщательный осмотр.

– Да и бог с ним, – отмахнулась Поля.

Натянула на голое тело шорты с футболкой и побежала в кухню.

Смартфон обнаружился именно там, где и предположил Прохор: на обеденном столе.

– Вася… – произнесла она, когда брат ответил на звонок, и запнулась, не зная, как и что ему объяснять, посмотрев растерянно на Прохора, словно ожидала от того подсказки.

– Поля, что случилось? – тревожно спросил Василий. – Что-то с Саввой?

– Нет-нет, – заспешила успокоить его Полина, – с Саввушкой все в порядке.

– С бабушкой? – выдвинул следующую гипотезу очередного постигшего их несчастья Василий.

– Да нет, со всеми все в порядке! – Поля расстроилась в момент от этой его готовности и постоянного ожидания наступления какой-нибудь новой неприятности.

– Полька, ну и чего ты тогда звонишь в такую рань? – проворчал он и, видимо посмотрев время, возмутился: – Блин, полседьмого утра!

– Вася… – начала она вторую попытку. – Настя нашлась.

Он ничего не сказал – молчал и дышал в трубку какое-то время. А потом спросил враз осипшим голосом:

– Где нашлась?

– Да здесь, здесь, Васенька, – совершенно неожиданно вдруг заплакала Полина и заспешила объяснить: – С ней все в порядке, она жива и здорова. Ее привел в бабушкин дом этот козел, хотел, видимо, Саввушку забрать. Но его удалось схватить и арестовать. Я просто не могу тебе все сейчас объяснить и рассказать. Ты позвони Вадиму Юрьевичу, он все тебе подробно объяснит. И приезжай. Бери билет на ближайший рейс и приезжай. Только не садись за руль, пожалуйста.

– За какой руль?! – закричал вдруг Вася, – Что ты несешь?! Объясни толком, где сейчас Настя?! Что у вас там происходит?!

– Не ори на меня! – оборвала она его резким, холодным окриком, вдруг в один миг успокоившись и перестав плакать. И спокойным, деловым тоном объяснила: – Вася, все закончилось. Все плохое закончилось! Настя снова с нами, только ее забрали в больницу для обследования, на всякий случай, чтобы проверить, не пичкал ли он ее психотропными препаратами. И Саввушку забрали вместе с ней, чтобы не разлучать мать с ребенком. – Помолчала и добавила: – Это все, что я могу объяснить тебе по телефону.

– Я понял, – остыл Василий и извинился: – Прости. Ты же понимаешь.

– Я понимаю, – холодно ответила Полина и повторила: – За руль не садись, езжай на поезде. И маме позвони.

И прервала разговор, не дожидаясь его ответа и не прощаясь.

– Строго ты с ним, – прокомментировал ее отповедь Ярыгин.

– Да, – согласилась она и честно призналась: – Так меня что-то достала вся эта канитель. Кажется, я просто устала до отупения, близкого к безразличию, от переживаний и трагедий, от несчастий и постоянного ощущения беды. Слава богу, что все закончилось.

– Так бывает, – кивнул он. Подошел, встал рядом и обнял, поддерживая, по-человечески, без ноток эротики или сексуальной направленности: по-дружески. – Особенно на войне. Когда кончается долгий, тяжелый бой, вымотавший физически и душевно до дна, без остатка, человек словно черствеет душой, не способен эмоционально реагировать больше ни на какой кошмар и ужас вокруг. А ты вышла вчера из боя. – Он поцеловал ее в лоб и пообещал: – Это пройдет. Очень скоро пройдет.

– Надеюсь, – со вздохом, обняв его двумя руками за талию, прижалась Поля щекой к его груди, – а то такое ощущение, что внутри пустота: ни боли, ни страха. – И вдруг отклонилась, посмотрела в лицо и совершенно неожиданно спросила, резко меняя тему: – Ты мне лучше скажи: где твоя жена и ребенок?

– О как? – оторопел от столь неожиданного поворота беседы Ярыгин. Помолчал, посмотрел изучающе на девушку и спросил: – Кофе будешь?

– И кофе, и бутерброд или что-нибудь другое, чем ты можешь меня накормить, – огласила список пожеланий Полина и напомнила: – Только ты не отвлекайся, готовь и рассказывай.

– Рассказывать… – протянул задумчиво Ярыгин.

Собственно, рассказывать особенно-то и нечего.

Никаких страстей-мордастей в их с Евгенией романе не бушевало, и прекрасно-романтической истории не случилось, а все было почти что буднично.

После первой своей неудачной женитьбы Прохор обзаводиться семьей не спешил, сильно охладев к институту брака как таковому. Думал, может, когда-то в будущем у него и получится, но сразу же уточнял, что для того, чтобы он решился на такой шаг, понадобится какая-нибудь совершенно особенная девушка и, разумеется, настоящие, сильные чувства.

Так-то «планочку» себе задал высоковатую, держа в уме дедову присказку: «Жена – это то, что ты заслужил». А посему Ярыгин, пока на тех «поприщах» что-то там себе заслуживал да зарабатывал, прекрасно жил-поживал и в статусе холостяка, романясь в удовольствие и за милую душу. Была парочка серьезных отношений, с одной девушкой так и вовсе прожили больше года вместе в гражданском браке, но расстались – не сложилось, перегорели страстями оба и остыли, и как-то сразу все стало неинтересно.

