ГЛАВА 6

Слава не рванул за мной следом домой. Не знаю, озаботился ли он, вообще, моим исчезновением, и что сказал матери и бабушке о моём отсутствии. А я радовалась тому, что получилось несколько часов побыть в одиночестве. Но, конечно, возвращения мужа я ожидала с тревогой. А он, когда вернулся, вошёл в комнату и швырнул на диван мою сумку. Я, кстати, на том диване и сидела. Я сидела с одной стороны, а сумка полетела в другую. Что, надо сказать, странно. Я была уверена, что Слава запустит ею в меня. Конечно, внутри у меня всё оборвалось, но я даже с места не двинулась. Сидела и за мужем наблюдала.

– Как ты посмела уйти? – спросил Слава, пригвоздив меня взглядом к месту. – Как ты посмела так меня опозорить?

– Это я тебя опозорила? – решила я удивиться, при этом поражаясь собственной смелости. Я очень долго не перечила, не спорила с мужем ни по какому поводу. Он, скорее всего, привык к такому положению вещей, я сама сослужила себе недобрую службу, потому что теперь на каждое моё слово против, Слава реагировал взрывом эмоций. Вот и сейчас муж устремил на меня тяжелый, гневный взгляд, и я видела, как трудно ему сдерживаться. Но у меня внутри бурлило не меньше гнева и непонимания. Я не понимала, почему, почему он продолжает издеваться надо мной, если уже нашёл новый объект. Любви, страсти, мучения. Почему я всё ещё продолжаю терпеть. Я готова была все привилегии этого брака передать в следующие руки. Я ощущала себя человеком, который долгие годы томился в одиночной камере, а теперь перед ним забрезжила возможность освобождения, но никто не торопится облегчать его участь. И меня трясло от осознания этого. Трясло от того, что я не понимала происходящее до конца.

– Замолчи, – не попросил, а потребовал Слава. Он в раздражении снял пиджак и кинул его на кресло, затем рывком ослабил галстук. Даже то, как он поступил с пиджаком, просто кинул его куда-то, показывало, насколько он потерял выдержку. И это не могло не пугать. – Просто молчи, – продолжал повторять он. – Ты опозорила меня и маму! Ты сбежала, ты поставила меня в неловкое положение перед родственниками, перед бабушкой!..

– А ты не поставил меня в неловкое положение? – удивилась я. – Ты привёл любовницу на семейное торжество!

– Я никого не приводил.

– Понятно. – Я аккуратно перевела дыхание, пряча одну руку за спиной. Я сжимала её в кулак, пытаясь сохранить самообладание, и не хотела, чтобы муж видел, как сильно я нервничаю. Сжимать кулаки вошло в мою привычку, даже утром я, бывало, просыпалась со сжатыми кулаками, порой даже пальцы начинали болеть от моих стараний. – Она сама пришла, – подсказала я ему. – Что ж, я не удивлена. Эта девушка не сдержанна. Она хочет всего и сразу. – Я поднялась с дивана. Наконец подняла руки, расстегнула пуговицу на душившем меня весь вечер воротнике платья, сделала глубокий вдох. – Ты ей передай, что я совсем не против.

– Ты – что? – переспросил меня Слава. Он стоял в паре шагов от меня, наблюдал, слушал и раз за разом мерил меня взглядом. Как нечто диковинное, что вдруг обрело голос или право говорить с ним.

– Я не против. – Под тяжёлым, насмешливым взглядом мужа я начала путаться. – У вас же отношения, я права? Она так тебя любит, по крайней мере, хочет. Бегает за тобой повсюду, вешается на шею. Мне звонит и зачем-то молчит в трубку. – Я нервно хохотнула. – Взяла бы и сказала мне всё, как есть. Мы бы давно с ней договорились. А то молчит, молчит!..

– Закрой свой рот.

Я на Славу посмотрела и вдруг поняла, что его лицо расплывается перед моими глазами. Я смотрела на него через пелену слёз отчаяния.

– Ты что же, всерьёз думаешь, что мне нужна офисная профурсетка? – Слава даже рассмеялся. В полный голос и очень неприятно. – Что я, со своей репутацией, разведусь с идеальной, как все считают, женой, ради какой-то офисной девки? Ты, правда, так считаешь? – Он шагнул ко мне, а я отступила. Чисто инстинктивное действие. – Она нужна только для того, чтобы не заскучать. Она нужна, когда я зол на тебя. – Он протянул ко мне руку, я в первый момент сделала попытку увернуться, отскочить в сторону, но под предостерегающим взглядом замерла, и он замер, ожидая, когда я приму правильное решение. И когда я зажмурилась, заставляя себя остаться на месте, Слава взял меня за подбородок и крепко его сжал, заставляя меня поднять голову. – Но ты же знаешь, что я люблю тебя. Разве мне нужен кто-то ещё? – Он сделал ещё шаг ко мне, и мы теперь стояли в непосредственной близости, я чувствовала его дыхание на своём лице. И поняла, что меня тошнит. А он всё держал меня за подбородок, затем наклонился, и я почувствовала его губы на своих губах. Он не целовал меня, он говорил мне прямо в губы. – Я никогда тебя не оставлю, не переживай. Она ничего не значит. Мы всегда будем вместе.

