Глава 9

Тяжелые створки библиотечной двери сомкнулись за моей спиной, отрезая гулкий шум коридора. Я медленно выдохнула, чувствуя, как с плеч спадает кружевная шаль притворства, что я носила весь день в академии.

В читальном зале царил тот особый густой полумрак, какой бывает только в очень старых книгохранилищах. Свет осенних окон тонул в плотных рядах фолиантов, словно его процеживали через многослойную ткань. Тишину нарушали лишь редкие шорохи страниц, далекий скрип паркета и сухой ровный кашель библиотекаря у входа.

Идеальная декорация.

Я выбрала самый дальний стол в нише у северного окна, сразу за высоким стеллажом с трудами по магической механике. Место это я приметила еще на первой неделе. Сюда не заходили случайные адепты, потому что секция считалась невыносимо скучной. Зато из ниши прекрасно просматривалась входная дверь читального зала. Любого входящего я бы засекла за добрых тридцать секунд до того, как он добрался до меня.

Тридцать секунд — это много. Хватит на любое представление.

Я разложила на дубовой столешнице рабочий хаос. Толстый учебник по теории резонансов, открытый на разделе про эфирные потоки. Стопка чистых листов веленевой бумаги. Чернильница, перья, тонкий измерительный циркуль, графитовый карандаш для черновых набросков. И, самое главное, заранее заготовленный лист.

Лист этот лежал у меня в сумке вторые сутки. Я набрасывала схему долгими ночными часами в папиной мастерской, в перерывах между работой над бабочкой и жуком. Эфирный резонатор пятого порядка. Технология, которой в этом мире официально не существовало.

Через четыре года эта схема, доведенная до ума в нашей с Клэйдом мастерской, принесет ему мировую славу. Уникальный эфирный резонатор, аналогов которому не будет ни у одного мастера. Корона выкупит первую партию для пограничной стражи за сумму, от которой у нашего казначея задрожат руки, и Клэйд получит за эту разработку звание магистра Гильдии и баронский титул.

Все патенты будут оформлены на его имя, разумеется. На приеме в честь нового барона Авинталя его матушка будет ловить мои глаза через зал и презрительно поджимать тонкие губы, безмолвно напоминая, что я в этой семье — лишь пустоцвет на содержании. А я буду улыбаться и кивать гостям, в сотый раз пересказывая историю о том, как мой гениальный супруг придумал свой великий артефакт.

Я долго думала, что искренне разделяю его триумф. Что мы команда. Что наша общая радость стоит маленькой жертвы в виде стертого с патента моего имени.

Потом меня казнили на площади, и триумфы как-то переосмыслилсь.

Сейчас я выложила перед собой почти готовую схему, поправила фитиль масляной лампы и склонилась над листом, пристально разглядывая собственноручные линии. Все было идеально. Все, кроме одного.

В верхней четверти схемы я оставила пустое место там, где должен был стоять стабилизирующий узел. Маленький треугольный контур из трех взаимоувязанных колец, гасящий паразитный резонанс на третьем такте активации. Без него артефакт работал ровно семь секунд. Затем накопитель ловил собственное эхо, входил в обратную связь и красиво, эффектно взрывался в радиусе двух с половиной шагов.

Никаких смертельных исходов. Контузия, ожоги, испорченный костюм, и абсолютно похороненная репутация для того, кто заявил эту схему как авторскую разработку.

Я провела пальцем по пустому месту в верхней четверти листа и мысленно улыбнулась.

Затем взялась за второе перо.

В правой нижней четверти листа, на свободном поле, я начала медленно, как бы рассеянно, выводить второстепенные пометки. «Сравнить с теорией Венке, гл. 7». «Эмиссия?». «Падение тока на узле Б — нормально или паразит?». Все эти заметки были чистой бутафорией, призванной создать впечатление сырой, незаконченной, наспех схваченной идеи. Замысел, который автор еще сам не до конца понимает.

Бутафория должна была сработать безотказно.

В прошлой жизни Клэйд обожал именно такие находки. Шероховатые, угловатые, недодуманные. Из них так удобно лепить «свои» открытия. Чужая отшлифованная схема вызывала у него подозрение, а чужой сырой набросок — азарт.

«Дэйна, родная, у тебя гениальная интуиция, давай я допишу, у меня лучше получается с финальной полировкой».

Я улыбнулась этому воспоминанию.

Затем расправила плечи, размяла шею и приступила к настоящей работе. Образу.

Я опустила голову так, чтобы выбившаяся прядь упала на висок. Сгорбилась над столом, словно меня придавила собственная сумка. Подперла подбородок ладонью, потерла висок круговыми движениями. Достала свежий платок, промокнула им лоб. Делала это так, как делает по-настоящему уставший человек, который сам себя не замечает.

Зевнула. Раз, другой.

