ГЛАВА 5

В субботу вся семья собиралась на юбилей Альбины Моисеевны. Гостей ожидалось достаточное количество, не только родственники, но и друзья, знакомые, бывшие коллеги самой именинницы и её почивших супругов, с которыми она продолжала поддерживать отношения. То, что у бабушки мужа такой обширный круг общения, меня удивляло. С её жёстким, неуживчивым характером, трудно было поддерживать отношения даже с семьёй, с людьми, которые должны были бы принимать Альбину Моисеевну такой, какая она есть. Но, как оказалось, огромное количество людей, просто мечтало уважить старушку. Поэтому для торжества был снят банкетный зал в одном из самых приличных заведений города. Будут накрыты столы, призваны музыканты и даже организатор и ведущий вечера предусмотрены. Настоящая свадьба. Я совершенно случайно, за компанию со свекровью, оказалась в банкетном зале днём, до начала празднества, сотрудники ресторана как раз расставляли столы и стулья, и я поняла, что для виновницы торжества предусмотрен настоящий трон во главе стола. Что ж, Альбине Моисеевне такой как раз под стать.

Сегодня был первый день после моего недельного домашнего ареста, после нашей ссоры со Славой, когда меня выпустили из дома. Правда, под наблюдением Полины Григорьевны, но это было лучше, чем ничего. Оказавшись на улице, я буквально почувствовала головокружение. От ощущения свободы. На какую-то секунду мне пришло в голову сбежать. Просто развернуться и побежать прочь от этого дома, от свекрови, убежать и не возвращаться. Я даже остановилась, смотрела в сторону, где за забором шумела дорога.

– Маша, что ты там встала, – ворчливо поинтересовалась Полина Григорьевна, а после даже нетерпеливо дёрнула меня за руку. Такси уже подъехало, свекровь успела открыть заднюю дверь, а я стояла и смотрела в сторону. – Садись, мы опаздываем. – Я потянулась к ручке передней двери, и снова почувствовала тычок. Обернулась и встретила изумлённо-возмущённый взгляд свекрови. – Ты куда? Садись сзади, со мной.

Пришлось залезать на заднее сидение, а Полина Григорьевна ещё и стреляла на меня глазами. На меня, на водителя, на меня, на водителя. Выглядела крайне подозрительной. Даже интересно, что ей сын поведал о нашей ссоре, точнее, о моём плохом поведении. Что я заскучала в браке?

В ресторане Полина Григорьевна встречалась с организатором и управляющим, ей надлежало обговорить последние детали, вопросы по столу, удостовериться, что везде всего хватает, и что никаких нестыковок в последний момент не возникнет. Я так понимала, что Полина Григорьевна в своё время сама вызвалась организовать любимой и единственной бабушке сына праздник в честь торжества, выделилась на фоне всех остальных родственников, и теперь ей не хотелось ударить в грязь лицом. Вот она и переживала, вот она и старалась. Я её в этих самых стараниях поддерживать не собиралась. Решила, что не моё это дело. Просто наслаждалась сменой обстановки, и, признаться, радовалась предстоящему торжеству. Тому, что хоть что-то произойдёт непривычное, есть, на что отвлечься. Полина Григорьевна присела за один из столов вместе с управляющим зала, они что-то увлечённо обсуждали, а я отошла в сторону и оглядывалась.

Праздник обещал быть масштабным. Больше трёх десятков гостей, я представляла, с каким гордым видом Альбина Моисеевна будет наблюдать со своего трона за вершащимся торжеством. Я осторожно заглянула через плечо свекрови в план рассадки гостей, и наши имена были написаны за первым столом. Ничего удивительного. Полина Григорьевна позиционировала себя, как главную родственницу и заправляла праздником. Я была уверена, что без её разрешения ничего в предстоящий вечер не случится, свекровь проконтролирует каждый шаг, как персонала ресторана, так и остальных родственников. В её голове, наверняка, задуман сценарий на весь вечер, от начала и до конца. Единственное, что Полину Григорьевну не радовало, я бы даже сказала, раздосадовало, что список гостей составила Альбина Моисеевна лично, и на это её сноха повлиять никак не могла. То есть, на празднестве также будут присутствовать люди, которых Полина Григорьевна видеть не желала, и за родню, в принципе, не считала. Но ей придётся смириться, от этого никуда не денешься. Конечно, это глупо, но сложившаяся ситуация меня пусть немного, но радовала. Хоть какая-то отдушина, что не только я вынуждена смиряться с обстоятельствами. Мелкие мстительные мыслишки, конечно, но мне от них хотелось улыбнуться.

– Ты купила себе платье? – спросила меня свекровь, когда мы возвращались на такси домой.

Я кивнула.

– Да. Слава выбрал.

– Отлично. – Полина Григорьевна выдохнула, поправила накрученные кудри на своей голове.

Кстати, моя свекровь выглядела довольно моложаво для своих лет, что и не удивительно. Никаким тяжким, физическим трудом или долгим рабочим днём, она никогда себя не утруждала. Недавно Полине Григорьевне исполнилось пятьдесят восемь лет, выглядела она моложе, но при этом всегда казалась мне какой-то старомодной. Ей бы жить в семидесятых со своими буклями на голове, тяжёлыми духами, рядом крепдешиновых костюмов в шкафу и спесиво поджатыми тонкими губами. Полина Григорьевна своим внешним видом здорово напоминала жену какого-нибудь секретаря обкома партии пятидесятилетней давности. Кстати, рассуждала она также, старомодно, но при этом на всё имела собственное мнение. Пасовала лишь перед одним человеком – перед своим сыном. Для неё Слава был непогрешим. А то, чем он занимался, то, что его радовало и развлекало, как он усмирял своё недовольство и даже гнев, Полину Григорьевну не слишком интересовало. Её сын был непогрешим в своей жизненной философии.

– Хорошо, что Слава выбрал, – тем временем продолжила Полина Григорьевна. – У тебя странный вкус.

Я невольно покосилась на её платье мрачного винного цвета с выбитыми по ткани цветами. На шее свекрови был повязан лёгкий шарф, так она, якобы, скрывала шею, кожа которой стала предательски выдавать её возраст, а чуть ниже, на груди, красовалась большая брошь-скарабей. Всё в тон, всё со вкусом подобрано. Мне так и хотелось съязвить, но я, конечно же, промолчала.

Меня же свекровь считала девушкой лёгкого поведения в прошлом, поэтому искренне считала, что наряд, который я сама себе подберу, будет непременно вызывающим, на грани приличия. А что? Было интересно посмотреть на лица родственников, явись я на юбилей Альбины Моисеевны в мини и в чулках в сетку. Конечно, бабушка мужа, не смотря на её тяжёлый характер, подобного перфоманса в чьём-либо исполнении не заслуживала, и я бы так никогда не поступила, но размышлять об этом было забавно. Хотя, куда интереснее было бы порадовать таким своим видом Полину Григорьевну в день её юбилея. Свекровь подобного заслуживала куда больше. Хотя бы, за только что прозвучавший намёк, пренебрежительный тон и осуждающее качание головой. Будто я уже сделала что-то не то.

