29. Затянуть петлю

1 Маркус:

Темай пришла какая-то пришибленная. Абсолютно по-женски втиснулась мне под бок, улеглась на плечо и попросила:

— Расскажи мне что-нибудь…

В этой фразе уже не было ни амазонки, ни чемпионки, в этой фразе была обычная баба, такая, как в любом порту вселенной. Которая встречает тебя улыбками, завлекает в постель, а через пару дней, когда тебе пора сваливать дальше, везти какие-то чёртовы ящики в какой-то чёртов конец вселенной, она вот так вот лежит на твоём плече и абсолютно не понятно, о чём думает.

В моей жизни было много женщин. Большинство из них были необходимы для выживания. Но некоторые просто были. Нельзя сказать, что я кого-то из них особо там любил. Ну, или что я всех их не любил. Любил, но по-своему, и всех сразу. Темай не была исключением. У меня не было к ней ни обиды, ни какого-то другого дерьмового чувства. Если откинуть всю эту амазонскую мишуру, она была просто женщиной. И родись в другом месте, жарила бы котлеты и рожала детишек. Просто тут мир такой.

Вот Хаинь была в этом смысле мужиком. Она бы не стала вот так лежать на моём плече и неизвестно о чём думать. И вот эта Семиньяка бы не стала. А Темай лежала, задумавшись о чём-то своём, грустная и нуждающаяся во мне.

— Я люблю летать. Так чтобы выйти из порта «А» и больше не задумываться, куда летишь, просто чувствовать корабль, космос, бесконечность, неизмеримость, и весь этот космический пофигизм. Знаешь, космосу всё равно, что в нём происходит. Абсолютно насрать. Ты летишь, — ему насрать, тебя подстрелили, — ему абсолютно так же насрать. Он всегда спокоен и холоден.

Я рассказывал ей о разных портах и планетах, где бывал. Иногда она улыбалась одними уголками губ, иногда совершенно по-детски закусывала нижнюю губу, иногда смеялась. Я, вообще, умею смешить женщин. Женщина, которая смеётся, как минимум, уже не замышляет тебе пакостей.

2 Джессика:

Я как будто чувствовала кожей, направленные сейчас на меня, камеры. Интересно, сколько за ними глаз? Может, там никто и не смотрит, а я тут переживаю. А может, за мной сейчас следят какие-нибудь злобные маленькие глазки журналистки, любительницы скандалов. И она оценивает каждое моё движение, каждый жест, каждую интонацию, чтобы потом подчеркнуть ошибки и с присущим ей сарказмом прокатить в своей статье.

Вот она — я добровольно делаю шаг в задницу. Сама всё понимаю, но не могу иначе:

— Райсель, я хочу просить тебя стать моим мужем. Согласен ли ты?

Мальчишка смотрел на меня, широко распахнув глаза, восторженно и искря надеждой на всё человечество, причём, видимо, в моём лице. Сколько неподдельного счастья! Чёрт, на такое можно подсесть. Волнуясь, он облизнул губы абсолютно невинно, но и одновременно так, что я тут же вспомнила, что передо мной, вообще-то, не ребёнок, а вполне взрослый молодой человек. Мало того, я собираюсь с этим человеком заключить типа брак, а значит, эти губы мне тоже причитаются, через две недели. Брак… Куда я лезу?!

Райсель слегка выпрямился и уже спокойным, слегка высокопарным тоном красиво ответил:

— Это большая честь для меня, директор Джессика. Я с радостью приму Ваше предложение. Я согласен.

Понятия не имею, что в этот момент должна была бы сделать или ответить местная правильная женщина. Мужчина, в моём перевёрнутом сравнении, поцеловал бы руку девушке, но в САП, кажется, проблемы с поцелуями на публике. Поэтому я просто кивнула:

— Спасибо.

На этой ноте вежливости мы плавно перешли к обсуждению свадьбы. Именно уже не юридической части брака, а церемонии. И я великодушно свалила на Райселя все права и обязанности решать эти вопросы. Учитывая, что платит за церемонию его мать, пусть фантазирует, что хочет. Мой финансовый взнос в это предприятие был уже оговорён и составлял ровно двадцать тысяч — сумма так называемой благодарности матери. Цена подержанного городского лайнера эконом класса. Очень и очень дёшево для брака в САП.

— Директор Джессика, а Ваши родители прибудут на церемонию?

