Глава 41

Москва, декабрь 2013 года

Игорь отпер дверь и, толкнув её рукой, пропустил Ринату в темный коридор квартиры. Рина зажгла свет в прихожей и обернулась. Игорь вносил их чемоданы, и она опустила взгляд на его руки — сильные, жилистые, с по-мужски широкими кистями и узловатыми пальцами. Она дождалась, пока он поставит вещи у стенки и захлопнет дверь, после чего сказала:

— Я хочу съездить в школу.

Игорь немного удивился, но спустя секунду с готовностью кивнул:

— Я переоденусь и поедем.

— Нет. — Рината покачала головой. — Я поеду одна.

Они посмотрели друг другу в глаза. Этот чемпионат дался им слишком тяжело, чтобы сейчас спорить о таких малостях, однако Игорь не мог не признать, что ему неприятно. Она снова отгораживается от него, прячется, снова уходит в свое темное подземелье, где места ему нет. В показательных выступлениях они не участвовали. Рината набила себе пару здоровенных синяков, стерла в кровь большой палец правой ноги, но это не смогло бы помешать им кататься. Их сняла Богославская, и Рина, к удивлению Игоря, даже не стала спорить. Она только пожала плечами и отвернулась, принимая это как данность. И хотя спина ее по-прежнему оставалась прямой, плечи расправленными, а подбородок гордо вздернутым, он чувствовал, что она разочарована, опустошена так же, как и он сам. Они вылетели в Москву первым же рейсом. Оставляя за окошком иллюминатора город, в котором так и не сбылись их мечты, они молчали — каждый о своем, но в сущности — об одном и том же. Игорь рассматривал Олимпийский парк, тающий внизу туманом не свершившегося волшебства, линию берега, мягко встречающегося с морем. Когда самолет поднялся выше облаков, он покосился на Рину. Отвернув голову, она смотрела куда-то в пространство, словно находилось вовсе не здесь, а где-то очень далеко, там, где не было ни этого города, ни полоски берега, ни облаков, ни его самого. Рукава ее черного вязаного свитера скрывали запястья, на смену усыпанному камушками платью пришли обычные синие джинсы. Тонкие пальчики безвольно лежали на коленках. На лице ее не было и намека на косметику, и кожа казалась совсем прозрачной, а на шее виднелись синие ниточки вен. Убранные в высокий хвост волосы удерживала разноцветная резинка с нелепыми розовыми и сиреневыми цветочками. Он подумал, что они будут бороться. Обязательно будут. Только с каждым разом делать это им было все труднее. Словно с самого того момента, как они встали в пару, какая-то неведомая сила препятствовала им, противилась их стремлениям, желаниям, мечтам.

— Хорошо, — наконец выговорил Игорь, смиряясь с её решением.

В конце концов, может, не так уж она и не права. Им обоим нужно подумать и принять результаты чемпионата, пережить это. У них еще оставался шанс поехать на главные старты, так что унывать было рано. Бердников в лепешку расшибется, чтобы дать зеленый свет своей дочери. Но Игорь понимал, что он тоже не всесилен. Им уже недвусмысленно намекнули, что о происшествии с коньками стоит держать язык за зубами. Олимпийские игры в Сочи были не очередным пунктом в соревновательном расписании, а национальным достоянием, событием, на подготовку к которому были потрачены огромные силы и средства. Так кто станет рисковать престижем российского спорта из-за нечистоплотности отдельного спортсмена? Перед тем, как они отправились в аэропорт, Владимир Николаевич прямо сказал им, что высшее руководство в курсе сложившейся ситуации. Сразу по возвращению в Москву планировалось проведение тренерского совета, где и предстояло принять решение, что делать дальше. Ну а пока… Пока оставалось ждать.

Богославская покинула Сочи тем же рейсом, что и они. По прилету в московский аэропорт «Домодедово», она объявила, что у них есть два выходных, за которые они должны успокоиться, собраться и привести нервы в порядок. После этого тренировки предстояло возобновить в обычном режиме. До Нового года оставалось пять дней, но несмотря на это, работать они должны были не менее усердно, чем до чемпионата России.

— Вызови мне, пожалуйста, такси.

— Я сам тебя довезу, — сказал Игорь и, видя, что Рината собирается возразить, добавил: — Довезу до школы и сразу уеду. Я не позволю тебе в десять вечера кататься по городу бог знает с кем.