Я всё-таки рванулась от него прочь, но сильные пальцы впились в мой подбородок, и я закричала, когда стало больно. А Слава, вместо того, чтобы разжать руку, рывком притянул меня обратно к себе. И зашипел мне в лицо, я была уверена, что с ненавистью.

– Ты что удумала? Что уйдёшь от меня? Ты ещё не поняла ничего? Ты – моя. Как вон то кресло, сковорода на кухне или полотенце в ванной. Твоё место – в этой квартире. Угождать и обслуживать меня. Остальное тебя не касается. Где я, с кем я, и так далее. Будь у меня пятнадцать любовниц, твоё место – здесь. Для этого я тебя и выбрал, никому не нужную и ничего не стоящую. Посмотри, что я из тебя сделал, – он меня сильно дёрнул, разворачивая лицом к большому зеркалу. Толкнул в спину. Потребовал: – Смотри на себя! Видишь? – В следующий момент он схватил меня за волосы, потянул, заставляя меня поднять голову и не закрывать глаза. – Ты видишь? Ты – жена Владислава Калинина. Я тебя осчастливил, ты из кабацкой девки превратилась в мою жену, а ты, тварь, значит, не рада? Ты не рада?!

Он вдруг швырнул меня, чего раньше никогда не делал, и я полетела на пол. Ударилась лицом о подлокотник дивана, и почувствовала, как застучало в висках. А Слава стоял надо мной и разглядывал. В какой-то момент мне показалось, что он ударит меня ногой, с таким пренебрежением он смотрел. Я лежала на полу, схватившись за лицо, за звенящую от удара голову, и ждала ещё одного удара, но Слава лишь переступил через меня, на его лице была написана откровенная брезгливость.

– Ты просто неблагодарная сука, – сказал он, оказавшись за моей спиной. – За всё, что для тебя сделали, ты отплатила вот так. Правильно мама говорила, что ты как дворовая собака, с любой руки готова есть, с какой подадут. А я не верил. Говорил ей, что ошибается, что ты станешь хорошей женой. Видишь, мама оказалась права. Но ничего, мы это исправим, да, дорогая?

Он ещё секунду-другую ждал от меня ответа, но я молчала. Лежала на полу, уткнувшись лицом в ковровое покрытие, и лишь следила за своим дыханием. Вдох-выдох, вдох-выдох. А потом дверь спальни хлопнула, и я смогла расслабиться.

Это мерзко и жалко валяться на полу, в темноте, после того, как тебя на него швырнули. Наверное, надо было в ту же секунду вскочить на ноги и дать Славе отпор. А я лежала, даже после того, как он ушёл в спальню. Сначала восстанавливала дыхание, затем мысли в своей голове в порядок приводила, после чего перевернулась на спину и теперь смотрела в тёмный потолок. Почему-то не такого исхода нашего разговора я ждала. Я почему-то решила, что мой муж нормальный, живой человек, что он может влюбиться, может захотеть что-то изменить в своей жизни. Но он лишь смеялся. Надо мной, над Ангелиной, над всеми женщинами на свете. Кроме одной, кроме своей мамы. Вот она была источником вдохновения и кладезем мудрости. Судя по всему.

На следующее утро половина моего лица стала похожа на вспухшую сливу. Я довольно сильно приложилась скулой к подлокотнику дивана. Да ещё и на подбородке остались следы от пальцев мужа. В общем, юбилей Альбины Моисеевны, безусловно, удался. Я его надолго запомню. Зато Слава утром проснулся в замечательном расположении духа. А, взглянув на меня, не удивился и не ужаснулся, будто и не видел ничего. Я готовила ему завтрак, и ненавидела себя за это. Но от его близкого присутствия меня трясло. На продолжение битвы мне требовались серьёзные силы, которых у меня не было. Я ловила своё отражение в зеркале, в блестящих предметах, и внутри всё обрывалось. А Слава, позавтракав, вытерев рот салфеткой и поднявшись из-за стола, подошёл ко мне, приподнял мне пальцем подбородок. Я поморщилась от боли, а он улыбнулся.

– Ничего, всё заживёт. Но, видишь, получается, ты была не права. Я тебя пальцем не тронул, а ты за свои поступки и слова поплатилась. Запомни это. Ты наговорила мне кучу ужасных вещей, но я тебя всё равно люблю.

Мне очень хотелось сказать ему, чтобы уже, наконец, полюбил, кого другого. Например, ту, с которой спит, а меня оставил в покое. Но смелости мне не хватило, и я лишь нервно сглотнула и отвела глаза. Слава ушёл на работу, а мне хотелось рвать и метать. Хотелось кричать, колотить в стены, хоть что-нибудь сделать, чтобы выпустить то напряжение, ту скованность, что накрепко засели у меня внутри. Но все мои желания, моя бурная реакция начинали напоминать серьёзное умственное помешательство, и я терпела, молчала, мысленно успокаивала себя.

На следующий день после обеда заявилась Полина Григорьевна. Пришла без предупреждения, без звонка, и я решила, что раз она позволяет себе поступать подобным образом, я тоже могу не демонстрировать притворную вежливость и радушие. Взяла и заперлась в спальне. Не хотела показываться ей с синяками на лице, не хотела видеть торжество и злорадство в её взгляде. Но, надо сказать, её совсем не удивило моё пребывание в спальне. Возможно, она подумала, что Слава меня запер, а не я от неё скрываюсь по собственной воле. К тому же, моё нахождение за закрытой дверью совсем не помешало ей высказать мне всё, что она думала о моём поведении. Я сидела на полу под дверью и слушала её безумные, высокопарные речи о том, как я не права, о том, что мужа надо любить, ценить и уважать, а я, судя по всему, не научилась ничему из этого, хотя, они со Славой приложили к моему воспитанию столько сил и стараний. А я неблагодарная, я коварная, скрытная и хитрая. И совсем не стою того отношения, которое её сын мне оказывает.