Возвращение домой меня совсем не радовало. Я вошла в квартиру, заперла за собой дверь, разулась в прихожей, и очень аккуратно поставила туфли на коврик. На всякий случай огляделась, выискивая вокруг себя непорядок. Слава в последние дни был излишне придирчив, всё ещё злился на меня за тот разговор, когда я посмела предложить ему развестись. Поняла, что о разводе мне мечтать не стоит, и эта пытка чистотой и порядком продолжится бесконечное количество времени.

На автоответчике мигал сигнал сообщения. Я нажала кнопку, запись включилась, но я не услышала ни слова. Кто-то молчал и дышал в трубку. Кстати, подобные звонки и сообщения продолжались уже некоторое время. Поначалу я решила, что-то кто-то ошибается номером или намеренно балуется, а потом просто махнула рукой. Никаких преследований и опасностей я не боялась, у меня их в стенах дома хватало. А если кому-то нравится звонить и молчать, то и ради бога. Вот и сегодня я выключила бессмысленное сообщение, и отправилась заниматься своими делами. Но, наверное, нужно было поступить, как обычно, и сообщение стереть, потому что Слава, вернувшись вечером домой, тоже решил проверить автоответчик, и наткнулся на молчание.

– Что это? – спросил он.

Я лишь пожала плечами.

– Кто-то звонит и молчит. Наверное, у кого-то много свободного времени. И проблемы с фантазией.

Слава стоял и таращился на автоответчик. Причём, с мрачным видом. Затем вдруг спросил:

– Это тебе звонят?

Я моргнула в растерянности. После чего попыталась ему объяснить:

– Откуда же я знаю, если они молчат?

Он обернулся, посмотрел на меня.

– Ты дерзишь?

Его тон мне не понравился, я невольно сглотнула от тут же появившейся нервозности.

– Нет. Просто я не могу знать.

– Ну-ну.

Как же я ненавидела это его многозначительное «ну-ну». Я внутренне напряглась, едва заставила себя пригласить мужа к столу. Его всегда следовало приглашать, говорить, что стол накрыт.

На следующий день молчаливый некто снова решил дать о себе знать. Слава только вышел за дверь, отправляясь на работу, а домашний телефон зазвонил. И я, проходя мимо, машинально схватила трубку.

– Слушаю.

Кажется, звонивший не ожидал того, что кто-то столь оперативно среагирует и поднимет трубку уже после первого звонка. Я даже в молчании услышала удивление и растерянность, а затем какой-то звук, похожий на ойканье, совершенно точно – женское. И тут же мне в ухо понеслись лихорадочные гудки. Я медленно вернула трубку на рычаг, призадумалась, но затем спохватилась и кинулась бегом к кухонному окну. Машина мужа уже выезжала со двора, а я в полный голос чертыхнулась. Сердце сжалось в дурном предчувствии, я понимала, что ритуал, которым Слава так одержим, этим утром сбился. И, конечно, его реакция не заставила себя ждать. Почти тут же мой мобильный телефон зазвонил, и я, буквально заставляя себя, ответила на звонок.

– Где ты была? – чеканя каждое слово, поинтересовался Слава.

– Извини, – сказала я ему. – Я не успела тебя проводить.

– Ты не успела? – В его голосе звучали насмешливо-издевательские нотки.

– Зазвонил домашний телефон, я решила, что это может быть важно.

– Это было важно?

Я осторожно выдохнула.

– Опять молчали.

– Очень интересно, – проговорил он, явно мне не поверив. На этом наш разговор закончился.

Конечно, я потеряла покой. Весь день провела, как на иголках. И уже ненавидела домашний телефон. Для чего он нам, вообще, нужен? Кто на него звонит? И сама себе ответила: Полина Григорьевна. Одни неприятности от неё.

Приближения вечера я ждала с напряжением. Вообще заметила, что в последнее время наши со Славой отношения стали всё более трудно выносимыми. Если раньше мы ссорились, (точнее, он ссорился со мной, ведь у меня такого права не было) от силы раз в месяц, то в последнее время мы недели не могли прожить без того, чтобы муж был чем-то недоволен. Я без конца его раздражала и выводила из себя. Конечно, он обвинял в этом меня, говорил, что я окончательно обленилась, даже наглость позволяю себе проявлять, а уважения к нему всё меньше и меньше. Заботы, любви, внимания. А я лишь замечала, что кружусь и теряю голову в четырёх стенах, временами перестаю осознавать, где реальность, а где надуманные им же обвинения в мой адрес. Возможно, на фоне не проходящего напряжения, на самом деле, совершаю больше ошибок. Одно время я могла с точностью предугадать поведение и реакцию мужа, старательно избегала острых углов и конфликтов, а сейчас лишь жду того, что свершится. И когда Слава обвиняет меня в пренебрежении к нему, мысленно соглашаюсь. Мне уже давно всё равно, чего он хочет и что для него важно. Я лишь оберегаю себя.

Вот и сегодня я ждала его возвращения и гадала, в каком настроении Слава вернётся. Вернулся муж, как ни странно, не изрыгая пламя гнева. Но самое странное было в том, что он опоздал, а подобного никогда раньше не случалось. Я уже говорила, что Слава живёт по расписанию, и он очень не любит от него отступать. Практически каждый его день расписан по минутам, он так чувствует себя увереннее и вольготнее. И поэтому его опоздание после рабочего дня могло означать только то, что случилось что-то незапланированное, экстраординарное. И я замерла в ожидании, присев за накрытый к ужину стол и поглядывая на плиту, на которой остывала приготовленная к ужину курица с овощами. Признаться, начала придумывать себе разные варианты развития событий. Додумалась даже до того, что мне делать, если вдруг он не вернётся. Вообще.

Далеко мои фантазии по этому поводу не ушли, потому что спустя полтора часа в замке повернулся ключ, что означало, что муж вернулся домой. Причём, вернулся не просто так, выйдя его встречать, я увидела у него в руках чехол для одежды, который он, без лишних слов, протянул мне.

– Твоё платье для юбилея, – пояснил он.

Я удивилась.

– Мы же уже выбрали платье, – рискнула напомнить я.

Слава, разуваясь и надевая домашние тапки, кинул на меня особенный взгляд.

– Я передумал, – сказал он, странно улыбнувшись. – Мне кажется, ты в последнее время слишком много внимания к себе привлекаешь.

Я прижала к себе фирменный чехол явно из дорогого магазина, осторожно наблюдала за мужем.

– Ты поэтому задержался?

– А что такое? Ты волновалась?

К чёрту волнение!.. Но в ответ на его слова, едва заметно кивнула, в намерении ему польстить.

– Конечно.

– Это разумно, – отозвался он, проходя мимо меня к ванной комнате, чтобы помыть руки перед едой. – Если бы со мной что-нибудь случилось, что бы ты делала?

И, правда, что? Точно бы вздохнула с облегчением. А то и праздник бы закатила.

Когда я подумала об этом, допустила, можно сказать, кощунственные мысли по поводу исчезновения другого человека, между прочим, родного мужа, я на него не смотрела. Но Слава будто понял, что я не особо расстроена, подошёл ко мне, и с каким-то странным настроением, дурашливо-пренебрежительным, проговорил:

– Ты оказалась бы на улице. Без денег, без документов, без жилья. Или ты всерьёз веришь, что тебе что-то достанется? У тебя даже паспорта нет. Ты никто.