В библиотеке тем временем уже звенел маленький часовой механизм у стойки. Близилось время, когда лекции у Клэйда заканчивались, и он обычно искал меня перед ужином. Я знала его маршрут наизусть. Сначала аудитория, затем коридор, затем сад, и если меня нет в саду, он шел в библиотеку. Сегодня я заранее сказала Алифанте, что собираюсь засесть с книгами. Алифанта непременно передаст.

Я отложила перо, прижала пальцы к закрытым векам.

Сидеть так пришлось еще минут двадцать. За это время я успела дважды беззвучно прокрутить в голове предстоящий разговор. Где буду медлить, где запнусь, где улыбнусь виновато, где соглашусь слишком быстро, а где помедлю.

Створка двери у входа в зал чуть скрипнула.

Я не подняла головы. Опытным боковым зрением я уловила знакомую светлую шевелюру, неторопливую походку и хорошо сшитый серый плащ. Клэйд тихо переговорил с библиотекарем, прижав к губам палец, и вошел в зал.

Я продолжала смотреть в чертеж.

Шаги приблизились. Знакомый запах кожи, кедрового мыла и легкой сухой пыли осенних аудиторий. Тень упала на лист.

— Дэйна.

Я медленно подняла голову, моргнула, словно с трудом отрываясь от чего-то важного. Изобразила усталую улыбку.

— Клэйд. Я не заметила, как ты вошел.

— Я и сам не уверен, что ты в принципе кого-нибудь сейчас замечаешь. — Он наклонился над столом, мягко коснулся ладонью моего плеча. — У тебя вид загнанной лошади. Ты вообще ела сегодня?

— Кажется, утром был чай.

— Дэйна.

— Что?

— Уже половина шестого вечера.

Я виновато моргнула. Опустила взгляд на пальцы, перепачканные графитом, и слегка вздохнула. Жалоба должна выглядеть как мимолетная промашка, а не как просьба о жалости.

— Я просто хотела закончить одну мысль. Увлеклась. Прости.

— Что за мысль?

Клэйд выпрямился. Его взгляд скользнул по столу, и я успела заметить, как он тут же отметил все: и учебник по резонансам, и хаотичные пометки, и центральный лист со схемой. Голубые глаза задержались на чертеже ровно на ту долю секунды, которая выдает истинный интерес.

Попался.

Я мягко прикрыла лист сверху ладонью. Жест получился небрежным, словно я машинально опираюсь рукой, а не прячу набросок. На самом деле этот мелкий жест был приманкой. Спрятанное всегда вызывает больше любопытства, чем выставленное.

— Так, ерунда. Я даже не уверена, что в ней есть смысл.

— Покажи.

— Клэйд, оно совсем сырое.

— Дэйна, родная. — Он положил ладонь поверх моей и осторожно отвел ее в сторону. — Между нами не должно быть тайн в работе. Покажи. Возможно, я смогу подсказать, в какую сторону развивать.

Я позволила ему отодвинуть свою руку.

Он наклонился над листом. Я наблюдала за его лицом из-под опущенных ресниц. Видела, как голубые глаза быстро пробегают по контурам схемы, как чуть дрогнули брови, когда он узнал классическое плетение Венке в нижнем углу, как сжались губы, когда он добрался до центрального узла.

Он молчал почти полминуты.

— Дэйна.

— Я знаю, я знаю, оно сырое. — Я торопливо потянулась к листу, словно собираясь его убрать. — Видишь же, посередине у меня вообще пусто, я там что-то черкала, потом стерла. Это просто баловство.

— Подожди.

Он мягко перехватил мое запястье и удержал руку на полпути к листу.

Я выдержала паузу. Взгляд опустила на собственные пальцы, на въевшийся графит под ногтями, на то, как Клэйд держит мое запястье. Хватка была твердой. Не грубой, нет, но крепкой.

— Ты помнишь Эймона Кройза? — наконец тихо спросила я.

— С четвертого курса?

— С третьего. Который попал в лазарет на прошлой неделе.

— Тот, у которого артефакт перегорел на практикуме? — Клэйд нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Не артефакт. Сам Эймон перегорел. Магическое истощение, второй степени. Лекари сказали, что ему еще повезло. Если бы он держал поле еще полминуты, могли бы сгореть каналы.

— Печально.

— Я ходила к нему вчера.

— Зачем?

— Просто. — Я устало пожала плечами. — Он одногруппник Виеры, она попросила навестить. Я сидела у его кровати, и пока он спал, в голове крутилась эта дурацкая мысль. Что вся беда от того, что человеческий маг не успевает погасить собственный поток вовремя. Но вокруг нас полно дикого эфира, и я подумала, что было бы здорово использовать его, а не внутренний резерв.

Я провела пальцем по краю листа.

— Я вернулась домой и набросала, что в голове было.