Я даже не вслушивалась, не вникала в слова свекрови. Её речи о том, что все родственники без исключения, собравшиеся на юбилее Альбины Моисеевны, заметили мой неожиданный уход, не казались мне достоверными. Пока я была в банкетном зале, ко мне даже никто не подошёл, кроме Антонины Михайловны. На меня, попросту, не обращали внимания. А как только я уехала, сразу заметили? Да и мне, признаться, было безразлично. Разве я виновата в своём уходе? Пусть предъявляет претензии своему сыну. Но Полина Григорьевна, конечно, ни за что не станет этого делать, ведь Славу виноватым ни в чём не считает. Это я не лояльная, непонимающая, неблагодарная. Одним словом – тварь. Слава ведь так меня назвал?

А, вообще, я задалась целью. В те часы, когда Слава отсутствовал дома, я была занята одной-единственной проблемой – вернуть свои документы. Я знала, где они, они преспокойно лежали в сейфе в кабинете мужа. Но Слава не любил, когда я заходила в эту комнату, даже для того, чтобы прибраться. Банально вытереть пыль и пропылесосить в его кабинете я могла только в выходной день, под его пристальным наблюдением. И я никогда в кабинет без него не заходила, надобности не видела. А теперь у меня появилась цель – уйти от мужа.

Нет, не так. Сбежать от него, без оглядки. Потому что вдруг поняла, что по своей воле он меня не отпустит. Мы были женаты два года, а я жила будто в прострации, будто до знакомства со Славой у меня не было жизни. Я стала зависима от него, беспомощна, безропотна в своих решениях. Он полностью убил мою уверенность в себе и самооценку. В последний год я слышала от него и от его матери только то, что я никчёмная, необразованная темнота из глубинки. И всё, на что гожусь, так это обслуживать и прислуживать им. И, если я буду относиться к этому со всей ответственностью и старательностью, возможно, когда-нибудь и заслужу их благодарность, когда-нибудь мои заслуги будут признаны. И я тёрла, стирала, готовила, наглаживала мужу рубашки и чистила ботинки. Каждый мой день был похож один на другой. В одних и тех же делах и заботах, в которых моего собственного «я» давно не стало.

С сейфом мне потягаться не удалось. Я несколько дней провела возле него, без всякой надежды набирая один код за другим, перебрав все возможные даты и комбинации, которые приходили мне в голову, и которые я смогла припомнить, но не подошла ни одна. В сердцах я даже поднялась с колен и пнула ненавистную коробку ногой. Ноге стало больно, а сейфу хоть бы что.

Чтобы как-то отвлечься, впервые за два года брака, я присела за стол мужа, осмотрелась, выдвинула все ящики стола один за другим. Кроме кучи бумаг, ничего интересного не нашла. Но меня душила злость, и я не могла заставить себя просто взять и выйти из кабинета. Хотя, понимала, что надеяться на то, что Слава где-то записал код от сейфа, глупо. Он подобных ошибок не совершает.

В одном из ящиков нашла папку с оплаченными квитанциями. Слава педантично и аккуратно хранил каждую, как оказалось, на уплату алиментов. Я лишь хмыкнула, осознав, какую малость он переводит на содержание единственного ребёнка. Малость от своих истинных доходов. Но я знала, что муж гордится своей правильностью и порядочностью, и считает, что его бывшей – без сомнения, неблагодарной – жене серьёзно повезло. Что он относится к своим обязанностям столь добросовестно. Я как-то слышала, как он обсуждал эту тему с матерью, и они в унисон возмущались чужой жадностью. А переводить на ребёнка по десять тысяч рублей в месяц, с его истинных доходов, это, на их взгляд, не жадность.

Улица Юбилейная, дом сорок пять, квартира сто двенадцать. Садкова Ирина Викторовна.

Повезло Ирине Викторовне. В том плане, что она сумела стать бывшей женой. Я безумно, безумно хотела уйти. Но чем больше хотела, тем больше изводила себя мыслью, что стану делать, оказавшись за порогом этого дома. При одной мысли об этом, у меня от ужаса холодело внутри и сохло во рту. Глупо, конечно, но меня раз за разом накрывала паника.

Когда Полина Григорьевна всё же увидела меня с пожелтевшими синяками на лице, лишь досадливо поджала губы, и поинтересовалась у меня:

– Что ты опять натворила?

В этом её вопросе сошлось всё: и намёк, и претензия, и разочарование. Я от свекрови отвернулась, якобы к плите, на которой варился суп, а в ответ на её вопрос, сказала без всяких эмоций:

– Неудачно упала.

– Нужно быть аккуратнее, Маша, – назидательно проговорила Полина Григорьевна. А мне хотелось, хотелось поинтересоваться у неё: каково это, воспитать сына, жена которого без конца неудачно падает?