Я подняла глаза и посмотрела ему в лицо. Пыталась понять, правду ли он говорит про мой паспорт, а Слава поднял руку и заставил меня отвернуться.

– Не смотри на меня. Я же знаю, что ты мечтаешь о том, чтобы со мной что-то случилось. Но не дождёшься. Мы всегда будем вместе, любимая. А теперь отправляйся греть ужин. Я устал и хочу есть.

Он первый повернулся ко мне спиной, вошёл в ванную, а я на мгновение, всего на мгновение представила, как в этот момент беру в руку что-то тяжёлое и от всей души бью его по затылку. Эта картинка была настолько яркой, просто взорвала мой мозг, я испугалась собственных видений и представлений, и поспешила отойти. Отнесла платье в спальню, положила чехол на постель, но открывать не стала. Во-первых, не разрешали, а, во-вторых, если честно, было не так уж и интересно. Вернулась на кухню, чтобы подать любимому мужу ужин.

Купленное для меня платье Слава мне сам продемонстрировал. Буквально бросил его к ногам, а я молча смотрела. Это было совершенно не то, чего я ожидала, непохожее на то, что мы приобрели ранее. Нечто тёмное, застёгивающееся на все пуговицы до самого горла и скромно прикрывающее колени. Набивное кружево тёмно-кофейного оттенка, который мне совершенно не шёл. И Слава это прекрасно знал, он попросту ставил меня на место этим нарядом. И даже несмотря на то, что я молчала, он заявил, вроде как удивляясь:

– А зачем тебе что-то другое? Твоё дело быть при муже. А как ты выглядишь, и что тебе идёт, я прекрасно знаю. К тому же, это платье стоит дороже, чем все наряды понаехавшей ради застолья родни. Так что, нечего нос воротить.

Я его выслушала, затем пожала плечами, вполне равнодушно, и сказала:

– Хорошо. Как скажешь.

Мой ответ его, кажется, разозлил. Слава стоял перед нашей постелью, уперев руки в бока, и мрачно на меня смотрел. После чего с обвинением добавил:

– Слишком много тебе звонят в последнее время.

– Как ты можешь быть уверен, что звонят мне? – решила удивиться я. – Они всегда молчат.

– А кому тогда?

– Мы живём здесь вдвоём. – По мне, вполне логичный вывод. Разве нет?

– Ты специально выводишь меня из себя? – поинтересовался Слава, глядя на меня с опасным прищуром.

Я промолчала. Промолчала потому, что сама понимала, что перечу мужу. Лично я в своих словах ничего ужасного не видела. Я не грубила, не огрызалась, но его необоснованные обвинения могли обидеть меня точно так же, как и мои слова действовали на него, вызывали возмущение. И любой нормальный человек воспринял бы ситуацию адекватно. А Слава стоял и целенаправленно меня обвинял. Словно искал повод, чтобы поругаться.

– Считаешь, что какой-то сумасшедший звонит мне?

– Слава, у меня нет ни одного знакомого человека, который звонил бы мне на домашний номер! – попыталась донести я до него. Хотелось ещё добавить, что, благодаря ему и нет, он для этого сделал всё. Но мои доводы приводили к противоположным результатам.

– То есть, тебе звонят на мобильный? – Я молча смотрела на мужа, не зная, что ему ответить. А Слава протянул ко мне руку. – Дай мне свой телефон. – Я продолжала молчать, и он нетерпеливо поторопил, добавив в голос строгости и требовательности: – Давай.

Пришлось встать и сходить за своим телефоном. Передать его в руки мужа. Он попытался его включить, смартфон затребовал сверку отпечатка пальца, и это Славу тоже разозлило.

– Что ты там прячешь?

– Да ничего я не прячу! – мой голос сорвался, я почти плакала. И не от обиды, не от страха, а от усталости. В последние недели Слава практически ежедневно выводил меня на эмоции, это было очень тяжело переносить. Он будто издевался надо мной, пытался сломать и посмотреть, что у его личной куклы внутри.

Я приложила палец к сенсору, телефон включился, а я вернулась в постель, легла и отвернулась от мужа. Слава же был занят тем, что проверял мой телефон. По всей видимости, очень старался что-то там найти. Что-то меня обличающее. Никаких чужих номеров им обнаружено не было, хотя, я всерьёз ждала, что он начнёт звонить по номерам химчистки, магазинов и ателье, проверять, не прячу ли я под этими названиями телефонные номера своих любовников. Зато мне досталось за то, что я слишком часто сижу в интернете, судя по всему.

– Я же запретил тебе общаться в соцсетях! Говорил, что о нашей жизни никто ничего не должен знать! Ты хоть понимаешь, что можешь испортить мне карьеру одной фотографией или дурацким замечанием?! Ты же порой не понимаешь, что говоришь и что несёшь, а хочешь вынести всё это на люди?

На меня посыпался поток очередных обвинений. В глупости, тупости, необразованности. Слава заговорил о том, что я всем ему обязана, что он меня кормит, поит и одевает. Что я живу под его крышей, и должна, просто обязана быть за это благодарна. Должна каждый день просыпаться и лить слёзы умиления по поводу того, какой человек рядом со мной, никчёмной дурой, лежит в постели. А я вдруг поняла, что лежу на кровати, подтянув колени к груди, и закрываю уши руками. Потому что слушать всё это больше не могу. Мне хотелось закричать. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы больше его не слышать.

Слава подошёл ко мне со спины, схватил меня за руку, которую я прижимала к уху, и с силой потянул на себя.

– Не смей, не смей от меня отгораживаться! Отворачиваться не смей! Ты ничтожество, и никогда об этом не забывай!

Я перевернулась на спину, взглянула на него, наверное, с каким-то вызовом, с какой-то непокорностью, потому что Слава вдруг занёс руку для удара. А я не съёжилась, и не зажмурилась от ужаса. Вместо этого сказала:

– Ударь. Пусть бабушка твоя полюбуется в свой юбилей.

Секундное замешательство, после чего он опустил руку. А на меня взглянул с брезгливостью.

– Убирайся вон из спальни. Не хочу тебя видеть.

Я едва ли не свалилась кубарем с этой проклятой кровати. А когда вышла из спальни и поспешила запереться в ванной, поняла, что моё сердце не пляшет от волнения сумасшедший танец. Оно практически не бьётся, потому что я ещё жду, что Слава меня догонит и что-то сделает. Хоть что-то. Я ещё настороже.

Вот в таком настроении мы и отправились в субботу на торжество. Предыдущие два дня практически не разговаривали. Слава снова отмалчивался, в попытке меня наказать, по всей видимости, а я была рада передышке, правда, старалась не подавать вида. Поэтому предпочитала опускать глаза, когда он на меня смотрел, а если он всё же обращался ко мне с каким-нибудь требованием, отвечала односложно и торопилась сделать, что он просил. А ещё я принципиально перестала подходить к домашнему телефону. Правда, несколько раз звонила Полина Григорьевна, и мне, конечно же, высказали кучу претензий по поводу того, что не могут дозвониться. Вчера, например, не поверив сыну, что я не снимаю трубку домашнего телефона по определённым причинам, свекровь заявилась к нам, так сказать, в гости, а попросту проверить, дома я или отправилась гулять. Ведь я без этого, как она считает, жить не могу. Без конца где-то пропадаю, махнув рукой на семью и порядочность.