— Спасибо, — с благодарностью ответила она, не сделав попытки что-то возразить.

Она подошла к своему чемодану, положила его на пол и расстегнула молнию. Помимо личных вещей, там лежали убранные в портпледы и аккуратно сложенные платья для выступлений, тренировочная одежда и коньки. Достав чехол с коньками, Рина открыла его и вытащила ботинки. На мгновение замялась, разглядывая их. Затем, вздохнув, поднялась на ноги и, взяв стопку вещей, ушла в комнату. Спустя несколько минут она вернулась со спортивной сумкой на плече.

— Я готова.

— Может, все же останешься?

Игорь не рассчитывал на то, что она изменит свое решение, однако очень хотел, чтобы произошло именно так. Ему хотелось, чтобы она осталась с ним, была рядом, чтобы они вместе пережили все случившееся в Сочи. Вместе. Но кому важны его желания?..

Рината отрицательно мотнула головой, обулась и вышла на лестничную площадку, оставив сумку у порога. Игорь подхватил её и направился следом.

Оставив Рину у дверей школы, Игорь сел в машину, но двигатель заводить не спешил. У самого порога она обернулась и на мгновение застыла. В воздухе кружились снежинки, тусклый свет фонарей падал на ее лицо, придавая ей еще большое сходство с принцессой мрачного подземелья. Он все еще надеялся, что она передумает, вернется в машину и попросит отвезти ее домой, но Рина нерешительно вошла внутрь школы. Дождавшись, когда за ней закроется дверь, он выдохнул и откинулся на спинку сиденья. Перед тем, как они расстались, Рината сказала ему, чтобы он ложился спать не дожидаясь её, потому что она, возможно, останется ночевать в школе. А может, и приедет поздно ночью. Она была немногословна — за все то время, что они ехали в машине, сказала пару коротких ничего не значащих фраз. Будто бы они были какими-то малознакомыми людьми, встретившимися случайно и не имевшими понятия, о чем поговорить после вопроса «как жизнь?». В последний раз посмотрев на закрытую дверь школы, Игорь завел двигатель и хотел было тронуться с места, но тут лежавший в кармане куртки телефон издал короткий звук, извещая о входящем сообщении.

«Спишь уже?» — это была СМС от Маринки. Игорь быстрыми движениями пальцев настрочил ответ и отправил. А спустя несколько секунд поступил входящий вызов.

— Я думал, ты еще в Сочи.

— Уехала вчера сразу после пресс-конференции, — бодро проговорила Самарина. — Я в Москве. У меня есть два дня перед отъездом в Штаты. Встретимся завтра?

— Да можем и сегодня, — усмехнулся Игорь. — Я свободен, и тренировки на завтра не планируется, так что…

Он многозначительно замолчал и после недолгой паузы услышал вопрос:

— А где Ипатова твоя?

— Этот вечер мы решили провести отдельно друг от друга, — с долей грусти признался он и спросил: — Ты сейчас где? Давай я заеду за тобой, и посидим где-нибудь. Мне нужно отвлечься.

— Лучше приезжай ко мне.

— Адрес не изменился? — улыбнулся в трубку Игорь.

— Тот же, — довольно ответила Марина и, добавив, «жду», положила трубку.

Игорь еще раз взглянул на вырисовывающуюся в декабрьском сумраке дверь школы. Снег так и продолжал бесшумно падать на землю, и легкая белая пелена уже начала скрывать их с Ринатой следы… Выдохнув, Игорь пристегнул ремень безопасности и завел мотор, а через минуту его «Ауди» выехала со стоянки.

Рината до сих пор помнила свое первое выступление. Момент, когда она впервые вышла на лед не на тренировке, а на самых настоящих соревнованиях. Семилетняя девочка в совершенно дурацком желтом платье, которое она отчего-то очень сильно любила. Возможно потому, что оно было именно её. Если бы тогда ей позволили и вовсе не вылезать из него, она бы так и сделала: ходила бы в нем на тренировки и на прогулки, сидела бы на уроках и даже спала бы в нем. Но она выросла из этого чудного платьишка, да так быстро, что успела выступить всего на паре стартов. А потом появились новые платья… Много разных платьев, с каждым разом становящихся все интереснее и взрослее вместе с тем, как взрослела она. Розовое платье с легкой юбкой, за розовым бирюзовое, украшенное многочисленными бусинами и пайетками, красное, коричневое… Коричневое, пожалуй, было самое красивое. В нем она стояла на верхней ступени пьедестала на первом международном старте — этапе серии юниорского Гран-при… Все эти моменты не хранились в домашнем архиве, отпечатанные на матовых и глянцевых фотографиях. Снимки не складывались в фотоальбом. Потому что дома у неё не было. Её домом была эта школа, и именно тут хранилось все имеющее для нее значение. И ее «уголок славы» тоже был тут.