После дня юбилея звонки с молчанием в трубке прекратились. Я ещё про себя злорадствовала, правда, не понимала до конца на кого, что, мол, Ангелина успокоилась. Даже интересно было, рассказал ли ей Слава о том, что я их видела? Возможно, рассказал, поэтому она и перестала звонить. Тишина стояла неделю, в течение которой я чувствовала себя зверушкой, запертой в клетке и переполненной отчаянием. С ума сходила в четырёх стенах, но никуда не могла выйти, синяк на лице сходил медленно и страшно, изо дня в день меняя окраску. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы показаться людям на глаза, даже соседям. Особенно, соседям. И я, провожая утром Славу на работу, запирала за ним дверь, и оставалась одна, дальше изводить себя хороводом отчаянных мыслей.

А потом вдруг опять звонок. Если честно, я была уверена, что это Полина Григорьевна. Она сейчас звонила по два раза в день, проверяла меня, наверное, Слава наказал присматривать и не давать мне спуска. И когда я взяла трубку домашнего телефона, была уверена, что услышу голос свекрови. Но вместо него в трубке было молчание. Привычное, знакомое, кто-то молчал, пока я раз за разом повторяла:

– Я вас слушаю, алло.

В трубке молчали, по всей видимости, получая от этого процесса какое-то извращённое удовольствие. А я понимала, что злюсь.

– Зачем ты мне звонишь? – спросила я, в конце концов. – Что ты хочешь? Тебя ведь Ангелина зовут?

Мне послышался в трубке какой-то звук, похожий на вздох, и я поняла, что трубку вот-вот положат, и я поспешила добавить:

– Тебе муж мой нужен? Забери, ради бога!

Из трубки понеслись лихорадочные гудки, и я тоже со злостью швырнула трубку на рычаг. Самое удивительное, что я прекрасно понимала чувства этой Ангелины по отношению к моему мужу. Я ещё могла вспомнить, когда сама была в него влюблена, с какой лёгкостью привязалась к Славе, каким замечательным и непререкаемым во всех отношениях человеком он мне казался. Конечно, я вряд ли бы стала себя вести подобным образом, названивать его жене, если бы он в то время ещё был женат, или охотиться на него и кидаться на шею, но чувства той девушки мне были вполне понятны. И её было жаль.

Ангелину было жаль, но себя мне было жаль, куда больше. Потому что я уже вляпалась по полной, а она ещё парит в своих мечтах и очаровании.

Вечером Слава с порога начал предъявлять мне претензии. Он вернулся в плохом расположении духа, был каким-то нервным и чем-то недовольным, и принялся мне выговаривать, как я посмела не взять трубку, когда его мама звонила. Полина Григорьевна, на самом деле, звонила, по крайней мере, домашний телефон звонил ещё трижды, но я к нему не подходила. А свекровь, как оказалось, переволновалась так сильно, что у неё поднялось давление. И она, конечно же, поспешила на это пожаловаться любимому сыночку.

– Мама – пожилой человек! – со злостью и негодованием выговаривал мне Слава. – А ты доводишь её своим бездушием!

Я накрывала на стол и кивала, соглашаясь со всем, что муж говорил. Довожу. Своим бездушием. И да, мне совсем не стыдно.

– Тебе трудно было с ней поговорить?

– Это же твоя мама, – напомнила я ему, – разговаривай с ней сам.

– Что?

Слава застыл посреди кухни, смотрел на меня в лёгком ступоре, смерил меня внимательным взглядом с головы до ног, будто не верил, что я посмела ему это сказать.

– Что ты сказала?

В момент его вопроса, я как раз выкладывала овощное рагу со сковороды на его тарелку, и я не знаю, что со мной случилось, но я взяла и швырнула эту сковороду на стол, прямо на посуду. Всё загремело, загрохотало, а я закрыла уши руками и зажмурилась. Будто это не я сделала всего секунду назад, сама перепугалась от того, что произошло.

Слава схватил меня за плечи, дёрнул к себе и хорошенько тряхнул. Глаза я открыла, точнее, испуганно распахнула, и увидела перед собой разъярённое лицо мужа. Слава был настолько зол, черты его лица перекосило, и он враз перестал быть привлекательным. В этот момент он был похож на демона, а ещё продолжал меня трясти.

– Что ты сделала? Что ты сказала?

Я попыталась вырваться, моя голова безвольно качалась из стороны в сторону, а он всё тряс и тряс меня.

– Прекрати! – закричала я в какой-то момент. А Слава сначала с силой вцепился в мои предплечья, а затем отшвырнул меня в сторону, и я полетела на маленький диван в углу. Муж наклонился и ткнул в меня пальцем.

– Не смей орать, – выдохнул он мне в лицо с такой ненавистью, что мне всерьёз стало страшно.

Слава вышел из кухни, а я осталась лежать на диване, чувствуя под щекой квадратный подлокотник. Он давил мне на скулу, было больно, но я не двигалась. Смотрела на кухонный стол, с побитой посудой и перевёрнутой сковородой, и раскиданной повсюду едой. Кажется, такого бардака в этом доме никогда не случалось. А Славу буквально трясет от беспорядка.

Он вернулся, остановился в дверях и посмотрел на меня, лежащую будто сломанная кукла всё в той же позе. Муж тяжело дышал, разглядывал меня в досаде и гневе, упёр руки в бока, нахмурился. Смешно, но он выглядел разочарованным. Словно я посмела ему испортить настроение, вечер, проявила свою капризную натуру.