Ну, пришла и пришла. Я её встретила, напоила чаем, выслушала все её жалобы, предостережения, указания и размышления по поводу предстоящего банкета, после чего с огромным удовольствием закрыла за ней дверь. Пусть отправляется домой, звонит любимому сыночку и докладывает, что застала меня дома и даже, что удивительно, одну, без роты любовников.

Хотя, ещё неизвестно, что она Славе расскажет. Что захочет. Правда всё равно на моей стороне не будет.

– Ты злишься на меня? – спросил меня Слава вечером, накануне празднования юбилея. А я от его спокойного, примирительного вопроса насторожилась.

Я очень аккуратно передвигалась по кухне, убирая со стола после ужина. Слава всё ещё сидел за столом и за мной наблюдал. Я обдумала его вопрос, после также аккуратно ответила:

– Нет.

Он едва слышно хмыкнул. Я не поняла, что это был за смешок – то ли издевательский, то ли злой.

Он поймал меня за руку. Удержал, я невольно сжалась внутренне, но остановилась рядом с ним. А Слава поглядывал на меня снизу. Его пальцы сжимали моё запястье, но не больно, можно сказать, что едва ли не нежно. А затем он и вовсе поднёс мою руку к своему лицу и прижался к ней щекой. Закрыл глаза. В этот момент он выглядел почти нормальным. Почти человеком. Сильный, симпатичный мужчина, привлекательный. Тот человек, с которым я когда-то познакомилась и умудрилась в него влюбиться. Правда, давно его таким не видела. Таким человечным. И просто взять и поверить в его добрые намерения, ни с того, ни с сего, не могла.

– Мы в последнее время много ругаемся, – сказал Слава, открывая глаза и заглядывая мне в лицо. – Я подумал и решил, что я в этом тоже виноват.

Ну надо же!

– Я много работаю в последнее время, устаю, – продолжил он. – Ты ведь меня простишь? Я же люблю тебя.

Меня едва не передёрнуло от этих слов. И дело было даже не в смысле, а в том, что за этим может последовать. Проявление человеческих эмоций у моего мужа сопровождалось любвеобильностью, и мне придётся в ответ притворяться, улыбаться, глядя ему в глаза, и выслушать все его лживые обещания и признания. Когда он будет меня целовать, ласкать, шептать мне ухо всякие глупости, а после требовать от меня признаний в бесконечной любви, верности и честности. И мне придётся очень постараться, чтобы он остался мною доволен, а уж тем более поверил моим словам.

– Я тебя люблю, – говорил он позже, целуя моё лицо, – и мы всегда будем вместе. Не переживай.

Но, не смотря на вчерашнее благодушное настроение моего мужа, мнение по поводу моего платья на вечер торжества, он не изменил. И я, собрав волосы в причёску и сделав неброский макияж, долго стояла перед зеркалом, разглядывая себя в тусклом платье, с закрытым глухим воротником-стойкой. Рукава тоже были длинные, а подол платья прикрывал колени. Из всех украшений – бриллиантовые серьги-капельки в ушах. В остальном – естественная красота. Так сказал Слава. То есть, полная скука и мрачность. Я бы такое платье себе никогда не купила. Предыдущий наряд нравился мне куда больше. То платье было приятного серебристого цвета, на платье было приемлемого вида декольте, а на открытой шее предполагалось жемчужное колье. По крайней мере, я чувствовала себя светлой и лёгкой, а в этом платье у меня будто груз лишнего десятилетия на плечах. Воистину, будущая монашка.

– Как замечательно ты выглядишь. – Слава подошёл ко мне со спины и приобнял за талию. Поцеловал в щёку. Я едва удержала свою руку, чтобы торопливо не стереть след от его поцелуя со своей кожи. – Тебе ведь нравится платье?

– Наверное, да, – ответила я осторожно. Боялась, что, если попытаюсь откровенно соврать, Слава заметит.

– Может, наденешь другие туфли? – предложил он. – У этих слишком высокий каблук.

Ещё и чешки надеть? Ни за что.

– Без каблуков я намного ниже тебя, – нашлась я. – Мне некомфортно.

Слава стоял и смотрел вниз, на мои туфли. Мне захотелось его ударить. Если бы он решил настоять на смене обуви, я бы подобного уже не пережила. В туфлях на шпильке я ещё как-то могла чувствовать себя привлекательной женщиной. А то это тёмное платье, казалось, полностью скрывает мою фигуру. Будто я чехол от него на себя надела.

Наконец, он оторвал взгляд от моих туфель, взглянул на часы и сказал:

– Пора ехать.

Я мысленно выдохнула.

Конечно же, мы заехали за Полиной Григорьевной, свекровь выглядела воодушевлённой и деловой. Ах да, ещё нарядной. Снова накрутила крутых кудрей, ярко подвела глаза и надела наряд цвета фуксии. Нечто яркое и просторное, ей точно хотелось кое-что скрыть. Всю дорогу до ресторана она тараторила, разговаривала с сыном, сидя на пассажирском сидении впереди. А я сидела сзади, и молчала. Я так ждала этого вечера, этого праздника, мне казалось, что у меня появится возможность отвлечься. Людей посмотреть, себя показать. Я давно никуда не выходила, Слава уже несколько месяцев никуда меня с собой не брал, и я, преимущественно, сидела дома в одиночестве, а разговаривала лишь с Полиной Григорьевой. То ещё удовольствие. И вот мы едем на праздник, а я понимаю, что никакого настроения у меня нет. Одно то, что на мне наряд послушницы из себя выводит.

Бабушке Слава преподнёс огромный букет роз. Мы специально заехали в магазин и забрали заранее букет. Пятьдесят одна багровая роза.

– Бабуля, ты ж знаешь, как я, как вся моя семья, к тебе относимся. – Слава светился от счастья приветствуя и поздравляя бабушку, а мы с Полиной Григорьевной стояли за его спиной с милыми улыбками на лицах. – Мы все тебя очень любим, ты такой замечательный, добрый человек. Очень надеемся, что ты ещё очень и очень долго будешь здравствовать. Мы со своей стороны сделаем всё для твоего счастья и комфорта.

Альбина Моисеевна выслушала единственного внука без тени улыбки, приглядывалась к нему, к бывшей снохе, ко мне, тяжёлый букет даже брать не стала, Слава так и стоял с ним наперевес и, наверняка, начинал чувствовать себя глупо. А Альбина Моисеевна тем временем махнула рукой.

– Слышала, всё уже сегодня слышала, – проговорила она. И отметила, явно не похвалила: – Говоришь ты хорошо, Славик. Всегда мягко стелешь.

– Бабушка, ну зачем ты так? Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

– Знаю, всё я знаю. – Альбина Моисеевна вздёрнула руку и ткнула костлявым пальцем в потолок. – Причем, про всех. – Затем обернулась через плечо, поискала кого-то глазами. Затем зычно позвала: – Федя, забери у него цветы. А то надорвётся наш большой начальник.