Рината бросила тяжелую сумку под ноги и подняла голову. За время, что она провела поодаль отсюда, к её фото добавились изображения Ани и Матвея с чемпионата Мира и снимки еще нескольких совсем молодых ребят, только начинающих свой путь в большом спорте.

Она всегда была гордостью школы. Жизнь её можно было пересчитать по этим фотографиям: менялся цвет и фасон платьев, но неизменным оставалось место на пьедестале, ее гордый взгляд и улыбка. Последняя — чемпионат Европы. Белое платье, переливающееся на лифе и рукавах камнями Сваровски. Забранные в мудреную прическу и украшенные белой атласной лентой волосы — дело рук Аллы Львовны. На груди — золотая медаль, а на лице — самая счастливая из её улыбок. Она не привыкла быть даже второй, а уж тем более — четвертой. Разве важны причины и места? Гимн играет лишь в честь победителя, и только это имеет значение.

Рината не до конца понимала, почему не осталась с Игорем, почему предпочла ему стены пустой школы. Она просто чувствовала потребность оказаться тут, будто бы эти выкрашенные в бежевые тона стены могли вселить в неё погасшую было уверенность в собственных силах, зарядить её, пропитать энергией. Сколько раз она приходила сюда, ища успокоения, сколько раз ходила по этим коридорам… Именно в этой школе прошло ее детство, именно тут она познавала суть жизни, вставала и падала, теряла и находила. И сейчас ей тоже нужно было найти кое-что — силы, чтобы не отступать от поставленных целей, решимость, чтобы идти вперед. Потому что в данный момент она ощущала себя севшим телефоном, который забыли поставить на зарядку. Оставалось разве что пикнуть и выключиться…

— Рината?

Рина обернулась и увидела идущую по коридору Алла Львовну. Видимо, не ей одной этим вечером было не по себе.

— Почему ты так поздно? Где Игорь? — Богославская остановилась рядом с ней.

— Игорь дома. — Рината снова перевела взгляд на стену с фотографиями и, кивнув на свое изображение, тихонько спросила: — Алла Львовна, Вы помните, что сказали мне после золотой медали на чемпионате Европы перед Олимпиадой?

Алла тоже посмотрела на фотографию Рины в белом платье. Конечно же, она помнила свои слова. Как помнила каждую мелочь, связанную с дочерью, каждое её слово, каждый её шажок, каждое её падение. И при мысли о том, что её не было рядом, когда Рината росла, Алле хотелось кричать от разъедающего душу чувства невосполнимой потери.

— Каждый раз, выигрывая медаль, взбираясь все выше и выше, не смотри вниз. Там уже прошлые победы и прошлые поражения. Смотри вперед, ведь там — твое будущее. Там твоя главная победа.

— Думаете, мне нужно оставить наш с Игорем провал в прошлом?

— Рината, — Алла ласково взглянула на дочь и та, повернув к ней голову, поджала губы. — Какова твоя цель?

— Олимпиада, — без тени сомнения выговорила Рина.

— Тогда продолжай бороться. Руки опускать нельзя.

— Спасибо. — Губы Ринаты сложились в некое подобие улыбки. Она нагнулась и подняла сумку. — Можно я покатаюсь?

— А нога?

— Я осторожно, — ответила она и направилась в сторону катка.

Алла же, задержавшись взглядом на стене с фотографиями, улыбнулась, вспомнив первый старт Рины и её ужасное желтое платье с рюшами, которое она тогда категорически отказывалась снимать. Хорошо, что она выступила в нем всего лишь на двух соревнованиях. А вот коричневое, из летящей, почти невесомой ткани с рукавами колокольчиками, было, пожалуй, её самым любимым. Как и программа того сезона на музыку Людовико Эйнауди «Burning». В тот сезон Рината стала чемпионкой мира среди юниоров, собрав по пути все возможные золотые медали. Тогда для нее, тринадцатилетней девочки, все было предельно понятно и легко — выходи и катайся. Красивая музыка, «вкусная» стильная программа, поставленная известным хореографом-постановщиком Элиной Кимер. Дорогое, выполненное на заказ платье. И, что самое главное, — сама Рината, девочка на льду, взгляд от которой отвести было просто невозможно.

