93

Она перекладывала в старый чемодан исключительно свои вещи, оставляя в новом всё купленное, когда в дверь постучали.

— Анфис, — раздался встревоженный голос Андрея. — Это я. Анфис, всё в порядке?

Она рывком распахнула дверь.

Он выглядел растерянным. Непонимающим. Искренне сбитым с толку.

— Да, всё в порядке, — ответила она, отступая вглубь комнаты. — Вдруг поняла, что времени не так много. Хочу ещё заехать к Тимофею в больницу, а ваши расстояния, пробки… не наши.

— Наши расстояния действительно не ваши, но даже если ты хочешь заехать к Тимофею, кофе не придётся пить на ходу, — поставил он на край стола чашку, с которой пришёл, и, конечно, ни на грамм не поверил в её объяснение.

Андрей Олейников стоял посреди комнаты, и весь его вид говорил о том, что он ждёт ответа.

— Скажи, если бы вчера я не сказала, что мы с Тимом просто друзья, сегодня утром я бы проснулась там же, где проснулась?

— Это могла решить только ты.

О, эта чёртова хмурая складка между его бровей! Он выглядел с ней таким честным, таким серьёзным и таким мужественно страдающим.

— Если бы ты сказала «нет», ничего бы не было.

— То есть тебе в принципе всё равно? Да — значит да, нет — значит нет, и проехали?

— Этого я не говорил. И нет, мне не всё равно. Что бы ни случилось вчера, сегодня я всё равно был бы здесь, с этим кофе. Всё равно предложил бы отвезти тебя к Тиму. И всё равно стал бы уговаривать не улетать. Всё равно, Анфис. И я даже не буду заставлять тебя спрашивать почему. Отвечу сам. Скажу тебе то же, что сказал Тиму, чтобы ты понимала: я не придумываю это на ходу. Ты мне не просто нравишься — я за тебя убью. Не сделаю ничего, что может тебе навредить или скомпрометировать. Но я обещал Тиму: если с вашей помолвкой что-то нечисто… я тебя не отдам. Ни ему, ни любому другому. Я буду за тебя бороться. Отчаянно. Честно. В открытую. Насмерть. И отступлю только в одном случае: если ты скажешь, что я тебе не нужен. Что без меня тебе будет лучше. Тебе будет лучше без меня?

Анфиса развела руками.

— Я не знаю, Андрей. Я ничего о тебе не знаю. Я очень хочу тебе поверить, но не знаю, как.

— Просто поверь. Без «как», — сказал он без нажима, словно озвучил факт, который давно ему известен.

На секунду — на одну предательскую секунду — она поверила… и испугалась по-настоящему.

— Не надо, — тихо проговорила Анфиса. — Не говори то, о чём потом пожалеешь. Мне нельзя.

— Что нельзя? Почему?.. — он мотнул головой.

— Потому что однажды со мной так уже поступили, — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. Ладони сами собой прижались к груди. — Наговорили много красивых слов, а потом предали. Тогда я сказала себе: лети! Лети так высоко, как только сможешь. Лети как стриж. Главное — не падай, иначе больше не взлетишь. А ты очень похож на «упасть», Андрей.

Он посмотрел на татуировку стрижа у неё на руке. Потом шагнул к ней — договорить, спросить, вытащить наружу это спрятанное, едва приоткрывшееся, — и в этот момент раздался звонок. Опять звонок. Но в этот раз зазвонил телефон Анфисы.

— Прости, это мама, — выдохнула Анфиса с облегчением и тоской одновременно. — Мне надо ответить. Спасибо за гостеприимство, постельное бельё действительно отличное.

— Анфиса, — он покачал головой, словно говоря «нет».

Но она уже отвернулась и ответила.

А когда обернулась, Андрея в комнате уже не было.

— Моё предложение всё ещё в силе, — сказал Андрей, когда Анфиса спустилась вниз с чемоданом. — Могу отвезти тебя к Тиму, а потом в аэропорт.

— Спасибо, я уже заказала такси, — она посмотрела на экран телефона. — И оно уже подъехало.

Анфиса ждала, что он хотя бы обнимет её на прощание, а если учесть, что они провели эту ночь вместе, имела право рассчитывать на большее. Но Олейников лишь холодно кивнул, принимая её ответ.

«Ну, не очень-то и хотелось», — сказала себе Анфиса. Но добавить «что и следовало доказать» почему-то не смогла.

Как радушный хозяин и, видимо, джентльмен по воспитанию, Андрей помог ей донести чемодан до машины. Но у такси тоже не обнял.

Анфиса кивнула, он кивнул в ответ.

За ней захлопнулась дверь машины, за ним — ворота дома.

Это нельзя было назвать ни точкой, ни многоточием. Какая-то размазанная клякса, словно боженька или кто-то вместо него, в общем, творец, писавший эту историю, задумался с пером в руке и на лист капнули чернила, смазав финал.

Именно так это видела Анфиса, не зная, что думать. Не понимая, что делать, зачем, как?

Опять это «как». И сейчас оно звучало как существительное.