Если бы не этот её призыв, то, наверняка, всё пошло бы по другому сценарию. Краем глаза я видела, что свекровь как раз собиралась вступить в поздравительную речь сына, уже готовилась сделать шаг вперед, и разом, у неё и у Славы недовольно вытянулись лица при виде нелюбимого родственника.

Тот самый троюродный брат моего мужа, которого так не любили в нашей семье, выступил из-за спины Альбины Моисеевны, взявшись буквально ниоткуда на её зов, и я поняла, что совершенно его не помню. Встреться мы случайно, я бы его даже не узнала. Тем более сегодня Федор выглядел вполне презентабельно. Конечно, с английским костюмом и итальянским галстуком моего мужа ему не тягаться, но он и не пытался. У таких, как Фёдор, никаких различий между итальянским галстуком и обычным, не было совершенно. Он, наверное, недоумевал, для чего этот атрибут мужского гардероба, вообще, может понадобиться ему в жизни. Сам он был одет в ярко-синюю рубашку, которая как-то по-особенному ему шла, в обычные синие джинсы и твидовый пиджак. На его широких плечах он смотрелся очень привлекательно. К тому же, Фёдор был выше Славы на полголовы, шире в плечах, но при этом выглядел более расслабленным и спокойным. Он не был наделен природой Славиной аристократической красотой, правильными чертами лица, чистым голубым взглядом. Фёдор рядом с моим мужем выглядел… как бы правильнее выразиться? Мужиком. Если у Славы на лице было написано «воспитание, образование и сдержанность», то Фёдор поражал своей внушительностью и уверенностью в себе. Он был коротко стрижен, имел массивный подбородок, тёмный взгляд исподлобья, зато его улыбка казалась искренней и непредвзятой, и совершенно меняла его грубоватое лицо.

Я прекрасно понимала, почему Полина Григорьевна с сыном недолюбливали родственника. Он казался им абсолютно чуждым по характеру, воспитанию и жизненной направленности человеком. Наверное, Славе не о чем было с братом разговаривать, но в отличие от благовоспитанной, образованной семейки Фёдору не приходило в голову показывать свою незаинтересованность, а попросту презрительное отношение к людям, которые его никак не интересовали или не нравились. Поэтому, подойдя на зов бабушки, он улыбнулся тётке и троюродному брату в знак приветствия, кинул на меня любопытствующий взгляд, затем забрал, а точнее, буквально отобрал у Славы букет. Кстати, в больших руках Фёдора букет из пятидесяти одной розы не казался уже столь сокрушительно большим. Я стояла и смотрела на Фёдора, его вид меня почему-то удивлял. Наверное, тем, что они со Славой были так сильно не похожи. Хотя, чему удивляться? Не такие уж близкие родственники.

– А ты какая-то бледная, – сказала Альбина Моисеевна. Я даже не сразу поняла, что она обращается ко мне. Я поспешила отвести взгляд от Фёдора, а Альбине Моисеевне улыбнулась. – И худая. Полина, вы чего, девку недокармливаете?

Я заметила, как Фёдор широко ухмыльнулся, стоял и разглядывал меня. Без всякого стеснения, с улыбкой, но, надо сказать, без неприятного намёка во взгляде. Затем словно опомнился, протянул руку Славе для рукопожатия. Басовито проговорил:

– Здорово, брат. Давно не виделись.

Я украдкой наблюдала за мужем. По его лицу пробежала тень недовольства, но при бабушке он не осмелился возражать, пожал протянутую ему руку. А Фёдор тем временем кивнул Полине Григорьевне и многозначительно добавил:

– Тётушка.

Тётушка возмущённо фыркнула в ответ на такое обращение, затем всё же потянулась к свекрови. Поцеловала ту в щёку.

– Поздравляю с юбилеем, – жеманно проговорила моя свекровь. – Мы так за вас рады, так рады…

– Чему рады? Что я дожила?

У Альбины Моисеевны был довольно своеобразный юмор. Грубоватый, даже мужицкий. Может, поэтому они с Фёдором легко находили общий язык? Судя по всему, внучатый племянник бабкиного характера не опасался и перед ней не пасовал, как Слава, в глаза той не заглядывал. А, может быть, потому, что ничего от той не ждал, в плане наследства и других материальных благ в будущем, вот и не лебезил перед ней. А Альбине Моисеевне это и нравилось.

В общем, ожидания Калининых от начала торжественного вечера было всерьёз подпорчены. Когда мы вошли в зал, большинство приглашённых гостей уже прибыли, расселись по своим местам. Люди улыбались и приветствовали друг друга, к Альбине Моисеевне то и дело подходили и поздравляли, а та благоволила подать в ответ пухлую руку с ревматоидными шишками на пальцах, унизанных золотыми перстнями. Неспешно шла, точнее, плыла, как баржа по банкетному залу, наслаждаясь льющимся со всех сторон уважением к её примечательной персоне. По обе руки от неё шли красавцы-внуки, на пару шагов отставали Полина Григорьевна и я. Не знаю, почему, но я понимала, что наслаждаюсь ситуацией. Недовольством и неудобством мужа и его мамы. А на них двоих было страшно смотреть, нервные и дёрганные вдруг стали. А всё потому, что всё происходило совсем не по их сценарию, их опередили, и вся благодарность и елей вредной бабки достался не им. С одной стороны, я понимала обиду Полины Григорьевны. В конце концов, она больше месяца занималась подготовкой и организацией этого вечера, но с другой выражение лица свекрови в данный момент было просто неприлично недовольным. Она шла и бубнила под нос свои претензии и обиды.

– Подумать только, он и мамашу притащил, – услышала я. Повернула голову в том же направлении, что и свекровь, и увидела скромно одетую женщину за одним из столов. И как-то неожиданно догадалась, о ком и о чём говорит Полина Григорьевна. Женщина явно была матерью Фёдора. Она тоже оказалась в числе приглашённых, и этот факт, судя по всему, прошёл мимо Полины Григорьевны, став для неё неприятным сюрпризом. Хотя, удивление свекрови по поводу присутствия Антонины, казалось странным. В конце концов, мать Фёдора приходилась Альбине Моисеевне родной племянницей, странно было бы её не пригласить на торжество. Её пригласили, а в известность Полину Григорьевну об этом не поставили.

Мы присели за наш стол, самый близкий к имениннице, на нас все смотрели, а я вдруг почувствовала жуткую неловкость. А всё оттого, что Альбина Моисеевна продолжала ко мне присматриваться, а затем недовольно качнула головой. Я подняла руку и аккуратно поправила воротничок на платье. Он буквально душил меня, хотелось дёрнуть ткань рукой, но я терпела.

Слава заметил движение моей руки, повернул голову и на меня взглянул. Очень внимательно. А когда его взгляд продлился больше двух секунд, я не выдержала и спросила:

– Что такое?

– Ты можешь перестать делать несчастное лицо? – процедил он сквозь зубы.

Я удивилась и у меня снова вырвалось:

– Что?

– И перестать «чтокать», – выдохнул он зло. А Полина Григорьевна осторожно толкнула сына локтем, негромко проговорила:

– Перестаньте ссориться. Нашли место.

