89
Видимо, оказываться не в то время и не в том месте сегодня было её проклятием.
Анфиса, как медведь по бурелому, продралась сквозь кусты гортензии у самых ворот. Она даже телефон включать не стала — света уличных фонарей было достаточно. И нашла свой несчастный чемоданчик именно там, где он и был обещан, — прямо у забора.
Она вытянула его из травы, присела, чтобы убедиться, что внутри нет никаких сюрпризов: он ещё не успел стать «Теремком», птицы не свили в нём гнездо, муравьи не построили муравейник, и, кроме несчастного кубка (или это всё же подсвечник?), каких-то туристических безделушек, пляжных тапок и непромокаемого чехла для телефона, о которых и правда все забывают, едва возвращаются из отпуска, там ничего не было, когда услышала голоса.
Мужской и женский. И оба она знала.
Но даже если бы не знала, увидеть сквозь прутья кованой ограды Андрея и Веронику было несложно, а уж тем более — не узнать.
Видимо, разговор длился уже некоторое время у машины такси, стоявшей неподалёку, потому что до этого Анфиса их не слышала. Но теперь Андрей возвращался, а Вероника его догнала, и они стояли буквально в паре метров от калитки и от Анфисы, замершей в кустах.
— Не понимаю, зачем ради этого стоило приезжать, — с раздражением сказал Олейников. — Я не веду никаких дел с Черепановым. Мы даже не знакомы. Ни моя личная жизнь, ни мои прошлые отношения никого не касаются. Я ни с кем не собираюсь их обсуждать, уж тем более с другим мужиком.
— Андрей, я очень тебя прошу, — стискивая на груди приснопамятный палантин, буквально умоляла его девушка.
— Ради бога, Вероника! — поднял он руки ладонями вверх, словно она собиралась или вцепиться в него, или упасть на колени. — Не устраивай этих спектаклей. Мне на сегодня уже хватило и театра, и актрис.
— Пожалуйста, Андрей, — не отставала она. — Если вдруг он тебя спросит, не рассказывай ему ничего о нас.
— Да с чего бы вдруг он стал меня спрашивать? — Андрей толкнул железную калитку, и та скрипнула, открываясь настежь.
— Ну если вдруг, — ничего не объясняла белобрысая, но явно хотела вырвать у Андрея обещание. Потому что не только Анфиса понимала, что, если он его даст, то не нарушит, а Веронике только это и было нужно.
Но именно этого Анфиса и не могла допустить. Хотя бы во имя справедливости.
Она вывалилась из-за кустов, треща ветками, стараясь успеть до того, как он скажет: «Ладно».
Ведь для него это обещание ничего не значит, а вот для Вероники…
— Анфиса?! — уставился на неё Андрей. — Что ты…
— Некогда объяснять, — стряхнула она с волос листья и гордо выпрямилась. — Андрей, ей любой ценой нужно вырвать у тебя это обещание, потому что, если Павлик узнает правду, он тупо её бросит. Потому что она ему соврала. Нет, наврала с три короба. А теперь боится, что ты ему расскажешь, как всё было на самом деле, а он, как и ты, не простит.
— Ты кто такая, чтобы… — недовольно скривившись, начала было Вероника, но осеклась и даже не захлопнула открытый рот.
Узнала ли она в ней девушку, победившую на аукционе, или решила, что Анфиса — девушка Андрея, — насрать! В любом случае её это поразило так, что её смазливую мордашку перекосило.
— Ну наврала и наврала, — отмахнулся Андрей и протянул руку Анфисе. — Пойдём!
Вся его поза говорила о том, что он не хочет ничего знать, что ему вообще плевать, что там у этой бабы с Павликом, или не с Павликом, вообще. Ему пле-вать.
Но Анфиса знала чуть больше, чем хотела, а ещё была чертовски зла, чтобы сейчас взять и просто уйти.
— Я просто это скажу, прямо при ней, чтобы ты знал. А ты можешь с этим ничего не делать, можешь дать ей обещание, что никому не расскажешь. Дело твоё. Просто знай: она сказала Черепанову, что это ты ей изменил. Она ждала ребёнка, когда ты это сделал. И потеряла ребёнка из-за твоего предательства. Эта святая женщина так с тобой настрадалась, что у бедного Павлика разрывается сердце, когда он слышит о её мучениях.
— Со мной? Настрадалась? — Андрей медленно повернулся к Веронике.
— Ну я… — не нашлась та, что сказать, но выражение лица у неё было очень красноречивое.
— И это я тебе изменил? Ты кормишь мужика этим дерьмом?
Анфиса ждала, что эта двуличная тварь начнёт выкручиваться, корчиться, как змея на сковородке, упадёт на колени, начнёт умолять, плакать — фальшиво или даже искренне, — в общем, пойдёт на всё, лишь бы Андрея убедить. Но сильно её недооценила. Или переоценила?
— У меня не было выбора, — дёрнула она свой вечно сползающий палантин и скрестила на груди руки.
Олейников усмехнулся, покачал головой и… ничего не сказал.
Он отвернулся от неё, как от пустого места, и закрыл за собой калитку.
Анфиса услышала знакомый «щёлк!».
— Ты как здесь оказалась? — улыбнулся он, словно был рад её видеть, а всё остальное в принципе уже не имело значения.
— Я это… Вот, — показала она на чемодан. — Не смогла бросить раненого друга. Мы так много с ним прошли.
— И почему я не удивлён? — покачал он головой и протянул руку к чемодану. — Ну, пошли домой, друг!
— Андрей! — прозвучало у него за спиной.