Наверное, прошло около года, как он открыл свой бизнес, когда Прохору дозвонилась бывшая одногруппница, раздобывшая у кого-то номер его сотового телефона. Впрочем, Евгения барышня такая – если ей что-то понадобилось или приспичила какая «хотелка», она достанет всех и вся, найдет входы-выходы, людей и возможности, но добьется того, что задумала и возжелала, даже если к тому моменту это ей уж больше не нужно ни за каким надом и вообще перестало быть интересно. Такой вот человек упертый.

А позвонила она Ярыгину с одной-единственной целью: к ней приехали друзья из Англии, которые изъявили горячее желание посетить старинный русский город, познакомиться с истоками российской государственности, приобщиться, так сказать. И Евгения попросила Прохора организовать для нее и ее друзей познавательное ознакомительное и желательно интересное и насыщенное пребывание в этом городе.

– Самохина, – развеселился Прохор столь откровенному наезду требованием, – я тебе не экскурсбюро, чтобы выгуливать твоих англичан. – И посоветовал: – Открываешь поисковик в интернете, выбираешь компанию, заказываешь тур и программу – и вперед.

– Это было грубо, Прохор, – выступила Евгения. – Не можешь сам заняться этим вопросом, так хотя бы порекомендуй, к кому обратиться, ты же там наверняка всех знаешь.

Ну что делать – порекомендовал, понимая, что Женечка от него не отстанет. Скинул ей ссылку, координаты и телефон, пожелал удачи, да и забыл напрочь и о бывшей одногруппнице, и о ее просьбе.

И совершенно случайно встретился с ней и ее английскими друзьями в одном ресторане, куда зашел пообедать. Женечка была чуть подвыпивши, отчего чрезмерно весела и очень активна: ухватила Ярыгина за руку и буквально затащила за их столик – знакомиться. Познакомился, куда ж деваться, не устраивать же прилюдный скандал, пытаясь от нее отделаться. Пообедал, поговорил и уж было собрался откланяться и отправляться дальше по своим делам, но Евгения его просто так не отпустила, уговорив поужинать вместе с ними вечером, поскольку это их прощальный ужин в городе, а завтра они уезжают обратно в Питер.

Ну ладно, Ярыгин нехотя согласился, только чтоб отделаться поскорей от не совсем трезвой Евгении.

Ужин прошел в дружеской, приятной и легкой атмосфере и закончился тем, что англичане напились и потащились за какими-то двумя девицами, а Прохор повел Женю пройтись по набережной. И так они как-то с ней прошлись-прогулялись аж до самой его постели. Исключительно по личной и настойчивой инициативе девушки.

А утром Евгения решила, что ну этих англичан, она их проводит и, пожалуй, останется на недельку с Прохором. Ну пусть остается, решил Ярыгин, тем более в данный момент он был свободен от каких-либо иных отношений.

Они провели вместе неделю, вполне приятную и страстную, и Самохина уехала обратно в Питер. И стала частенько приезжать, в одностороннем порядке назначив Прохора своим бойфрендом, а их отношения обозначив как «любовь на расстоянии». Он особо не возражал, убежденный, что все это временно и совершенно несерьезно, просто очередная Женькина прихоть.

Серьезно стало, когда она сообщила, что ждет ребенка. Сомневаться, что Евгения беременна от него, Ярыгину в голову не приходило – была у Женьки такая черта характера: если она признавалась в чем-то по-настоящему важном и значимом, можно не сомневаться ни на секунду, что это чистейшая правда. Зато Самохина безбожно привирала и самозабвенно могла брехать по всякой ерунде.

Раздумывать и рефлексировать Прохор не стал, сразу же предложив Евгении выйти за него замуж, поскольку, по его глубокому убеждению, у ребенка должен быть любящий отец, а что касается чувств того отца к его матери, то будем полагаться на привычную народную мудрость про «стерпится – слюбится».

Которая вполне могла бы и сработать, учитывая один весьма немаловажный фактор: Прохор и Евгения были архитекторами не просто по профессии, а по призванию, по таланту и Судьбе, и оба не мыслили себя вне этого занятия. Так что по большей части в том, что касалось их профессионализма и творчества, они оказались отличными соратниками, понимающими, уважающими и поддерживающими друг друга.

Потому и стерпеться-то у них получилось, а вот слюбиться не особенно. Оба понимали это, но не придавали трагичности данному обстоятельству. И, как ни странно, довольно неплохо жили, сплоченные общностью интересов, уважая взгляды и талант друг друга, частенько увлеченно споря и обсуждая профессиональные темы.

Зато родившуюся дочь Марьяну Ярыгин полюбил с первой секундочки, как только взял на руки, и обожал до слезы и восторженного трепета, особенно пока та была крохой грудной. Сейчас-то, когда его барышне аж целых шесть лет, отцовская любовь Ярыгина проросла в самые глубины его сердца, перестав вызывать постоянный восторг и умиление, что, собственно, нормально и естественно.