Я, между прочим, ни с кем и не ссорилась. И разве я виновата в том, что Слава вырядил меня в платье, которое мне совсем не идет, к тому же подчёркивает мою бледность и худобу? Хотя, я не считала себя сильно худой, но в этом платье, на самом деле, смотрелась, как каланча. Закутанная едва ли не в рясу.

Я опустила взгляд в свою тарелку с салатом. В зале произносились речи, люди ели, выпивали, кажется, веселились, а я сидела за столом, который по странному стечению обстоятельств будто оказался на выселках. За нашим столом весело никому не было. Полина Григорьевна переживала отчуждение от звания главной гостьи и родственницы на этом празднике, Слава был недоволен присутствием Фёдора и тем, что бабушка без конца того к себе призывала и что-то тому говорила. А Фёдор, запросто присаживался перед её стулом на корточки, слушал и улыбался. У этих людей всё было хорошо. У них был праздник и веселье в душе. А я уже предчувствовала окончание этого вечера. Когда мой муж, взвинченный и недовольный тем, как всё прошло, привезёт меня домой. Настроения у меня совершенно не было. Мне даже есть не хотелось. Единственное, чего я хотела, так это снять с себя это ужасное платье.

В какой-то момент многочисленные родственники всё-таки смогли привлечь внимание Славы к своей персоне, он отошёл к другому столу, Полина Григорьевна тоже снялась с якоря, поспешила к Альбине Моисеевне, видимо, всё же жаждала получить порцию благодарностей за свои старания, а я осталась одна. Слава, уходя, обжёг меня взглядом и, кажется, цыкнул, что должно было означать оставаться на месте, но раз мне так и так переживать его недовольство этим вечером, так может делать то, что хочется?

Во-первых, я выпила шампанского. Бокал залпом. И тут, как по волшебству, рядом возник услужливый официант и снова мой бокал наполнил. Я взглянула на него в задумчивости, после чего мысленно махнула рукой, и выпила ещё один. Сдёрнуть душащий меня воротник захотелось ещё больше. Но вместо этого я решила поесть. А что? Шампанское приятно ударило в голову, и мне захотелось поесть. Я ещё поглядывала по сторонам, понимала, что до меня никому нет никакого дела, меня никто и не знал, если честно. Для всех я была женой Славы, и никто не рисковал ко мне подходить. Мой муж всегда пытался выставить себя перед многочисленной роднёй некой недосягаемой личностью. Вот и сейчас я нашла его взглядом, увидела, что он стоит в окружении родственников и сдержанно улыбается, выслушивая их. Слава всегда так улыбался, встречаясь с жителями города на камеру, выслушивая проблемы и требования тех. Вроде бы слушал внимательно, кивал, улыбался, но большая часть их речей проходила мимо его ушей. Вот и сейчас он стоял с таким же видом.

– Тебя зовут Маша, да?

Я, сосредоточившая внимание на персоне мужа, что находился от меня на другом конце банкетного зала, даже не заметила, как рядом со мной присела женщина. Я повернула голову, вдруг поняла, что это Антонина, мать Фёдора. Её желание поговорить со мной, меня, если честно, удивило. Я и троюродного брата мужа знать не знала, а уж его мать и вовсе видела впервые. А она подошла, присела и смотрела на меня как-то по-особенному, с какой-то неясной для меня заботой и тревогой.

Я положила вилку, кивнула.

– Маша.

– Очень приятно. А я Антонина Михайловна. Я племянница…

Я поспешила кивнуть.

– Я знаю. Вы племянница Альбины Моисеевны.

– Ну да. Мы с тобой не встречались никогда, но тётя про тебя рассказывала. Про то, что Слава снова женился. А сейчас смотрю, ты сидишь одна, думаю, подойду, поговорю. Ты же здесь мало кого знаешь.

Я вынужденно улыбнулась.

– Да. А Слава с родственниками отправился общаться.

Антонина Михайловна проследила мой взгляд, тоже взглянула на моего мужа. Точнее, она присматривалась к нему, причём, с каким-то недоверием. Затем зачем-то сказала то, о чем совсем не думала, я это читала по её лицу.

– Слава всегда был очень общительным и умным мальчиком. Ещё с его школьных лет было понятно, что он далеко пойдёт.

– Вы хорошо помните, каким он был в детстве? – спросила я, не удержавшись.

– Хорошо. Мы тогда много общались, когда его отец был жив. Раньше у нас была большая, дружная семья. И мы с Сашей, с его отцом, хоть и двоюродные были, а выросли вместе, да и семьями потом дружили. – Антонина Михайловна чуть смущённо улыбнулась. – Пытались, по крайней мере. – Она понизила голос до шёпота: – Полина-то у него дама с претензиями и запросами. И сына таким вырастила. Не говорю, что это плохо, Слава по жизни идёт уверенно, карьеру делает, а мы уж как жили, так и живём. Звёзд с неба не хватаем. Но поначалу пытались общаться. Федя мой со Славой лет до пятнадцати часто общались, можно сказать, дружили, даже в одной школе учились, пока мы с сыном не переехали. Квартиру в городе продали и уехали. После этого для Полины мы окончательно стали бедными родственниками. – Антонина Михайловна усмехнулась в сторону, затем рукой махнула. Всё же сложившаяся семейная ситуация её расстраивала. – А уж как Саши не стало, и вовсе про родство забыла. Но я не обижаюсь, такой уж она человек, да и мы с ней, собственно, не такая уж и родня. – Я молча слушала, кивала, и не удивлялась услышанному. Характер и рука Полины Григорьевны виделись мне в каждом сказанном Антониной Михайловной слове. Всё так и есть. И Слава, своим снобизмом, весьма похож на мать. – Ты извини, что я к тебе так подсела, без приглашения, я же по-простому. – Она махнула рукой. – Привыкла уже в деревне, там люди без прикрас. Я и сюда-то идти не хотела, Федя убедил.

– Ну что вы. – Я женщине улыбнулась, вполне искренне. – Я сама из маленького городка, там тоже всё по-простому. Поэтому извиняться совершенно незачем.

– Правда? Ты не из Нижнего Новгорода? – Эта информация Антонину Михайловну, кажется, всерьёз удивила. Она меня разглядывала. Затем сказала: – Ты очень красивая девушка. Такая тонкая, такая интеллигентная, почти прозрачная. Вы со Славой очень хорошо вместе смотритесь.

– Да. – Это всё, что я сумела из себя выдавить. Но следом попробовала улыбнуться.

Антонина Михайловна смотрела на меня, очень внимательно. Это длилось пару секунд, после чего она спросила:

– Маша, всё хорошо?

Я моргнула в попытке выразить удивление.

– Хорошо? Да, конечно.

Антонина Михайловна снова смотрела на меня, и вдруг протянула руку и накрыла ею мою, лежащую на краю стола. Похлопала.

– Маша, у Славы… непростой характер. Близкие родственники об этом знают. Поэтому если тебе… – Она запнулась. – Или ему… понадобится помощь, обращайтесь. В конце концов, мы все родня. Ведь так?

Я снова кивнула, чувствуя, что мне становится нечем дышать. За два года брака никому не приходило в голову предложить мне помощь. Снова смогла лишь выдавить из себя:

– Да. – И добавила: – Спасибо.