– Я не понимаю, для чего ты всё это делаешь, – сказал он после зловещей паузы. – Ты специально меня доводишь? Я изо всех сил стараюсь наладить наши отношения. Я простил тебе твою выходку на бабушкином юбилее, потому что понял, что это я виноват, позволил тебе так себя повести, безрассудно и неуважительно. Но ты совершенно не ценишь хорошего отношения, Маша. – Слава даже руками развёл, якобы удивляясь моему поведению. Или, на самом деле, удивлялся? – В тебе нет ни грамма благодарности. Ладно, ко мне, но даже к маме! А она больной, старый человек, но приходит, помогает тебе, пытается скрасить твои дни, пытается быть тебе другом. А как поступаешь ты? Как можно быть настолько чёрствой?

Я смотрела в одну точку, молчала, но неожиданно у меня вырвался истерический смешок. Когда Слава начал рассуждать о моей чёрствости, у меня сдали нервы. Я снова зажмурилась, поняла, что из глаз потекли слёзы, а из груди всё рвались смешки, один за другим.

– Перестань! – выкрикнул Слава, и я поняла, что лишь в последний момент он удержался от того, чтобы не подойти и не пнуть диван, на котором я лежала. Он даже шагнул вперёд, но замер, а я всё смеялась и смеялась. Сдерживаться уже не получалось, и Слава всё-таки схватил меня, за руку, попытался посадить, затем поднять, но я сама себе напоминала нескладного манекена, никак не могла собраться и удержать какое-то положение, продолжала заваливаться на бок. В какой-то момент Слава оставил попытки привести меня в чувство, отшвырнул меня и взглянул, как на нечто противное. А мой смех уже больше напоминал бесконечные всхлипывания, смеяться не получалось, а слёзы текли и текли. – У тебя что-то не так с головой, – высказался муж после коротких раздумий. – И как я раньше не понял? Ты больная. Ведь так? Скажи, что это так! – потребовал он.

– Как же я тебя ненавижу, – проговорила я едва слышно, но он всё же услышал и позеленел от злости. Снова меня толкнул, на этот раз в плечо.

– Тварь, – выдохнул он. – Да ты в ногах у меня ползать должна!.. – Злости в его голосе было хоть отбавляй. Слава снова вылетел из кухни, я слышала его шаги в гостиной, а я, наконец, смогла сесть и вытереть слёзы. После слов о своей ненависти к нему, мне неожиданно стало легче. В голове прояснилось, и я смогла вздохнуть.

– Мама, – услышала я голос Славы из комнаты, он уже успел набрать номер матери. – Она спятила. Она побила посуду и теперь бьётся в истерике, представляешь? Нет, не плачет. Смеётся. Да, мама, смеётся! Это ведь ненормально, да? Она сумасшедшая! – Слава переместился из гостиной в другую комнату, я всё ещё слышала его голос, но перестала разбирать слова. Ждала чего-то, какого-то исхода, ведь я вдруг стала сумасшедшей. Я сжала и разжала кулаки. – Николай Платонович? Да, я позвоню ему. Но ты же понимаешь, что никто ничего не должен знать? Ты понимаешь, какой это позор? Не хватало мне поехавшей крышей жены!

Николай Платонович Волосюк был давним знакомым моей свекрови. Его всегда звали на званые обеды в её дом. Я помнила этого лысеющего коротышку с отдышкой. А ещё помнила, что рассказывала про него Полина Григорьевна. Что Николай Платонович с давних лет работал психиатром в областной поликлинике. Значит, Слава с мамой всерьёз обеспокоились моим психическим здоровьем, настолько, что решили прибегнуть к помощи знакомого врача. Всё-таки драматизма моей свекрови не занимать, наверняка, она подобное развитие сюжета подсмотрела в какой-нибудь мыльной опере, когда неугодную, скандальную жену сдают на попечение психиатров, и там ей вправляют мозги. При условии, что они есть, конечно.

Я обвела взглядом кухню, глянула на своё отражение в начищенной поверхности хромированной вытяжки. Вся кухня в осколках тарелок и раскиданном по полу овощном рагу. Моя одежда мятая, в пятнах от несостоявшегося ужина, волосы всклокочены, нос и губы распухли, а в глазах и, правда, плещется безумие. Это я знаю, что отчаяние и усталость, но если в квартире появится чужой человек, что он подумает?

– Я запретил маме приходить! – крикнул мне из комнаты Слава, – не хочу, чтобы она видела тебя такой! Но оставлять всё так, как есть, нельзя! Ты совершенно спятила! С тобой страшно находиться в квартире! Ты просто больная на голову тварь!

Я даже не поняла, в какой момент мне под руку попался нож. Помню, что пару часов назад я нарезала им овощи для рагу, и вдруг он оказался на полу, у меня под ногами, я наклонилась и подняла его. Когда я вошла в гостиную, Слава сидел на диване и, представляете, казался по-настоящему расстроенным. Сидел, съехав на подушках вниз, положив голову на спинку дивана и закрыв лицо ладонями, его плечи были опущены, а сам он казался уставшим. Или раздосадованным. Я подошла, чувствуя непонятное ледяное спокойствие. Он, видимо, услышал мои шаги, отвёл руки от лица, взглянул на меня, по всей видимости, собрался что-то сказать, потому что его губы пренебрежительно скривились, а я в этот момент сделала ещё шаг и воткнула нож в диванную подушку. Буквально в нескольких сантиметрах от его головы. Я видела, видела, как вытягивается от изумления, непонимания и страха его лицо, Слава на какую-то минуту потерял дар речи, а я прижала его коленом к дивану. Наклонилась к нему и проговорила:

– Если ты ещё раз тронешь меня хоть пальцем, я тебе клянусь, ты утром не проснёшься.