Клэйд опустился на стул рядом со мной. Его ладонь так и не отпустила моего запястья.

Он еще секунд десять разглядывал лист. Я видела, как у него на щеке дернулась тонкая жилка.

Затем он откинулся на спинку стула и легонько вздохнул.

— Дэйна, родная.

— Что?

— Идея, конечно, любопытная. — Он покачал головой. — Но, к сожалению, не настолько, насколько тебе кажется.

Я подняла на него глаза.

— Не настолько?

— Дэйна. — Он мягко, почти нежно постучал ногтем по моему чертежу. — Это, по сути, перепев классической схемы Венке. Ты ведь даже сноску на него подписала. Двойной слой накопителя — известный прием, его в Гильдии используют уже лет двадцать на простых бытовых артефактах. Ты просто пересобрала старые элементы в новом порядке.

Я моргнула.

— Правда?

— Правда.

Внутри меня тихо запела арфа.

Вот оно. Идеально. Лучше, чем я планировала. Я готовилась к сценарию «дай мне доработать, и мы решим вместе», а Клэйд сам, по собственной воле, перепрыгнул сразу через две ступеньки и принялся обесценивать.

Этого приема в его репертуаре в прошлой жизни не было лет до пяти-шести нашего супружества. Сначала он бережно забирал «совместные» разработки, потом начал намекать, что моя роль в них преувеличена, и только в последние годы уверенно стал заявлять матушке за чаем, что Дэйна, конечно, способная девочка, но без его направляющей руки она бы так и осталась чертежницей-любительницей.

А здесь — пожалуйста. Еще даже не помолвлены, а уже обесценивает.

Браво, мой милый.

Я опустила ресницы, изо всех сил удерживая на лице растерянное огорчение. Внутри плескалось такое острое, ликующее веселье, что меня едва не пробивало на улыбку. Я заставила себя сосредоточиться на воспоминании о собственной казни. Это помогло.

— Я думала, что-то новое придумала.

— Дэйна, не расстраивайся. — Клэйд накрыл мою руку своей. — Это абсолютно нормально. На твоем курсе никто бы и до этого не додумался. Просто… знаешь, в Гильдии есть целое направление по теории таких контуров, ты пока с ним не знакома. Тебе еще читать и читать.

— Получается, я зря потратила ночь.

— Не зря. — Он сочувственно улыбнулся. — Ты практиковалась. У тебя рука уже верная, видно, что папина школа. Это очень ценно.

«Папина школа». Я мысленно отметила и эту нотку. Не «твоя школа», не «твой ум», а отсылка к чужой заслуге. Внутренний счетовод послушно сделал зарубку.

— И что мне теперь с этим делать?

— Да в общем-то ничего. — Клэйд снова постучал ногтем по листу. — Положи в стол, пусть лежит. Или, знаешь, давай-ка я заберу.

— Заберешь?

— На время.

Он расцепил пальцы на моем запястье и аккуратно вытянул лист из-под моей ладони.

— Я обязательно посмотрю еще раз дома, на свежую голову. Может, какие-то твои мелочи можно использовать в моих собственных набросках, у меня там как раз похожая тема крутится. Я тебе потом, разумеется, скажу, если что-то пригодилось.

— Тебе же это самому неинтересно. Ты только что сказал, что идея слабая.

— Идея в целом слабая, родная. — Он улыбнулся той мягкой улыбкой, которую я в прошлой жизни принимала за нежность, а сейчас опознавала как маску усталого учителя, объясняющего ребенку очевидное. — Но в ней есть пара поворотов, которые, если их перебрать и переписать заново, могут… скажем так… дать пищу для размышлений. Мне будет проще ее доработать на своей основе, чем тратить твое время.

— Понятно.

— Ты же не против?

— Не против.

«Не против»! Да я готова была вручить тебе этот лист с поклоном и пожеланиями творческого вдохновения, мой драгоценный.

Я мысленно представила, как через пару месяцев Клэйд, наработавшись над «своим» резонатором, вдруг подойдет ко мне в гостиной с торжественным видом и скажет: «Дэйна, родная, ты помнишь тот свой набросок? Помнишь, я еще тогда сказал, что в нем что-то есть? Так вот, я серьезно его доработал. Перестроил почти полностью. От твоей версии там осталось процентов двадцать, не больше. И знаешь, получилось что-то совершенно революционное. Я планирую заявить его как свою разработку. Ты же не возражаешь, правда? Это в основном моя работа».

И я кротко, преданно отвечу: «Конечно, дорогой. Если ты так считаешь — конечно».

А он, успокоенный, отнесет свою «революционную разработку» на публичную защиту в Гильдию.

Идеально.

Я виновато прикусила губу.

— Получается, я зря весь день копалась.