А Женя? Женя, помаявшись и кое-как выдержав в провинции чуть больше двух лет после рождения Марьяши, рванула обратно в Питер при первой же возможности, как только таковая подвернулась. Все это время она не просто так сидела дома и занималась с ребенком, а усиленно училась на удаленке дизайну интерьеров. И сделала отличный дипломный проект по окончании курса, которым заинтересовался ее преподаватель, предложив тот одному интересному клиенту.

Клиент посмотрел, обсудил детали с Евгенией по видео и решил, что хочет иметь в своей квартире дизайн, сделанный именно этим автором. А квартира у этого заказчика… правильно – в Питере, а там у Женечки папа-мама, оба художники, и дедушка, известный журналист, и бабушка-историк, то есть сплошной бомонд. А еще подруги-друзья немереным числом и бывшие коллеги в архитектурном бюро – и, главное, ее любимый город.

Понимая и чувствуя, что дело идет к побегу жены, когда Марьяше еще не исполнился годик, Прохор предпринял попытку как-то заинтересовать Евгению – приобрел участок земли со старым покосившимся домиком, недалеко от центра города, в отличном месте с открывающимся прекрасным видом на реку. Привез, показал и предложил:

– Делай проект, строители есть, твори.

А она походила по участку, повздыхала и отказалась:

– Не хочу. Жизнь «на земле», в доме, это не мое. Я урбанист до мозга костей. Может, когда-нибудь.

Когда-нибудь не случилось. Ей нужен был только Питер.

А здесь… здесь, конечно, особая, неповторимая ретростилистика, реконструкция без всякого закоса под старину – чистый, натуральный и сплошной винтаж. И да-да: вода мокрее, деревья зеленее, воздух чище, Бельведер вообще сказочный, и можно припадать к истокам, закусывая щепоткой родной земли – все очень всерьез, совершенно прекрасный, неповторимый город, но… Прости-извини, только даже такая роскошная историческая провинция – это все-таки не ее.

И, подхватив Марьяшу, Евгения удрала в Северную столицу.

Поскольку они все-таки были супругами и, в общем-то, не собирались разводиться, то все эти четыре года так и мотались друг к другу – то Женя с Марьяной приедут к Прохору на пару месяцев, то он к ним в Питер, так и катались туда-сюда. Но постепенно и незаметно амплитуда этих «покатушек» становилась все более редкой и менее продолжительной, у каждого имелись свои дела, заказы, работы-заботы. И если жена с дочкой и приезжали к Ярыгину, то теперь не дольше чем на пару недель, а он в Питер катался все больше по делам, и тоже не задерживаясь больше двух недель. Раз в году вместе ездили куда-нибудь к морю, отлично проводили время, а возвращаясь в страну, разъезжались каждый по своим городам.

Семья, не семья, хрен поймешь.

Но все изменилось, когда началась специальная военная операция. Ярыгин, разумеется, знал, что семья Евгении, их друзья и окружение, в котором они вращались, придерживаются либеральных взглядов и относятся к числу так называемых «западников». Но сей факт его как-то не парил, и значения ему Прохор не придавал, снисходительно пожимая плечами – бомонд, что с них возьмешь. Вступал иногда в политический спор с тестем и дедом жены, всегда заканчивавшийся одинаково: каждый оставался при своем мнении и убеждениях, ничего друг другу не доказав. Да и только.

А оказалось, что не только, и все эти их незлобивые перепалки и обмены мнениями «выстрелили» вдруг чуть ли не открытой ненавистью к зятю и его родным и непримиримой, агрессивной позицией семьи жены, когда они собрались уезжать всем семейством в Испанию. Там у них имелся миленький домик, а Ярыгин отказался давать разрешение на то, чтобы они увезли с собой Марьяшу.

– Почему? – увлеченная его рассказом, расспрашивала с интересом Полина.

– Потому что если ее увезут, то, скорее всего, я вряд ли когда-нибудь увижу дочь, – пояснил Прохор и спросил: – Еще кофе?

– Давай, – кивнув, согласилась Поля. – Почему ты так думаешь? Тебе что, жена грозит запретом на общение с ребенком?

– Нет, не грозит, – пересыпая из мельницы в большую медную турку размолотый кофе, продолжил объяснения Прохор. – Евгения не совсем понимает всю серьезность происходящего. Ей кажется, что они там пересидят лето и, может, осень, отлично проведут время на море, отдохнут-поплавают-позагорают, съездят поживут в Англии у друзей, а за это время на Украине повоюют, наваляют всем Евросоюзом русским, и все вернется на круги своя, и они вернутся и продолжат жить, как и жили раньше. И ее родители думают так же, только дед понимает и видит настоящие реалии. Вот он собрался эмигрировать всерьез и всерьез намерен увезти Марьяшу.

И, поставив перед Полиной на стол чашку с дымящимся ароматным кофе, Прохор закончил:

– А я не позволю ему это сделать.

– Но почему? – повторила вопрос Полина. – Что плохого, если твой ребенок будет расти в европейской стране?