Я вынырнула из своих мыслей. Мои родители? Ангел на мгновение поднял на меня взгляд, открытый и радостный. С особой верой, что сейчас, вот сию секунду, я совершу что-то героическое, ну, или типа того. Нельзя так на людей смотреть! Это вредно для моей психики. И, вообще, где я ему явлю родителей для свадьбы:

— Отца у меня нет, а мать… — Я вдруг представила маман в этом обществе, с его правилами, камерами, высокой моралью и поняла, что ей, вообще, нельзя сюда нос совать. Она успеет прослыть неразумной ещё до того, как покинет здание порта. — К сожалению, у неё годовое турне. Эту акцию мы планировали последние два года, там очень плотный график. Она не сможет приехать.

Мальчишка снова на мгновение поднял на меня глаза. Они не потухли. В них поселилось ожидание. Чего именно? Что я сейчас достану из рукава запасных родителей? Я снова поймала его быстрый взгляд. Чёрт! Как не удобно быть надеждой всего человечества! Но мне жутко хотелось вернуть в эти глаза огонь:

— По нашим обычаям родителя в свадебном ритуале может заменить какая-то другая уважаемая особа. У вас такое возможно?

Мать Райселя тут же с радостью подхватила идею:

— Да, конечно, у нас тоже так делают.

— Тогда, — я продолжала смотреть на мальчика. Что он со мной творит? — я хотела попросить генерала Даниэллу исполнить эту роль на моей свадьбе. Я очень уважаю эту ами, её мудрость и предусмотрительность поражают меня и стимулируют совершенствовать собственные навыки. Я бы очень хотела видеть её в роли моей матери на этой свадьбе.

Огонь вернулся. Заискрился на каждой ресничке, взорвался, рассыпался по мне восторженной верой. Одним выстрелом, мгновением, на которое он поднял ресницы. Подвиг удался. Я снова та, кто всё может и всех спасёт. И самым идиотским способом упиваюсь этим ощущением.

3 Темай:

Меня разбудила Хаинь:

— Вставай, Ника приехала.

Я потянулась, только сейчас понимая, что заснула в комнате у Маркуса, но его самого здесь уже нет. Хаинь, видимо, поняв мои мысли, добавила:

— Я разрешила Маркусу погулять по нетрансляционной части дома и пообщаться с жителями, чтобы он тебя не будил. Так что он испытывает терпение Замиля, обшаривая безвременники на кухне.

Я поднялась:

— Мне нужно привести себя в порядок.

— Нет, даже хорошо, что ты сонная. Ника начала спектакль с порога, так что весь диалог идёт в трансляции, и в нём она категорично потребовала тебя, прямо сейчас. Будет логично, если ты, поспешив, выйдешь, как есть. Заодно, станет понятно, почему ты до сих пор не выступила перед журналистами. Заявишь, что работала ночью, лишняя копейка в образ твоего отпуска.

— Как скажешь.

Лишь слегка поправив на себе одежду, я поспешила вниз. Ника сидела в гостиной. Весь её вид выражал крайнее недовольство, я бы даже сказала — возмущение. Она демонстративно заметила меня за секунду до того, как я переступила черту трансляции:

— Я разбудила тебя, генерал?

— Да, ночью пришлось немного поработать, помогая коллегам, так что я позволила себе дневной сон.

— Мне нужна твоя помощь.

— Я к твоим услугам, Первая.

— Помнишь тот договор, что я заключала пятнадцать лет назад?

Задав этот вопрос, неолетанка отвела глаза в сторону. Это был условный знак соглашаться. Ника часто играла на публику экспромтом, и у нас были вот такие договорённости.

— Конечно, помню. А что?

— У меня есть по нему претензии. Хочу, чтобы ты, как моё доверенное лицо, присутствовавшее при его заключении, сейчас поехала со мной и помогла спросить с ответчицы. В гневе мне лучше не делать этого одной.

Я не понимала решительно ничего, кроме знаков Ники, велевших соглашаться. Но в разговор вступила Хаинь.

— Генерал Даниэлла, если хотите, я тоже могу составить вам компанию.

Ника, казалось, на секунду задумалась:

— Да, это было бы чудесно, политик Хаинь, — и тут же, кивнув, двинулась прочь из трансляции. — Я жду вас в лайнере.