Алла вышла на каток и остановилась, не доходя до борта пару шагов. Включив лишь несколько ламп, Рината в полутьме катала отрывок их с Игорем произвольной программы. Дорожка шагов, ювелирное владение коньком — с детства она отличалась мягким, кошачьим скольжением. Ее было практически не слышно: едва различимый скрип лезвий о лед доносился лишь до первых рядов трибун и зачастую тонул в музыкальном сопровождении. Выполнив финальное вращение, Рина опустилась на каток и, оперевшись о его холодную гладь ладошками, свесила голову. Она казалась такой маленькой и одинокой, что у Аллы сжалось сердце. Ей хотелось подойти и обнять её, но она боялась, что Рината оттолкнет, воспримет это как вторжение в личное пространство, что ей это и вовсе не нужно, поэтому осталась стоять на месте. Но Рина просидела на льду минуту, вторую, третью и, похоже, вставать не собиралась.

— Рин, — наконец решилась позвать ее Алла. Плечи Ринаты вздрогнули, но голову она не подняла и ничего не ответила. Тогда Алла, немного помешкав, все же открыла дверцу борта и вышла на лед. Осторожно перебирая ногами, чтобы не поскользнуться, она дошла до Рины, опустилась рядом и трепетно коснулась её щеки. Будто очнувшись, Рината подняла голову, и Алла увидела в ее глазах застывшие слезы. Не удержалась, — вытерла их ладошкой и завела за ухо дочери спадающую на глаза прядку волос. Каждое её движение было аккуратным, словно прежде, чем коснуться, она безмолвно ждала Рининого согласия на это и лишь получив, дотрагивалась до нее. Она действительно боялась, что Рината может снова выпустить шипы, накричать, оттолкнуть ее и закрыться. А она так устала от постоянной войны.

Но Рината не двигалась, позволяя Алле прикасаться к себе, и казалась столь же нерешительной, как и сама Богославская. Она смотрела на неё каким-то странным, вязким, тягучим взглядом, лишенным прежних недовольства и осуждения. Но все же взгляд ее оставался тяжелым, возможно, он был даже тяжелее, чем когда-либо.

— Алла Львовна… — спустя несколько долгих минут, заговорила Рина. Выпрямив спину, она сложила ладошки на коленях. — Простите меня, пожалуйста.

— За что? — не дыша, спросила Алла.

— За то, что была жестокой с Вами, хоть Вы того не заслуживаете. — Рината набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула: — Я прочитала Ваши письма… часть писем. Три. Потому что остальные…

Поняв, что объяснения о том, что случилось с остальными, сейчас не имеют никакого смысла, она замолкла на середине фразы. В сущности, это было таким неважным… Значение имело лишь то, что она прочла. Она должна была это сказать, просто обязана. Практически целый месяц она не знала, что ей делать с открывшейся правдой. Неудобной для нее, совсем не той, к которой она приучила себя за последние годы. Карточный домик сломался, смешивая пикового короля, даму червей с тузами и шестерками. Смешивая ее обиды и мечты, прошлое и настоящее, превращая все в груду дурацких картонных бумажек, которые оказалось так легко смахнуть со стола одним движением руки.

— Простите меня, — шепнула она. — Я много боли Вам причинила. Простите…

— Девочка моя…

Алла не знала, что сказать, что сделать, как реагировать. Это было настолько неожиданно, что она лишь растерянно смотрела на Ринату, чувствуя, как стучит в груди взволнованное сердце, а кончики пальцев немеют, словно она сунула их под струю ледяной воды. Она мечтала об этом моменте, мечтала о том, что когда-нибудь из взгляда дочери пропадет лютая ненависть, и она сможет обнять ее. Но сейчас… Страх не исчез, напротив, он усилился, завладел ею, сжал тисками горло, мешая дышать, говорить, думать. Вдруг она не расслышала? Не так поняла Рину?

— Я желала, чтобы Вы страдали. Не подозревала даже, что Ваши чувства не сравнимы с моими.

— Ты ни в чем не виновата, Рината. Ни в чем.