– Много плохого, – сделав большой глоток, заявил Ярыгин. – Потому что уже через год Марьяна будет ненавидеть своего отца только за то, что он русский, и потому, что он четко гендерно ориентированный мужчина, не признающий никаких разнообразий полов, кроме мужского и женского. Потому что он считает основными и базовыми человеческими ценностями традиционную семью, понятия чести, совести, устои морали и нравственности и простой патриотизм и уверен, что есть вещи, которые святы и которые нельзя предавать просто потому, что нельзя, и всё, без всяких объяснений. И я не хочу, чтобы моему ребенку объяснили, что тот, кто не любит негров, – это расист, тот, кто не любит евреев, – антисемит, а тот, кто не любит русских, – это правозащитник. Не желаю, чтобы моя дочь отказалась и отреклась от своей национальности и начала стыдиться, что она русская. И не желаю, чтобы в десять лет ее поставили перед выбором, кем она хочет быть – мальчиком или девочкой, объясняя, что мальчиком в ее случае все-таки выгоднее и правильнее. Не желаю, чтобы в детском саду ей читали книжки про маму и папу одного пола и показывали рисунки, как это происходит…

– Все, все! – остановила его пламенную речь Полина и посочувствовала: – Непросто, да, Прохор Ильич?

– Да, извини, – усмехнулся он, – это не с тобой спор, Полина Пална, как ты понимаешь.

– Наболело, – кивнула она, – я понимаю. То есть лично ты никуда уезжать не собираешься и поддерживаешь СВО и решение президента воевать на Донбассе? Я верно уловила твой месседж?

– Мой дед – профессиональный военный, ребенок войны, чудом выживший в блокадном Ленинграде. Отец – военный, с которым мы промотались по гарнизонам по всей стране. Старший брат – военный вертолетчик. Такая вот династия. Я воспитан на четком, здоровом патриотизме, без всякого «квасного» налета и тупой слащавости. Отчизна для меня не пустое слово, а наполненное глубоким смыслом понятие, и я просто люблю свою страну. Но я не топлю за ура-патриотизм направо и налево, никого ни за что не агитирую и не тычу своей позицией ни в укор, ни в призыв – все взрослые люди и выбирают свой путь сами. Просто делаю то, что считаю правильным и нужным, и так, как считаю верным.

– Помогаешь Донбассу? – уточнила Полина.

– Не в этом дело, – ушел от прямого ответа Ярыгин. – Мы же говорили о Марьяше. Я объяснил Евгении, что не дам разрешение на выезд ребенка из страны, и по этой причине у нас возникли трудности общения и взаимопонимания. Мало того, мой отец через свои знакомства сделал так, что на всех пограничных контролях теперь есть фотографии Марьяны с предупреждением о возможной попытке нелегального вывоза этого ребенка.

– Жестко, – не одобрила такой метод Полина. – Понятно, почему с родней жены у тебя разладились отношения.

– Они разладились не поэтому, об ориентировке никто не знает, кроме нас с отцом, а потому, что они придерживаются прозападных убеждений и считают европейскую цивилизацию единственно возможной и правильной, а исторический путь России, ее устройство и государственность – отстоем, отсталым захолустьем. Или что-то в этом роде, я особо не вслушивался в рассуждения, которыми они меня грузили.

– То есть получается, из-за тебя они не могут уехать?

– Почему? – удивился вопросу Прохор. – Дед с бабушкой и родители Евгении уже уехали. Велком, как говорится, Евросоюз.

– А вы ведете с ней войну за ребенка, я правильно понимаю?

– Да нет, не ведем, – покачал устало головой Прохор. – Она пока заканчивает работу над одним своим долгосрочным проектом. Евгения очень талантливый архитектор, у нее своеобразное художественное ви́дение и эстетика и интересный творческий стиль, немного странноватый, но определенно сильный. Уже год строится дом по ее проекту для одного богатого заказчика, и она же делает там дизайн интерьера. Мне очень нравится то, что она делает, стильно получается. Так что мы не воюем, а занимаемся каждый своим делом.

– Понятно, – выдохнула Полина, поняв, что болезненную для него тему он закрыл.

– А вот скажи, Полин Пална, если бы не удерживало тебя в стране происшествие, случившееся с твоей невесткой, ты бы уехала? – спросил Ярыгин.

– Эм-м-м… – протянула задумчиво Полина. Помолчала, обдумывая его вопрос, и призналась: – Мне бы хотелось съездить куда-нибудь к морю на пару недель, отдохнуть, поплавать. Но уезжать надолго или насовсем по каким-то идейным соображениям или от страха, что в России все будет плохо, настанет полный трындец свободам и наступит сплошная диктатура… я этого не понимаю. Мне повезло, у меня была возможность часто и много ездить по Европе. Я люблю Европу, восхищаюсь ее искусством, картинами, музыкой, архитектурой, литературой, но жить там… Не знаю, – покрутила она с сомнением головой. – Я простой человек, очень далека и не разбираюсь в геополитике, что, безусловно, изобличает во мне человека ограниченного, – улыбнулась она Прохору. – Надо будет исправить этот недостаток, хотя бы потому, что сегодня все такие продвинутые в политике, и каждый берется судить и утверждать, надо или не надо было воевать, и как следует правильно воевать, и как будут развиваться события, и кто победит, и что Европа с Америкой ответят, и когда нам всем придет Ержин Попаданыч… Какую программу ни посмотри, какие новости ни почитай – сплошные специалисты, а «всякий суслик теперь у нас агроном» и «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Я совершенно ничегошеньки не понимаю в том, что происходит, и в тех причинах, из-за которых все началось, но у меня есть друг, который с четырнадцатого года находится там, на Донбассе, воюет вместе с ополченцами и рисует. Если бы ты видел его картины и портреты, Прохор Ильич, ты бы понял, что вот там, именно там сейчас настоящая жизнь. Настоящие, а не поддельные и придуманные страдания, боль, страх, ужас и погибшие дети. Не знаю, затеваются ли из-за этого войны и достаточно ли это веская причина, чтобы Россия начала СВО, но то, что в мирное время там, между прочим, в цивилизованной проевропейской стране, каждый день бомбили города и убивали детей – это чудовищно, это выговорить невозможно какая дикость.