Всё, что произошло, заняло всего минуту, может, две, может, полминуты, я не знаю. Я помню только взгляд человека, который два года был моим мужем. И этот взгляд был настолько переполнен паникой, страхом, безусловным страхом за свою жизнь, что мне больше не захотелось ничего ему говорить, а уж тем более делать. Я в этом аду жила два года, а он всего несколько секунд, но меня и это удовлетворило. Мне очень хотелось вцепиться ему в волосы, что-нибудь крикнуть, обидное, но справедливое, но я лишь отшатнулась от него, и мой взгляд в этот момент, я была уверена, выражал крайнюю степень презрения к нему. Нож я кинула на пол, а сама метнулась в прихожую. В ту секунду мне было безразлично, куда я бегу. Я схватила с вешалки первое, что попалось мне под руку, накинула на плечи, сунула ноги в туфли, и трясущимися руками принялась отпирать замки. Мне казалось, что Слава в любую секунду опомнится, догонит меня, и тогда моя жизнь уже не будет стоить ничего. Но он так и не появился, ни в прихожей, ни за моей спиной, не тянул ко мне руки. Я едва ли не кубарем скатилась по лестнице вниз, выскочила из подъезда, и тогда уже поняла, что захлёбываюсь в рыданиях. Но со двора дома нужно было уходить, спрятаться где-то.

Люди, попадающиеся мне встреч, смотрели странно, некоторые, особо впечатлительные, даже шарахались в сторону. Видимо, выглядела я страшно. А я торопливо шагала вперёд, куда глаза глядят, время от времени смахивая слёзы со щёк. Свернула за какой-то угол, потом ещё за один. В конце концов, оказалась в незнакомом мне дворе, села на лавку за кустом сирени, и, наконец, смогла перевести дыхание. Пытаться осмыслить хоть что-то, было бесполезно, меня все ещё трясло. Дрожали руки, трясло от страха, я не переставала оглядываться по сторонам, всё ещё ожидая увидеть Славу или кого похуже, например, парочку двухметровых санитаров на меня одну. К тому же, оказалось, что я впопыхах надела на себя пиджак мужа, поэтому на улице на меня и смотрели странно. Я завернулась в него, как в плед, и неслась вперёд на крейсерской скорости. Когда я поняла, что на мне Славин пиджак, на меня тут же пахнуло запахом его одеколона, и меня затошнило. Но затем я решила, что всё не так плохо, ощупала пиджак, и обнаружила во внутреннем кармане портмоне. Что ж, хоть в чём-то повезло. Наличных денег в портмоне было немного, но они были. Пин-коды его банковских карт я, конечно, не знала, такую информацию мне не доверяли.

На улице темнело, приближался вечер, люди возвращались домой с работы, в окнах домов загорались огни, а я продолжала сидеть на лавочке и, кажется, именно на этой лавочке училась дышать заново. Вдруг осознала себя свободной. Мне некуда было идти, у меня не было денег, документов, знакомых в этом городе, но я чувствовала себя свободной, впервые за долгие-долгие месяцы.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросила я саму себя. Вслух мой внутренний вопрос прозвучал тревожно. Я огляделась по сторонам.

Господи, ведь раньше я могла запросто решить любую проблему, самостоятельно, а теперь что со мной случилось? Паника, суета, тревога и опустошённость – это всё, что я способна чувствовать.

– Не подскажите, где-нибудь поблизости есть гостиница?

Не знаю, сколько я ещё просидела на скамейке во дворе чужого дома, но за это время совсем стемнело. Из одного из подъездов вышел мужчина с собакой, прошёл мимо меня раз, другой, закурил, и мне пришло в голову задать ему вопрос. Он присмотрелся ко мне, окинул странным взглядом, хотя, чего обижаться, я и выглядела странно. Задумался ненадолго, затем указал куда-то рукой.

– Через дорогу есть хостел.

Я благодарно кивнула.

Что ж, хостел – это лучше, чем сидеть всю ночь на лавке.

Молодой парень, администратор в хостеле, оказался человеком сговорчивым. Лишняя тысяча позволила ему закрыть глаза на отсутствие у меня документов, и поселить меня в отдельную комнатушку. Она была совсем маленькая, даже без окна, в комнатку уместилась лишь двухъярусная кровать и узкий шкаф для вещей, но мне было всё равно. Вещей у меня не было, а на улице я уже успела насидеться. Я расстелила на узкой кровати чистую простыню, укрылась казённым одеялом и выключила свет. Меня продолжало колотить.

Не знаю, спала ли я, вообще, этой ночью. Я то и дело вздрагивала, открывала глаза, но кроме кромешной тьмы не видела ничего. Потом снова проваливалась в забытьи, и снова в тревоге дёргалась и открывала глаза, пытаясь понять, где я нахожусь.