Алла с трудом могла говорить. Ей хотелось так много сказать, но она не находила слов, ей хотелось обнять Рину, но она боялась быть отвергнутой, ей столько всего хотелось, но было страшно. За прошедшее время она научилась любить ее, не имея возможности делиться с ней этим чувством, не имея возможности даже прикасаться к ней. Она научилась держаться на расстоянии и жить одной лишь мыслью о том, что ее ребенок дышит, плачет и радуется, встает по утрам, а вечером ложится спать. Она научилась быть счастливой просто потому, что ее дочь, ее прекрасная дочь жива. Но теперь ей было страшно. До сих пор она лелеяла надежду, что когда-нибудь… Когда-нибудь ее девочка услышит ее и поймет. Но что теперь? Что?!

Рината опустила голову, не решаясь снова заговорить. Это было так странно — жить без ненависти в душе. Поначалу ей казалось, что она настолько слилась с этим чувством, что они уже неотделимы друг от друга, что оно всегда будет следовать за ней. И первое время ненависть никуда не уходила, просто не желала уходить. Она была такой же сильной, как и раньше, до того, как она открыла первое письмо, как одну за другой прочитала выведенные красивым почерком строчки. Только теперь эта самая ненависть, колючая холодная злоба была направлена вовсе не на Аллу. И даже не на Бердникова, хотя, как выяснилось, он того заслуживал больше, чем она могла представить. Но нет. Рината была бесконечна противна самой себе: за поспешные решения, за неумение слушать и слышать. За то, что, глядя в глаза матери, она когда-то заявила, что покончит с собой. Почему-то именно та ужасная сцена была первым, что ей вспомнилось, стоило только прочитать заключительные строчки письма. Два предыдущих лежали рядом на столе, а возле валялись вскрытые конверты. Боже, соображала ли она тогда вообще, что несет? Вряд ли… Маленькая обиженная девочка, всеми силами стремящаяся побыстрее спрятаться в свой кокон из иголок, жестких слов и битого стекла. Она вспомнила наполненный бесконечной тоской и любовью взгляд матери, показавшийся ей тогда насквозь лживым.

Рината снова вздохнула и, подняв голову, посмотрела на женщину, которая полюбила ее намного раньше, чем узнала, кто она на самом деле, на женщину, которая стала для нее другом и наставником, которая всегда оберегала ее, словно самый прекрасный ангел-хранитель. Красивое нежное лицо, мягкие светлые волосы, падающие на виски и шею, усталые серебристо-серые глаза…

— Можно… — нерешительно начала Алла. — Можно я тебя обниму?..

Эта фраза сорвала все замки, сдерживающие Рину, смела преграды, широкой теплой волной смыла остатки наледи, так долго сковывающей ее сердце. Непонятно откуда взявшиеся слезы горячими крупными каплями покатились по её щекам, и она порывисто подалась вперед, крепко сжимая маму. Её собственную, настоящую, реальную маму. Маму, которую она не заслужила.

Алла поставила перед Ринатой чашку с только что заваренным чаем, пододвинула полную конфет вазочку и присела напротив. Они сидели в тренерской и пытались вести разговор. Именно пытались, потому что преодолеть неловкость не могла ни одна, ни другая. На часах было уже половина второго ночи, и для того, чтобы разойтись, вполне мог сгодиться предлог «уже слишком поздно», но как раз этого им не хотелось. Они не хотели расставаться, не хотели покидать друг друга, а потому так и сидели, обсуждая все подряд, но не решаясь коснуться того важного, что действительно волновало их. Они не затрагивали личное: не заговаривали об Игоре, хотя Алле очень хотелось узнать, насколько серьезны их с Риной отношения, не обсуждали прошедшие поодаль друг от друга три года. Они не разговаривали ни о прошлом, ни о будущем — о том будущем, которое касалось лишь их обеих и только их.

— Алла Львовна, Вы помните, когда к нам в группу пришла Аня? — вдруг спросила Рина, отхлебывая из чашки горячий чай.

— Ей было восемь. А что?

— Просто вспомнилось, как она ходила к Вам на просмотры, — улыбнулась Рината. — Она потом рассказывала, что Вы её только с третьего раза взяли.

— Да. Она упорная девочка. — Алла поднялась, подошла к графину и долила в свою чашку холодной воды. — Тебе разбавить? — спросила она дочь. Та с готовностью кивнула.