Полина помолчала, задумавшись, и продолжила:

– Я никуда не поеду, по крайней мере пока. Я задумала и сделаю выставку работ Званного и других художников. Для начала в этом городе, а там посмотрим, как жить дальше. – И, решительно вдохнув-выдохнув, отбрасывая задумчивость, сообщила: – Поэтому дождусь сегодня Васю и завтра уеду в Москву.

– Если понадобится помощь, помогу с удовольствием, я в твоем распоряжении, обращайся, – предложил Прохор свои возможности и поддержку.

– Так и сделаю. Но думаю, что справлюсь самостоятельно. – И спросила: – Ну а у тебя какие планы?

– Тоже уеду, но уже сегодня и в Питер, – ответил он и пояснил: – Надо налаживать отношения с Евгенией и договариваться о мире. Марьяша очень переживает, что мы не ладим.

– Понятно, – кивнула Полина с преувеличенным спокойствием и встала из-за стола. – Ладно, мне надо домой. Спасибо тебе за все, Прохор Ильич, – поблагодарила она бодрым прощальным тоном. – За помощь, доброту и внимание. Ты меня просто спас, – выдохнула она и улыбнулась. – Пойду я. Надо Марину вызвать, полы отдраить, съездить к бабуле и в больницу к Насте, купить продукты, в общем…

– Полин Пална, ты чего? – удивился он столь резкому переходу от их плавно текущей беседы на неожиданное активное, деловое прощание.

– Мне просто действительно пора, Прохор Ильич, – пожала она беспечно плечами и поблагодарила еще раз: – Спасибо тебе за все, от души! – И отмахнулась, когда он поднялся из-за стола. – Не надо провожать, я побегу.

И убежала. Реально.

Вот так вдруг ни с того ни с сего подхватилась и убежала. Он стоял, смотрел с высокого крыльца веранды, как она, торопливо пробежав по тропинке, прошла на свой участок и закрыла за собой калитку, и откровенно недоумевал, с чего она вдруг подорвалась? И попрощалась словно насовсем, да еще таким тоном? Как будто все, что произошло между ними, было чем-то легким, пустым и незначимым – на самом деле просто вынужденной терапией, не более.

Да что такое-то? Расстроился Ярыгин ужасно, откровенно недоумевая, что могло случиться… И вдруг вспомнил – четко, почти дословно, что он ответил ей про мир и налаживание отношений с женой.

Ну да, ну да. Понятно.

А, собственно, чего он ожидал? Чего хотел?

«Ты сам-то определись, товарищ», – с досадой, от которой показался необычно горьким остывший кофе, выговорил Прохор себе.

Только оказавшись дома, Полина вспомнила про позабытое в спальне соседа нижнее белье. Ну и ладно, отмахнулась она, останется ему на память, хотя пусть лучше его выбросит или сожжет в печке, а то жена найдет, неприятно будет.

И отмахнулась, запретив себе плакать, – хватит! Наплакалась уже за эти месяцы на жизнь вперед. Всё! Он женат, у него прекрасная дочь Марьяна, а у Полины выставка – и вообще пора возвращаться в Москву и налаживать свою жизнь.

Всё!

И позвонила Марине, призывая верную домработницу на помощь.

На вечер следующего дня у Полины был билет до Москвы на поезд, свою машину она оставляла здесь Васе и Насте, а в Москве будет ездить на машине брата – все решено, договорено и продумано.

Утром спешным порядком – прямо из аэропорта после прилета из Пекина и на поезд – приехала мама. Настю с Саввушкой из больницы, после завершившихся обследований жены, привез Вася. Полина с Мариной и подключившаяся к ним сразу же, как только вошла в дом, Настя приготовили торжественный, праздничный обед по случаю благополучно закончившихся для их семьи неприятностей и бед.

Елизавета Егоровна долго обнималась и целовалась с невесткой, не в состоянии отпустить ее. Конечно, плакала, и смотреть на это равнодушно не было совершенно никакой возможности и сил. Вскоре все уже обнимались, целовались и плакали, даже маленький Саввушка, пока громогласная Марина не пророкотала сообщением, что горячее горит в духовке.

Посмеялись все над своей повальной слезливостью – господи боже мой! Как хорошо-то первый раз за столько месяцев, легко и свободно, без затаенной сердечной тяжести смеяться от радости долгожданной встречи и простого житейского счастья!