Конечно, эта ночь вне дома ничего решить не могла. Утром я проснулась в паническом настроении, понимая, что пришёл новый день, а я совершенно не знаю, что с ним и в нём делать. О том, чтобы вернуться к мужу, после нашего вчерашнего, так сказать, прощания, не могло быть и речи. Ни за что, ни за что я не вернусь к Славе. Потому что, если я это сделаю, он превратит мою жизнь в непрекращающийся кошмар, не простит мне непослушания, не простит нападения на него, он ведь, наверняка, решил, что я собиралась его убить. Может быть, и собиралась. Сейчас я уже не могу сказать точно, что мной двигало в тот момент. Но меня накрыла такая оглушающая ненависть, что мне вдруг стало всё равно, чем всё закончится. Я просто хотела прекратить эту пытку, не слышать его, не видеть, не вникать в его выводы обо мне и моём психическом состоянии. И уж точно я не собиралась идти у него на поводу и смиренно ждать визита приятелей его маменьки со всеми их медицинскими образованиями.

Покинув хостел, я выпила кофе в ближайшем кафе, в печали осознавая, что денег у меня кот наплакал. На сегодняшнюю ночь понимающего паренька-администратора мне умасливать будет нечем. Захотелось снова вслух у себя поинтересоваться:

– И что ты теперь будешь делать?

Но, во-первых, разговоры вслух с самой собой не казались мне чем-то естественным даже в моём положении, а, во-вторых, особого толка от них не было. Я пила кофе из картонного стаканчика и смотрела в окно.

Улица Юбилейная, дом сорок пять, квартира сто двенадцать. Садкова Ирина Викторовна.

Эта информация сама собой всплыла в моей памяти, и я в первый момент даже головой мотнула, в попытке от неё избавиться. А потом подумала… потом подумала о том, что бывшая жена Славы сама когда-то была на моём месте, возможно, она сможет мне хотя бы подсказать, как действовать? В конце концов, она сумела добиться развода, сумела забрать ребёнка, получить на него алименты. Наверное, она умнее и сильнее меня.

Я машинально поймала за руку официантку.

– Где находится улица Юбилейная?

На меня взглянули с непониманием и испугом, и я поторопилась руку девушки отпустить. Извинилась. Она смерила меня подозрительным взглядом, после чего пообещала уточнить у своих коллег. Правда, предложила:

– Может, вам такси вызвать?

Я покачала головой.

– Нет, спасибо. Мне бы… так.

Официантка благосклонно кивнула.

– Сейчас узнаю.

Улица Юбилейная оказалась в новом, строящемся районе. С пересадками я добиралась до неё целых полтора часа. Ехала в автобусе, всё дальше и дальше отдаляясь от центрального района города, где прожила последние два года, от дома мужа, и думала, что принесёт мне эта поездка. Что я скажу, как представлюсь? К тому же, когда я всё же доехала до места, нашла нужный дом и набралась смелости набрать номер квартиры на домофоне, ответить мне никто не поспешил. Я едва не разревелась от досады прямо под дверью чужого подъезда. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться. Но я решила не уходить. Куда мне было идти? Я присела на скамейку неподалёку и стала ждать. Жильцы дома входили и выходили из подъезда, кидали на меня подозрительные взгляды. Что и понятно, я просидела у них под окнами несколько часов. И выглядела отнюдь не прекрасной феей. В мужском пиджаке, потому что с утра было прохладно, с волосами, повисшими вдоль щёк спутавшимися локонами, а на лице ещё и следы от синяков. Синяк был уже не так заметен, имел желтоватый оттенок, но он был, и придавал моему лицу неприятный и неприглядный вид. Вчера утром я нанесла на лицо тональный крем, сравнивая тон, а сегодня от макияжа уже не осталось и следа, и я представляла, какое зрелище собой являю. Было стыдно и неудобно, но я продолжала сидеть на этой скамейке, потому что идти мне больше было некуда, и понимание этого, приводило меня в настоящее отчаяние. А если Ирина не появится дома? А если она здесь больше не живёт? А если появится, но не захочет со мной даже разговаривать?

Они появились неожиданно, когда я уже почти отчаялась. К подъезду подъехала маленькая, юркая машина, с заднего сидения которой выскочил резвый мальчишка, а дверь со стороны водителя открыла женщина. Я видела её на фото всего раз или два, в доме свекрови. У Полины Григорьевны в отдельном фотоальбоме хранились снимки с выписки внука. И на тех фотографиях я запомнила Ирину улыбающейся, но не счастливой. В тот момент, когда я узнала о бывшей семье мужа, мы были женаты совсем недолго, я не знала, что меня ждёт впереди, не догадывалась через что прошла эта женщина в своей семейной жизни. И поэтому я списала её натянутую улыбку на усталость, физическую и эмоциональную, а вот сейчас понимаю, что у меня в последний год на губах была точно такая же гримаса. «У меня всё хорошо, замечательно, лучше всех. Видите? Я улыбаюсь». Помню, что каким-то отголоском в моём сознании промелькнуло понимание того, что мы с Ириной похожи. Обе хрупкие блондинки с тонкими чертами лица. Но это был лишь отголосок, потому что я ещё не была особо хрупкой и вымотанной, как она на фото. Это сейчас я дошла до нужной стадии. Зато Ирина уже не выглядела истощённой и усталой, и она больше не была блондинкой. Её волосы стали светло-русыми, а черты лица округлились. Но я всё равно её узнала.