Над нами вдруг нависла тень, я вздрогнула, довольно ощутимо, даже руку из-под руки Антонины Михайловны инстинктивно выдернула, как-то само получилось, обернулась, вскинула голову, но увидела не Славу, чего успела испугаться, а Фёдора. Он подошёл, наклонился к нам, уперевшись руками в спинки наших стульев, улыбнулся матери, затем взглянул на меня. В его взгляде сквозило любопытство, а я в который раз за этот вечер подумала, насколько они со Славой не похожи. В Фёдоре не было ни капли утончённости или наигранности. Он даже с виду казался грубоватым и упёртым, уверенным в своей силе и в каждом слове и действии, а ещё в нём отчётливо виделось полное неумение играть на публику.

– О чём болтаете? – поинтересовался он с улыбкой.

– Просто разговариваем, – сказала ему мать. – Знакомимся. Федя, ты же помнишь Машу? Ты же, кажется, был на их со Славой свадьбе.

– Ну, как был, – усмехнулся он, – букет цветов завёз.

Мне стало неудобно от его слов, от насмешки, будто я лично не пустила его дальше порога свадебного торжества. Я опустила глаза, а Фёдор вдруг протянул мне руку.

– Меня зовут Фёдор, нас так и не представили друг другу.

Я смотрела на его руку, понимая, что пожать её будет ошибкой. Если Слава или Полина Григорьевна заметят наше «знакомство», я потом неприятностей и выговоров с претензиями не оберусь, но не ответить человеку на предложение рукопожатия было слишком неприлично. Поэтому я вложила свою руку в руку Фёдора, всего на секунду.

– Маша.

Несмотря на наше секундное соприкосновение, Фёдор шутливо нахмурился и сказал:

– Какая же ты худенькая, – повторил он слова Альбины Моисеевны. – У Славки проблемы с продуктами дома?

Конечно, всё это сказано было в шутливой форме, Фёдор усмехался, и я заставила себя улыбнуться. А вот Антонина Михайловна не улыбалась, смотрела на меня с беспокойством, но говорить ничего не стала. Даже из-за стола поднялась, тронула сына за руку.

– Федя, пойдем, давай не будем Маше докучать. Дядя Юра хотел с тобой переговорить по поводу ремонта.

Они отошли от стола, я осталась, поймала себя на том, что опасливо огляделась по сторонам. А когда мой взгляд вернулся к удаляющимся от меня матери и сыну, я увидела, что Фёдор оглянулся, чтобы посмотреть на меня через плечо. Уже без тени улыбки. Я нервно сцепила пальцы, поняла, что не могу больше сидеть, ни минуты. Залпом допила оставшееся в бокале шампанское и поднялась. Прошла через зал, приглядываясь к сидящим за столами и танцующим у сцены людям, высматривала Славу, но его нигде не было. А мне не хотелось ни с кем разговаривать, а уж тем более танцевать. В платье, в которое меня одел муж, я чувствовала себя если не пугалом, то женщиной без всякого настроения. Неожиданно для себя, покружив по залу, я оказалась перед двойными дверями, что вели в коридор, и, поддавшись внезапному порыву, покинула банкетный зал. Двери закрылись за моей спиной, сразу стало тише, я прошла по коридору, вскоре оказалась в холле ресторанного комплекса, после чего вышла на улицу. На улице всё ещё светило солнце, несмотря на приближающийся вечер. Солнечный свет казался потускневшим, почти бронзовым. Он заливал оштукатуренные стены старых домов вокруг, я остановилась на крыльце, пытаясь перевести дух, делала один глубокий вдох за другим. Моё состояние было похоже на приступ паники. Я дышала и дышала, смотрела по сторонам, но до конца не понимала, что происходит вокруг. Бронзовые отсветы солнца, зелень, тишина старой улочки, мало машин… А если я сейчас сойду с крыльца и просто пойду прочь? Куда глаза глядят…

Совершенно неожиданно для себя я увидела мужа. Слава стоял чуть поодаль, на тротуаре, между нами было расстояние метров двести, но я отлично его видела. Рядом незнакомая мне машина, а мой муж с кем-то разговаривал, стоя ко мне спиной. В первый момент я подумала, что он с кем-то встречается. Это не было чем-то странным и удивительным, время от времени Слава решал какие-то вопросы прямо на улице, в салонах автомобилей, о чем-то разговаривал с людьми, что-то подписывал, забирал документацию. К нему даже в выходные дни могли приехать по какому-либо вопросу, и он спускался к автомобилю подъехавшего. Поэтому я и не удивилась, пока на плечах моего мужа не возникли женские руки. Они обняли, прижимая его к женскому телу, а я стояла и наблюдала со стороны. Женщину я рассмотреть не могла, Слава закрывал её от моего взора спиной, но он не отступал и не отталкивал девушку, а это о многом говорило. Насколько я могла рассмотреть, он что-то ей говорил. Затем всё же снял женские руки со своей шеи, но сделал это довольно мягко, не нарочито. После чего и вовсе наклонился, чтобы поцеловать.

Что я чувствовала в этот момент? Скажу точно, что никакой ревности в моей душе не загорелось, пожара обиды и отчаяния от свершающегося предательства, не случилось. Но в моей голове вдруг всё расставилось по местам. Всё его странное поведение в последнее время, эти звонки, когда кто-то упрямо молчал в трубку, его необоснованные обвинения в мой адрес. Его угрозы, физическое насилие, когда он откровенно издевался надо мной и обвинял во всём меня. Осознание этого меня обожгло. Я невольно сжала кулаки, и мне захотелось кинуться туда, к ним, и бить, бить его. Не за то, что изменяет, а за то, что не оставляет в это время в покое меня. Ведь я ему уже не нужна, так получается? Он нашёл себе новый объект своей страсти!

В то время пока я всё это обдумывала, парочка у машины распалась, девушка оторвалась от моего мужа, он ей ещё что-то говорил, а она стала обходить машину, в какой-то момент обернулась, и вот тут я её узнала. Это была Ангелина! Та самая Ангелина, которая встретилась мне в магазине, которая сама ко мне подошла, интересовалась моим настроением. Теперь понято, с какой целью. А ещё мне ясно, кто терроризирует меня звонками. Это изначально было похоже на глупые, женские выходки, теперь они нашли обоснование.

Наверное, мне нужно было уйти. Развернуться и уйти, вернуться в зал, притвориться, что ничего не видела, что ничего не знаю, и с самой собой наедине что-то решить. Но я почему-то не могла сдвинуться с места, и дождалась того момента, когда Слава направился обратно к входу в ресторан, и, конечно же, увидел меня, стоящую на крыльце. Я даже на приличном расстоянии видела, как перекосилось его лицо при виде меня. Он подошёл и схватил меня за руку, крепко и больно, дёрнул за собой.

– Что ты здесь делаешь? – зашипел он. – Ты где должна быть?

А где я должна быть? Терпеливо дожидаться на том месте, на котором он меня оставил, как собака? Наверное, так.