Выпили вина за окончание всех бед, обсуждали планы на ближайшие месяцы. Полина увлеченно рассказывала о новом проекте, который задумала, о выставке, которую готовит, объясняла для чего едет в Москву. Вася обещал всяческую помощь сестре и программное сопровождение. Обсудили здоровье бабули и что Настя с Васей решили пожить пока здесь с бабушкой и взять на себя уход за ней. Говорили, улыбались, смеялись – и было так звонко-радостно от этого их единения и так пронзительно светло на душе.

В какой-то момент, откинувшись на спинку стула, Полина словно выпала из общего разговора, наблюдая за родными со стороны, – смотрела на просветлевшие радостью лица, с которых не сходили улыбки, слушала, как музыку, их беззаботный смех и поражалась, насколько пережитые испытания, выпавшие на их долю, изменили их всех, открыв какие-то новые черты и качества характера, словно закалив, что ли.

Вот Вася – Полина никогда не думала и не подозревала, что он способен настолько сильно любить, что в нем сокрыта преданность и смелость такой глубины и силы. Что-то неуловимо изменилось в нем, его взгляд и движения, манера говорить, улыбка, словно из молодого человека, айтишника, вечно погруженного в свои проги, всего за несколько месяцев он превратился в серьезного, основательного мужчину.

А мама? Раньше, до Беды, она не рискнула бы менять что-то в своем бизнесе, предпочитая привычный уклад. Налажен и налажен, дает стабильный доход – и нечего трогать, а то мало ли. А тут вдруг решилась на расширение и привлечение новых партнеров, пусть даже и вынужденно, и по необходимости, но какие перемены! Она словно наполнилась какой-то мощной энергией новой движухи, как возродилась, что ли, даже помолодела как-то – глаза горят, улыбается, светится. И замуж за Юрия Александровича собралась. Здорово!

А она, Полина?

Мы все живем в некоем обманчивом представлении о самих себе, в том, которое придумали за нас сначала взрослые, дававшие оценку нам в детстве, потом преподаватели, друзья и знакомые. Мы прочно приладили его к нашему сознанию и дополнили нашим личным представлением о своей натуре, характере, способностях и возможностях.

Человек не имеет понятия об истинных, сокрытых в нем возможностях и даже не представляет, на что способен в ситуациях, требующих сильных решений. Никто не может предсказать наперед, что сделает и как среагирует, когда Судьба выкинет «на кон» его жизнь и жизнь родных и близких – испугается и замрет, или сбежит, или пожертвует собой, проявив отчаянный героизм?

Мы не знаем, какие мы, пока не окажемся перед смертельной опасностью и выбором. И дай бог, чтобы ни у кого не возникала в жизни необходимость такого вот выбора, дающего понимание, каков ты на самом деле.

Если бы полгода назад кто-то сказал Полине, что она, не мучаясь сомнениями, размышлениями и невротической интеллигентной рефлексией, выстрелит в человека на поражение и будет держать его на мушке, готовая убить в любой момент… она бы решила, что человек бредит, и прекратила бы с ним всякое общение.

А она ведь готова была убить, готова…

И, если честно, это до сих пор ужасно ее пугало. Пугало до такой степени, что ну его, понимаешь, нахты это вынужденное знакомство с самой собой!

Что теперь с ним делать и как жить? Обратно не засунешь ведь?

На этом моменте непростые размышления, в которые погрузилась Поля, были прерваны появлением неожиданного гостя.

– Добрый день, хозяева, гостей принимаете? – спросил, заходя в гостиную, Вадим Юрьевич.

– Только если с хорошими новостями, – выставила условия мама.

– С ними, с ними, Елизавета Егоровна, – пообещал следователь, или кто он там по должности-званию, а не важно.

За стол гостя усадили «со всем нашим почтением», как и полагается, попотчевали с душой, принимая с щедрым радушием, и винца вместе выпили. А чуть позже Елизавета Егоровна, обменявшись многозначительным взглядом с гостем, инициировала отправку на такси Марины с Саввушкой навестить бабулю Василису Макаровну в больнице.

А после их отъезда, когда основные посвященные снова вернулись и расселись за столом, Вадим Юрьевич приступил, можно сказать, к официальной части в форме непринужденного разговора.

– Ну что, результаты всех анализов и обследования Анастасии Викторовны получены, и можно с уверенностью утверждать, что никаких наркотических и психотропных препаратов она не принимала, а состояние ее здоровья в полном порядке. Кстати, отличное здоровье, что нынче большая редкость, – порадовался он за Настю и протянул (почему-то Василию) прозрачный файл с бумагами, видимо с результатами обследований. – Что же касается гипнотического воздействия, то и тут Анастасии Викторовне необычайно повезло: проведя специальные исследования и погрузив ее в транс, нашим специалистам удалось установить, что ее сознание такого рода воздействию не подвергалось, что подтвердил на допросе и сам Фарух.

– Зачем она ему все-таки понадобилась? – задал Василий самый важный вопрос. – Ну не из-за квартиры же?