— Дэйна. — Клэйд осторожно стер невидимую пылинку с моей щеки. — Ты не зря копалась. Ты тренируешься. Я очень люблю в тебе это упорство. Просто, родная, не выматывайся до полусмерти ради сырых идей. У тебя экзамены. Береги себя.

Он аккуратно сложил лист пополам. Затем еще раз пополам. Снял с лацкана свой кожаный планшет, расстегнул застежку и убрал лист во внутренний кармашек.

В груди разлилось то особое, теплое чувство, какое появляется у мастера, когда подмастерье впервые делает идеальный рез без подсказки. Только подмастерьем здесь был не Клэйд. Подмастерьем здесь была я сама, в прошлой жизни. И сейчас наставница из будущего ласково гладила свою прежнюю себя по голове.

«Видишь, девочка? Видишь, как просто? Он всегда так делал. Просто ты раньше не смотрела».

— Дэйна, — тихо сказал Клэйд, защелкивая планшет, — мне нужно, чтобы ты пообещала мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты сегодня сразу едешь домой. Поужинаешь, ляжешь и поспишь. Никаких больше чертежей до конца недели.

— Хорошо.

— И что ты пока… — он чуть запнулся, — не будешь обсуждать эту идею ни с кем. Ни с Алифантой, ни с Виерой, ни с отцом. Даже на фабрике у графа.

Я удивленно подняла брови.

— Зачем? Ты же сам сказал, что идея слабая.

— Идея слабая, — он мягко кивнул, — но недодуманные слабые идеи иногда выглядят соблазнительно для тех, кто хочет покрасоваться. Я не хочу, чтобы ты ставила себя в неловкое положение перед мастерами. Понимаешь? Они улыбнутся в лицо, а потом будут шептаться за спиной, что «барышня Мортим путает Венке с собственными изобретениями».

— Я бы не хотела таких разговоров.

— Вот и я не хочу.

— Хорошо. Никому.

— Дай слово.

— Даю.

Клэйд накрыл мою руку обеими своими и легко поднес к губам. Прикоснулся теплыми сухими губами к костяшкам пальцев.

— Умница моя.

«Умница» в его устах прозвучала ровно так же, как в той, прошлой жизни, когда я создавала новый артефакт и готовила документы для подачи на патент, где было вписано его имя. Та же мягкая, удовлетворенная нотка хорошо накормленного зверя.

— Я провожу тебя до кареты, — сказал он, поднимаясь.

— Спасибо.

— И сразу домой, помнишь?

— Помню.

Я неторопливо собрала свои принадлежности. Намеренно медленно, как двигается человек, у которого вытащили из тела последнюю каплю сил. Закрыла учебник. Сложила чистые листы в кожаную папку. Завинтила чернильницу. Сунула карандаш в специальную прорезь сумки.

Клэйд галантно подал мне плащ, помог надеть. Его руки задержались на моих плечах чуть дольше необходимого, и сквозь ткань я почувствовала легкое, собственническое поглаживание.

— Идем.

Я кивнула.

Мы вышли в коридор, в котором уже зажгли вечерние лампы. Шаги наши гулко отдавались под высоким сводом. Клэйд держал меня под локоть с подчеркнутой бережностью, будто боялся, что я споткнусь. Я опиралась на его руку чуть сильнее, чем следовало. Маленький дополнительный штрих.

У парадного крыльца уже выстраивались наемные экипажи. Клэйд подал мне руку, помог сесть в карету, аккуратно расправил мой плащ. Захлопнул дверцу с тихим щелчком.

— Спокойной ночи, родная.

— Спокойной ночи, Клэйд.

— И не забудь, что ты мне обещала.

— Не забуду.

Он улыбнулся, отступил на шаг и махнул кучеру.

Карета тронулась.

Я не оглядывалась. Я знала, что Клэйд провожает меня взглядом, и я знала, какое именно у него сейчас выражение лица.

Через два квартала, когда экипаж свернул в боковую улочку, я наконец позволила себе откинуться на спинку сиденья и улыбнуться.

Я представила, как Клэйд приедет домой. Закроется в своей комнате. Разложит на столе мой лист. Принесет учебники, циркули, расчетные таблицы. Будет сидеть над схемой ночь, две, неделю, силясь додумать центральный узел. И додумает. Он умный мальчик, мой Клэйд, в пределах того, что ему по силам. Он подберет подходящее на вид плетение из учебника, вставит его в пустое окно, проверит на бумаге, увидит, что расчеты сходятся, и обрадуется.

А потом он соберет макет.

Соберет. Активирует. Артефакт будет работать идеально.

А на защите рванет.

И весь столичный артефакторский цех еще долго будет вспоминать, как молодой адепт Клэйд Авинталь во время публичной защиты предъявил «свою революционную разработку», и как эта разработка эффектно опровергла все его амбиции.

Я опустила голову на холодное оконное стекло.

И впервые за долгий день уснула с настоящей, безмятежной улыбкой.