Он тащил меня за собой, как на аркане, по коридору, обратно в банкетный зал. Я шла за ним, выбора особого не было, шла и разглядывала его злое лицо и идеальный профиль. А ещё мне очень хотелось спросить:

– Наверное, она очень тебя любит, если даже на юбилее бабушки в покое оставить не может.

Мне захотелось, и я спросила. И тогда Слава резко остановился, повернулся ко мне, а его пальцы ещё сильнее сжались на моём запястье. Стало больно, пришлось даже губу закусить от этой самой боли. Но ныть и просить его отпустить, я не стала. Не буду!

Слава сильнее сжал пальцы, дёрнул меня к себе, и прямо мне в лицо проговорил:

– Это не твоё дело. Твоё дело, сидеть и молчать.

Стало до того обидно, у меня даже в глазах потемнело. А ещё меня обожгла мысль, что он, на самом деле, уготовил мне именно эту роль. Безропотной, забитой жертвы. Той, на ком ему нравится отыгрываться. А все удовольствия, которые ему необходимы, он получит на стороне. И та, другая, будет свободной и счастливой, она не будет жертвой на заклании, в отличие от меня.

Не знаю, откуда у меня взялись сила и смелость, но в этот момент я оттолкнула его от себя с такой силой, что Слава отлетел к стене, а на его лице проявилось такое изумление, что он даже злиться забыл на какую-то секунду. А я, кажется, вывернула себе запястье, когда муж полетел назад, продолжая меня удерживать.

Наверное, сей экспромт ничем хорошим для меня бы не закончился, и стоило бы Славе опомниться, он бы не преминул отреагировать на мои действия. Но в этот момент открылась дверь в банкетный зал, нас оглушила музыка и голоса, кто-то вышел, и Слава остался стоять у стены. А я развернулась и поспешила прочь, даже не взглянув на того, кто вышел нам навстречу. Я выбежала из ресторана, и, испугавшись, что Слава отправится следом, не выскочила на улицу, а свернула за угол, укрывшись за кустом сирени. Прижалась спиной к стене здания и зажмурила глаза. Вдруг почувствовала, как сердце колотится. Бешено стучит, буквально пляшет в груди. Я уже забыла, каково это.

Знаете, считается, что в экстремальной ситуации, при угрозе жизни, при сильном испуге, сердце взволнованно колотится. Но, на самом деле, это не так. Когда человек живёт в состоянии стресса и страха долго, он начинает замечать, что его сердце не пускается вскачь от каких-либо эмоций. Оно замирает. Замирает, как и его хозяин, и бьётся очень осторожно, будто боясь, что его услышат. И ты перестаёшь дышать, перестаёшь чувствовать своё сердцебиение, перестаёшь ощущать жизнь в себе. Ты только ждёшь, только присматриваешься, только прислушиваешься к тому, что говорит и делает твой мучитель. И его настроение становится твоим настроением, его мысли становятся твоими мыслями, его желания становятся твоей зависимостью, потому что от них зависит твоё здоровье и спокойствие.

– Ты что здесь делаешь?

Я вздрогнула всем телом, повернула голову и увидела Фёдора. Он стоял, головой приподнимая ветку сирени и на меня смотрел. А я вдруг поняла, что прижимаю к груди руку с ноющим запястьем. Я его всё-таки повредила, когда Слава полетел от меня к стене, сильно дёрнул меня за руку.

Прежде чем ответить, я осторожно выдохнула.

– Стою.

– Надо же, ты стоишь, – протянул он многозначительно. Затем шагнул ко мне и потребовал: – Руку мне дай.

Я глаза на него вытаращила, поняла, что ещё чуть-чуть и разревусь. Ещё бережнее прижала к груди повреждённое запястье. Помотала головой.

Слушать меня никто не стал, Фёдор протянул руку и очень осторожно перевернул моё запястье. Следов на нём ещё не было, руку просто ломило, но я знала, что завтра будут синяки. Фёдор очень аккуратно запястье ощупал, я поморщилась.

– Вот мудак, – выдал брат моего мужа, причём без особой злости, просто констатировал факт. – Ума Славику жизнь не прибавляет.

Я очень осторожно дышала, делала вдох за вдохом. А ещё мне было очень странно чувствовать чужое прикосновение. Очень осторожное, практически ласковое. Я смотрела на большие, грубые пальцы, которые ощупывали мою руку, и всё происходящее казалось мне нереальным. Я в сгущающихся сумерках, в каких-то кустах, с малознакомым мужчиной…

– Сейчас пойду и вздёрну его, при всех.

Я машинально отдёрнула руку. И выдохнула:

– Не надо.

– Что не надо? – рыкнул он. Рыкнул грубовато и басом, но почему-то было совсем не страшно. – Он бьёт тебя, дуру.

Я головой покачала.

– Не бьёт.

– Защищаешь его? Точно, дура. – Фёдор зло хмыкнул. – И что вы в нём, бабы, такое находите, что готовы всё терпеть? Одна еле ноги унесла, теперь другая по кустам прячется.

Я голову опустила, стояла, прикусив нижнюю губу. Потом сказала:

– Я сама.

– Что сама?

– Сама всё решу. – Я заставила себя сделать очередной вдох, подняла голову и расправила плечи. Даже руку опустила, будто здоровую, хотя, запястье от этого задёргало со страшной силой. Но я старалась не обращать на боль внимания. На Фёдора посмотрела и сказала: – Вам… спасибо. Я всё решу сама. Только… вы можете вызвать мне такси? Сумка осталась в зале, я не хочу туда возвращаться.

Фёдор смотрел на меня как на очень глупую, глупую женщину. Знаете, у мужчин есть такой взгляд – снисходительно-обречённый. Когда хочет сказать всё, что думает, но в последний момент с женской логикой решает не связываться. В конце концов, кивнул.

– Конечно. Я вызову тебе такси.

Мы с ним вместе выбрались из кустов, Фёдор достал из кармана телефон, вызвал для меня машину, и мы на некоторое время с ним замолчали, не зная, что сказать друг другу, и, если честно, не зная, надо ли. Я только время от времени опасливо оглядывалась через плечо, опасаясь, что Слава выйдет из ресторана и застанет нас. Меня и своего троюродного брата, с которым они друг друга не терпели. Получается, судя по словам и поведению Фёдора, тот тоже брата сильно недолюбливал.

Через несколько минут подъехала машина, я вдруг осознала, что у меня нет с собой денег, то есть, их, вообще, нет, но Фёдор достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, и протянул водителю пятисотрублёвую купюру.

– Брат, отвезёшь девушку, чтобы всё хорошо было?

Таксист согласно кивнул, а я, прежде чем сесть на заднее сидение, когда Фёдор открыл для меня дверь, замешкалась. В лицо ему взглянуть не осмелилась, но попросить была обязана.

– Пожалуйста, – проговорила я негромко, – пожалуйста, не говорите ему ничего.

Я отчётливо слышала, как Фёдор скрипнул зубами. Смотрел на меня со сдерживаемой злостью, но, в итоге, кивнул.

– Хорошо. Не скажу.

– Спасибо, – облегчённо выдохнула я, и села в машину. Фёдор захлопнул дверь, и остался стоять, большой и грозный, как гора, хмуро сдвинув широкие, тёмные брови.

Именно таким я его и запомнила. Большим, как медведь.