– И из-за нее в том числе, – усмехнулся невесело контрразведчик. – Начну со вступительной части. Все руководство террористических организаций, начиная со среднего и нижнего звена, по сути своей, действует весьма рационально и продуманно и никогда ничего не делает просто так – у них всё про деньги и про выгоду. Любой теракт кем-то заказан и очень хорошо оплачивается, как и его подготовка. Любые «волнения масс» и смена власти, провоцируемые ими, любое заказное убийство и любая война – это все исключительно коммерческие предприятия, с просчитанными на годы вперед эффектами. И при всем том, что они получают баснословные суммы на свою деятельность, они не гнушаются никакой «малой» копейкой и никаким дополнительным доходом, если имеется возможность у кого-то что-то отжать или забрать. Фарух приехал в Россию с конкретным заданием по работе с ячейками их организации и увеличением количества готовящихся террористических акций, в том числе и в Москве. Но когда он отправлялся в Россию, то получил необычный заказ от одного высокопоставленного руководителя своей организации: добыть и привезти тому женщину в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, натуральную блондинку со светлыми глазами, русскую по отцу и матери в нескольких поколениях, желательно без примесей крови других народностей, уже рожавшую, идеально если только одного ребенка, и обязательно вместе с этим ребенком. Для чего понадобилась именно такая женщина, Фаруху не объяснили, но обещали весьма щедро заплатить за исполнение этого заказа. У него, конечно, имелись предположения на тему использования такой женщины, да и мы имеем кое-какие версии…

Он обвел взглядом слушавшую его компанию.

– Но, пожалуй, я не стану их озвучивать. Скажу лишь, что Анастасии и Савве невероятно повезло, что их не доставили заказчику. Так вот, получив заказ, Фарух сразу же вспомнил про бывшую жену, родословную которой специально изучал, когда находился с ней в браке. Ну и, разумеется, квартира, а как же, эту недвижимость он собирался прибрать себе и, замечу, имел возможность это сделать. Он проследил за Настей, узнал, как она и с кем теперь живет, порадовался наличию у нее сына. Для него она оказалась просто подарком, теперь ему не надо было искать другую женщину и разрабатывать сложную операцию по ее похищению: вот тебе искомая барышня «на тарелочке с голубой каемочкой». И, знаете, у него бы все отлично получилось, если бы дважды не вмешалась Полина Павловна.

Все дружно посмотрели на Полю.

– А что я? – отговорилась она от такого внимания. – Просто пришла к Насте…

– Да не просто вы пришли, – перебил ее следователь, – вы подняли шум, не отдали племянника, и самое неприятное: вы запомнили похитителя. Если бы не вы, Полина, то что бы получилось?

– Что? – переспросила Поля.

– Анастасия с сыном просто исчезли бы, и всё, – объяснил он.

– Мы бы обратились в полицию и начали ее искать сразу же, – возразил Василий.

– Да? – усмехнулся иронично Вадим Юрьевич. – И что полиция? Представьте: вы приходите с работы, в доме полный порядок, всё как обычно, даже ужин стоит на плите, двери не взломаны, а жены и сына нет. И телефон Анастасии вне доступа.

– Ужас, – расстроилась Елизавета Егоровна, от переживаний прижав пальцы к губам и чуть не плача.

– Да, – согласился с ней Вадим Юрьевич. – Ну написали бы вы заявление, а толку? Кому, что предъявлять? Где искать? Фарух прекрасно ориентировался в нашей системе опознавания лиц и прошел по всем «слепым зонам» видеонаблюдения. Связать исчезновение Анастасии с бывшим мужем никто бы и не подумал, по крайней мере по горячим следам: по нашим сведениям, он погиб. И вообще тут явно что-то бытовое. И всё, понимаете? – обвел он их многозначительным взглядом. – Пока бы информация дошла до нашего отдела, они бы давно выехали из страны. Он бы ее загримировал и вывез спокойно, а ребенка вывезла бы другая группа. Всё.

– То есть это Полина нас спасла? – спросила Настюшка.

– По большому счету да, – подтвердил Вадим Юрьевич и, хмыкнув, расширил свой ответ: – Ну и сосед ваш помог немного при помощи шанцевого инструмента.

– И что теперь нам делать? – спросила Елизавета Егоровна. – А если кто-нибудь снова захочет Настю украсть? Не получилось у этой сволочи, получится у другого.

– На этот счет можете быть спокойны, – уверил Вадим Юрьевич. – Никто, кроме Фаруха, не знает, кто такая Анастасия и для чего он везде таскал ее с собой. А наверх, руководству, об Анастасии он не докладывал, прекрасно понимая, что, пока не доставит «товар» заказчику, говорить не о чем. К тому же за одну Настю, без ребенка, он бы получил только половину, вот и стремился забрать Савву вашего. Все это время его сообщник следил за вами в Москве, только возможность выкрасть малыша не предоставлялась: мальчик постоянно находился под присмотром. А когда соглядатай доложил Фаруху о том, что Савву увезли и куда увезли, он решил воспользоваться шансом. Ваш город – не Москва с ее тотальным Fine Face, распознаванием лиц, здесь ему не составило никакого труда не попасть ни на одну видеокамеру. Поэтому, кстати, они и крались так близко к забору, когда их заметила Полина, поскольку там слепая зона. Ну и, надо признать честно, он сумел нас почти убедить, что покинул страну, – усмехнулся следователь и повторил со значением: – Почти. Так что про Настю и Савву организации террористов неизвестно, живите спокойно, для вас весь кошмар закончился, – подытожил он свое разъяснение.