Уже когда машина тронулась с места, неолетанка снизошла до объяснений:

— Итак, я не могу изъять информацию, выброшенную в СМИ людьми Королей. А значит, единственный способ влияния, это добавить к этой информации свою, полностью изменяющую первоначальный смысл. Моя добавка такая: пятнадцать лет назад, за два месяца до заключения Амильятти так нашумевшего сегодня договора, при твоём, Темай, участии в качестве доверенного лица, я подписала с твоей матерью свой договор. Договор был умышленно засекречен. По нему твоя мать обещала родить для меня сына от своего даккарского мужа. Также Амильятти обещала обеспечить медицинское обслуживание мальчика и предоставлять мне подробные отчёты о состоянии его здоровья. И по достижению совершеннолетия, она отдаёт мне мальчика, в качестве рейтингового мужа. Также одним из основных условий договора было соблюдение его тайны и недопущение никаких скандалов и шумихи вокруг мальчика. Возмущённая нарушением именно этого пункта, я сейчас и еду к Амильятти.

Хаинь усмехнулась:

— То есть Вы, генерал, превращаете эксперимент с совмещением рас в заказную генетику?

— Да, думаю, никто не станет возражать, что я достойна завести рейтингового мужа прославленного рода. В то же время моя физиология не позволяет близкие контакты с мужчинами генетики САП. Даккарские гены добавляют мальчику выносливости и темперамента. Гены самой Амильятти проверены множеством поколений промышленников и банкиров. Да и даккарец был выбран не из последних, его мужскую линию до пятого колена составляют офицеры, даже есть один генерал. Генетика на заказ спорна, но не порочна ни при каких обстоятельствах. Кроме того, для меня самой такое решение тоже выгодно. Некоторое время назад жёлтые СМИ трясли моё постельное бельё, перетирая сплетню, что я где-то прячу юного жениха даккарской крови. Этот мальчик, правда, даже на юного пока не тянет, совсем ребёнок. Но меня никто не торопит. Все стороны будут удовлетворены.

— В доме Амильятти Вы, генерал, тоже планируете играть в трансляции?

— Да, политик Хаинь. Это самый действенный манёвр. Я обвиняю Амильятти, дальше мы уходим из трансляции и обсуждаем мой вариант выхода. Она, как разумная женщина, соглашается, и я увожу мальчика из-под прицелов внимания журналистов. На этом моменте Амильятти становится им неинтересна, интерес полностью переключается на меня. А мне пара сотен лишних глаз в трансляциях погоды не изменит.

Хаинь расплылась в улыбке. План, явно, пришёлся ей по вкусу. Да, заказная генетика, да ещё и для Ники, это абсолютно меняет дело. Ника занимается даккарцами. Это она, фактически, протащила их в Свободные земли. Она фактически спасла их расу от уничтожения республиканцами. Она выторговала для них у сильнейших формирований право быть равными. Так что именно её желание, иметь мужа даккарской крови, вполне обоснованно и заслужено. Мало того, такой жених объяснит, почему, собственно, даккарцев Свободных земель Ника для постели избегает. Она сильно избирательна. Верна своему избраннику хотя бы с его расой. САП проникнется уважением к её избирательности. Как всегда захлебнётся в её принципиальности. Этот скандал споткнется о Первую драконов, как волна о многовековые скалы. Он не пошатнёт это маленькое существо огромной воли. Волна просто рассыплется на мелкие брызги. Но…

Но с этими брызгами так же легко рассыплется и ещё кое-что. Кое-что, о чём, решая проблемы партии Драконов, никогда никто спорить не будет — это жизнь этого мальчика. Жизнь моего брата, ни разу мной не виденного. Жизнь, неизвестно зачем и с какими надеждами данная ему моей матерью. Я знала свою мать, она обязательно спросит моего совета, прежде чем согласится на предложение Ники. Она обязательно спросит, хорошо ли её сыну будет в новом доме. Я очень боялась этого вопроса… Моя мать, действительно, временами не разумна, она думает о своих детях больше, чем о своём статусе в обществе.

И что я ей скажу? Что из-за своей травмы Ника абсолютно не сдержана в сексе? Что её редкие постоянные любовники быстро чахнут, а потом, однажды, просто исчезают? Что в ней сила маленького танка, и она частенько сбрасывает напряжение, помахав кулаками? Что в гневе она способна убить, и не раз это делала? Что весь штаб Драконов просто боится её до дрожи в коленках? Что произносимое Драконами «Сама Мева» — означает действительно сплетение чистого упорства, принципиальности и первобытной дикости в этом человеке. А единственное существо, к которому она ласкова много лет — женщина. И эта женщина, Алина, наверное, единственный человек на свете, кому позволено видеть в Нике человеческое… я не представляю, что я скажу матери!