Ирина вышла из машины, достала сумку и пакет, кажется, с продуктами, мазнула по мне взглядом, а я замерла, затравленно глядя на неё. Затем посмотрела на мальчика. Энергичный, улыбающийся, симпатичный. Обычный ребёнок. Он оглянулся и поторопил мать.

– Мам, пойдём, домой хочу.

– Знаю я, чего ты хочешь, – отозвалась та, правда, без всякого возмущения. – За компьютер быстрее засесть.

– Но ты же обещала, в субботу можно играть два часа!

Правильно, сегодня суббота. Выходной день.

Ребёнок вдруг остановился и уставился на меня, с любопытством. А я даже улыбнуться ему не могла. Вдруг принялась отмечать знакомые черты, он был похож на Славу.

Ирина тоже на меня глянула, попыталась уцепить сына за руку, негромко проговорила:

– Артём, пойдём.

А я вдруг поняла, что они, на самом деле, сейчас уйдут. А я останусь здесь, потому что никак не могу собраться с силами, не могу заставить себя выдавить из себя хотя бы один звук.

Я поднялась со скамейки, продолжая таращиться на бывшую жену моего мужа. Она, понимая, что я смотрю именно на неё, и мне от неё что-то нужно, нахмурилась. А я, наконец, смогла произнести:

– Ирина, здравствуйте. Вы ведь Ирина, да?

Она остановилась, смерила меня внимательным взглядом. Кивнула.

– Да. А вы кто?

– Я… – А кто я? Кто я ей? – Меня зовут Маша.

Это ничего не должно было ей сказать, объяснить, и я видела, как Ирина непонимающе хмурится, а потом она как-то по-особенному внимательно всмотрелась в моё лицо, и я поняла, что разглядела синяки. Её взгляд метнулся на мужской пиджак на моих плечах, и она вдруг резко вздохнула. Я видела, видела, панику, мелькнувшую в её взгляде. Это была та самая паника, которую я видела каждый день в глазах своего отражения в зеркале.

Ирина вдруг засуетилась, сунула в руки сына ключи и попросила:

– Артём, открывай дверь. Иди.

Артём, любопытный ребёнок, совершенно беспечно таращил на меня глаза, он не был напуган, в отличие от меня и его мамы, ему всё было интересно. Он забрал у матери ключи и направился к подъездной двери, а Ирина вдруг схватила меня за руку.

– Пойдём.

Они жили на втором этаже. Мы поднялись по лестнице, а Ира так и держала меня за руку. Крепко и как-то перепугано. Оказавшись в прихожей, и заперев дверь, она сказала:

– Раздевайся.

Снимать с себя мне было нечего. Под пиджаком мужа на мне было надето лёгкое платье, а на ногах туфли на каблуках. Туфли были новые, на десятисантиметровом каблуке, купленные мне специально для юбилея Альбины Моисеевны. Я скинула их с ног, а вот с пиджаком вышла заминка. Я не знала, что с ним делать. Не вешать же на вешалку, где висела чужая одежда? Эта вещь казалась чем-то неуместным в этом доме.

– Кинь его в угол, – сказала Ира, а я поняла, что она всё это время наблюдала за мной. Затем махнула на сына рукой, который продолжал любопытствовать и лезть между нами.

– Мам, а кто это?

– Иди к себе в комнату, – сказала ему мать вместо ответа. – Ты хотел играть.

– Но, мам…

– Артём, иди, – с нажимом проговорила она, и мальчик не посмел ослушаться. Кинул на меня ещё один любопытный взгляд и скрылся за одной из дверей. А мы с Ирой остались стоять, разглядывая друг друга. Она в какой-то момент горько усмехнулась. – Синяки, платья с длинным рукавом даже летом, любимая кофта – водолазка. Как же всё знакомо.

Я нервно сглотнула, взяла и привалилась плечом к стене. Вспомнились слова из песни: держаться нету больше сил. Ирина, видимо, перепугалась, когда я начала заваливаться в бок, снова схватила меня за руку.

– Проходи и садись на диван. Как, говоришь, тебя зовут?

– Маша.

– Правильно, Маша, – суетливо кивнула она. – Мне кто-то говорил… Как ты меня нашла?

– Прочитала адрес на квитанциях… об алиментах. – Я выдохнула, сцепила руки. – Вы простите, я просто не знала, куда мне пойти. У меня никого нет в этом городе.

– Тебе нужен врач?

Я покачала головой.

– Нет. Я просто сбежала от него.

Ира смотрела на меня, и я видела по её глазам, насколько трудно ей даётся разговор со мной. Она то и дело морщилась, вздыхала и тёрла лоб.

– То, что сбежала, это правильно. Чем раньше, тем лучше. А Слава, как посмотрю, вообще страх потерял. – Ира кивнула мне. – У тебя синяки на лице.

Я машинально подняла руку и коснулась щеки. Пояснила:

– Я ударилась об угол дивана.

Ирина деловито покивала.

– Конечно. Так всё и бывает.

– Это правда. Он меня толкнул, и я полетела неудачно.

– Но это ведь ничего не меняет?

Я секунду раздумывала, после чего качнула головой. Подтвердила:

– Не меняет.

– И что ты собираешься делать?

Я лишь пожала плечами. Сидела на чужом диване, в чужой квартире, посреди чужой жизни, и совершенно не знала, что мне делать дальше. На ум приходило только одно:

– Разводиться.