59

Что Тим думает про «благодарность брату», было написано на его кислом лице. Как и то, куда Анфиса может пойти со своими советами.

Да, чтобы простить старшему брату все обиды, требовалось нечто большее, чем её дежурное: «Забей!». К сожалению, пропасть между ними оказалась куда глубже, чем Анфиса подозревала. Возможно, эта «Маша» была лишь началом. А возможно — точкой невозврата, с которой для Тимофея начался обратный отсчёт в отношениях с Андреем.

Анфиса не хотела делать вид, будто ей всё равно, и уж тем более не собиралась обесценивать страдания Тима. Но сейчас она была не готова даже просто обсуждать с ним Андрея Олейникова, не говоря уже о том, чтобы делать это в негативном ключе. Она испытывала к Андрею чувства, настолько противоположные чувствам Тима, что предпочла бы для начала в них просто разобраться, а потом уже казнить или миловать, осуждать его или оправдывать.

Если честно, сейчас ей вообще хотелось просто быть поближе к Андрею и не искать этому никаких оправданий. Она взрослая, самодостаточная женщина, она может себе его позволить — просто так, не придумывая имена их детям, не мечтая расставить по его дому ящики с рассадой.

Она просто хотела к нему. Его. С ним. Ненужное зачеркнуть. И всё.

Но было одно «но», почему она не могла этого сделать. Даже «НО», за которое она тоже отчасти злилась на Тимофея, хотя должна бы злиться только на себя.

Для всех она была его невестой.

— Фисеныч! — окликнул её Тим у двери.

Она осторожно обернулась, надеясь, что он не попросит её о том, что буквально вертелось на языке с самого начала его рассказа. Точнее, попросит не делать. Не менять его на Андрея.

Это было бы несправедливо, неуместно и просто жестоко. Она не Маша, у них совсем другая ситуация. Они не пара. Тим в неё не влюблён, она никогда не пудрила ему мозги.

Но, к счастью, он хотел сказать совсем другое.

— Выкини это всё, пожалуйста, — показал Тимофей на еду.

Анфиса молча кивнула, не желая добавлять ему страданий. Так действительно будет милосерднее всего: унести всё это долой с его глаз, выбросить и забыть.

— Плохая была идея. Очень плохая, — тяжело вздохнул Тим, когда Анфиса подняла пакет.

— Думаю, ты просто хотел собрать всех вместе, — потрепала она его по курчавой голове. — Не вини себя за это.

Она никогда не видела Тима толстым, но для неё всегда было загадкой, почему этот, по сути, красивый мужик, которого каждая мама девочки (и Анфисина в том числе) хотела бы в зятья, не вызывал у неё никаких чувств. И сейчас, видя, насколько они на самом деле с Андреем похожи — та же упрямая линия скул, те же глаза, только карие, тот же прямой нос, — и имея возможность сравнить, какие разные чувства они в ней вызывают, должна была озадачиться ещё сильнее. Но неожиданно нашла ответ.

Как Тим до сих пор видел в зеркале кучерявого увальня в очках, так и Анфиса, наверное, до сих пор видела в нём лишь ребёнка. Проказника и разгильдяя. Иногда ленивого и капризного, иногда слишком увлечённого новой «игрушкой» и забывающего поесть. Иногда слишком умного — особенно когда дело касалось того, в чём он разбирается, — а порой совершенно беспомощного: не знающего, что делать с дыркой на брюках, или решившего сварить яйцо в микроволновке.

Он был для неё от друга ближе к брату, которого у неё никогда не было, чем к парню. А она для него — больше сестрой, о которой он всегда мечтал, чем девушкой.

И дай бог, чтобы это никогда не изменилось.