– Ну, спокойно – это в другой жизни, – вздохнула Полина, – а мне на поезд пора.

Поезд из Москвы прибывал ранним утром.

Стоя в проходе вагона, Полина смотрела в окно, выискивая взглядом Василия, который должен был ее встречать, и в какой-то момент с удивлением обнаружила, что испытывает теплую радость и какой-то бравурный душевный подъем оттого, что приехала. Оказывается, она соскучилась по этому городу.

Ну надо же! Даже не думала, что так к нему привязалась и прикипела, хоть он и был для нее дорогим и родным в детстве, но как-то во взрослой жизни ностальгии по малой родине она не испытывала. А тут так вдруг хорошо на душе стало оттого, что вернулась, приехала. Сколько ее не было? Месяц? Нет, поменьше, двадцать пять дней.

Да, двадцать пять дней бесконечной деловой занятости – открытие счета и оформление статуса индивидуального предпринимателя, прохождение всех необходимых инстанций и процедур, а параллельно бесконечные встречи, обсуждения и переговоры-разговоры.

А еще паковка-сортировка и перевоз вещей в их с мамой квартиру, подготовка и сдача внаем своей прекрасной квартирки, в которой так и не пожила толком, заказ специального контейнера для перевоза отобранных на выставку картин…

Сплошная суета и кутерьма.

И ведь чтобы ничего не забыть и не пропустить что-нибудь важное, Полина постоянно составляла списки по каждому вопросу и сверялась с ними по нескольку раз, но, разумеется, все равно забыла то самое важное. И пришлось складывать и запихивать в свой багаж все, что позабыла, в последнюю минуту и, самое главное, еще и прихватить с собой пять картин, которые ей передали прямо перед отъездом.

Так что Юрию Александровичу, провожавшему Полину на вокзал, пришлось, отдуваясь и пыхтя, тащить ее тяжеленный чемодан, а ей самой – связку картин, старательно оберегая их от соприкосновения с суетящейся толпой пассажиров и провожающих, снующих в вокзальной неразберихе.

Полина вынужденно отступила назад в купе, пропуская выходивших пассажиров. Так, где Василий, хотелось бы знать? Вон уже практически все приехавшие покинули вагон, встречающие всех, кого хотели, встретили, а его все нет? Где его носит?

– Что, не пришли встречать? – с сочувствием в голосе спросила Полину милая, приветливая проводница Верочка.

– Да придут, – уверила больше себя, чем ее, Полина и вышла на перрон.

Посмотрела тревожно в конец поезда – народ торопливо покидал платформу, таща свои чемоданы и сумки, а Василия не наблюдалось ни в какой перспективе.

Придется, наверное, просить милую проводницу помочь вынести чемодан и вызвать носильщика…

– А это не за вами? – отвлекла ее от нерадостных раздумий проводница.

Поля повернулась, посмотрела, куда указала Верочка, и увидела, как по перрону несется… Сердце колотнуло-шибануло ударом, и перехватило дыхание…

С огромным букетом белых роз в руке бежал к ней вдоль поезда Прохор Ильич Ярыгин.

Подбежал, запыхавшийся, раскрасневшийся, шумно дыша, весь еще в стремительной энергии движения.

– Здравствуй, Полина Павловна, – выдохнул он весело, наклонился и поцеловал ее в щеку.

А Полина вдруг почувствовала что-то вроде толчка, словно кто-то мягкой, но настойчивой рукой подтолкнул ее в спину к нему, и ее накрыло таким потрясающим ощущением бесконечной близости к этому мужчине и бесконечному родству с ним…

Чувство было настолько сильным, ясным и поразительным, что она задохнулась на какое-то мгновение, глядя в его удивленные, восторженные глаза.

– Я думала о тебе все время, Прохор Ильич, – призналась Полина, словно это было самым естественным, что надо обязательно сделать, и повторила: – Все время.

– Я тоже все время, Полина Пална, – выдохнул он свое признание и заспешил со следующим: – Я развожусь, Женя решила уезжать на какое-то время, а Марьяша будет жить с нами. То есть мы будем жить с тобой, а Марьяша с нами. Пока не знаю, как долго.

– Это сумасшествие, Прохор Ильич, – рассмеялась счастливо Полина.

– Ну да, – согласился Прохор, – наверное. Ну и пусть.

– Пусть, – согласилась она.

И, сминая прекрасные белые розы, они качнулись друг к другу и ухнули в поцелуй.

А наблюдавшая за ними во все глаза проводница смахивала слезинки с глаз, немного завидуя, немного радуясь и восхищаясь, что так все-таки бывает в жизни – когда он думал о ней все время, а она думала о нем, и оба скучали ужасно. И вот ведь бывает такой большой букет роз и как он бежал к ней по перрону и смотрел на нее влюбленно восторженно светящимися глазами…

А-а-ах… Бывает же.