— Спасибо, — поблагодарила Рината и взяла из вазочки одну барбариску. Развернула и сунула в рот.

Вернувшись за стол, Алла продолжила:

— Только, как оказалось, завистливая и трусливая. Жаль, что я этого сразу не поняла. Как показывает жизнь, я вообще в людях плохо разбираюсь.

Рина бросила на Аллу быстрый взгляд, и та, поджав губы, пожала плечами.

— Вы больше не будете её тренировать?

— А ты как думаешь?

— Они чемпионы мира. Я могу думать что угодно, только толку то от этого… — Губы её тронула усмешка. — К тому же, Матвея мне жаль. Он хороший парень.

— Матвей — заложник ситуации. К сожалению, парное катание — это всегда двое. Не срослось у него с партнершей. Ты правда хочешь обсуждать Аню?

— Нет, просто… — Рината взяла еще одну конфету и снова сунула за щеку, не глядя на Аллу. — Можно я переночую в своей комнате сегодня?

— Почему домой не поедешь?

— Игорь спит уже, наверное, не хочу его беспокоить.

Обе понимали, что это лишь предлог, но Алла и не подумала ковыряться в решении Рины провести эту ночь в стенах школы. За минувшие дни случилось столько всего… Она задержала взгляд на руках Ринаты, на ее пальцах, лежащих поверх тонкого итальянского фарфора чашки, посмотрела на ее профиль. Такая взрослая и такая красивая… Ее дочь. Кивнув, она достала из стола ключ и протянула Рине.

— После вас с Аней там никто не жил.

— Спасибо, — забирая его, в очередной раз поблагодарила Рината, не уверенная, к чему именно это «спасибо» относится. Пальцы их на секунду соприкоснулись, и Рина вздрогнула. Поспешно взяв ключ, она сунула его в карман толстовки. Сколько раз она обнимала любимого тренера? Не сосчитать. А маму она обняла всего раз. Единственный раз за все двадцать лет. Эти объятья посреди безмолвного катка породили слишком много эмоций. Они накрыли её с головой, словно цунами смели все сомнения, все возведенные барьеры. Чувства всегда были ее слабой стороной — слишком яркие, слишком сильные, она не могла справляться с ними, контролировать их. Но те чувства, что она испытывала сейчас, были совершенно иными. Они не несли в себе разрушения.

— Вы тоже езжайте домой, Алла Львовна.

— Да, сейчас поеду, — улыбнулась Алла. — Нам нужно как следует отдохнуть, чтобы с новыми силами идти в бой.

— Думаете, еще стоит бороться?

— Бороться стоит всегда.

— Спокойной ночи, Алла Львовна, — сказала Рината и направилась к двери. Взялась за ручку. Богославская махнула рукой, и Рина, помедлив, все же вышла в холл.

Идя к жилому корпусу по пустынным коридорам школы, она пыталась осознать, что же сегодня произошло. Это было так странно и страшно — открываться другому человеку, Алле Львовне, открываться собственной матери. Ощущать её рядом. И вместе с тем невероятно радостно и приятно. Рина хотела встать посреди коридора и прямо сейчас позвонить Игорю, поделиться с ним, рассказать, что помирилась с мамой, но умом она понимала, что он, скорее всего, уже спит. Она представила его сонную физиономию, падающую на лоб непокорную прядку волос и почувствовала то самое теплое, идущее от сердца, что так часто возникало в ней в последнее время. Пусть спит. Ему надо как следует отдохнуть и набраться сил, а новости можно отложить до утра.

Остановившись перед дверью в своё прошлое, она уверенно вставила ключ и повернула его в замке. Вошла в темную комнату, прикрыла дверь и нащупала справа на стене выключатель. Точно там, где он был три года назад. Свет залил комнату — самую обычную, с двумя кроватями, приставленными к ним тумбочками, шкафом и дверью в крошечную ванную комнату. Рината прошла к своей постели, застеленной бирюзовым пледом. Этот плед она купила сама с тех небольших призовых, что получила за победу на этапе юниорского Гран-при, фотография с награждения которого украшала стену в холле. Она присела на край постели, и матрас тихонько скрипнул. Этот звук был таким родным, что эмоции нахлынули с новой силой, и глаза защипало. Последний раз она была здесь перед отъездом в Ванкувер. Она была здесь счастлива. И счастье это было самым настоящим, непридуманным, не лживым. Совершенно искренним.