Глава 17

Дамир

Меня пугает моя реакция на Веронику, всё пожирающая забота, и вспышки гнева на её неповиновения. Настолько всё противоречиво, что хочется биться головой о стену. Мечта сбылась, я обладаю ей, но годы, проведённые без неё, дали почувствовать власть над женщинами. Я никогда не был с ними нежен, предпочитая ломать, унижать, и получал от этого удовольствие. Ломать Веронику не хочется. Не хочется, пока спит внутри меня зверь. Чуткая тварь. Просыпается от малейшего скачка настроения, заполняя собой кровь и каждую по́ру, лишая контроля над человечностью. Понимаю, что сам взрастил своё чудовище, потакая извращённым желаниям, но исправить ничего уже не могу. Слишком сильна, скотина. Слишком изворотлива.

Две недели он дремал, пока я нежился в тепле своей девочки, пока тешил мужское эго её девственностью, чистотой. Лесть, подчас сильнее власти. Мне льстило, что она дождалась, сохранила себя для меня, не позволила мажористым козлам залезть к себе в трусики. Ещё большее удовольствие получил на новогоднем банкете. Как на неё пускали слюни партнёры и конкуренты. С какой ненавистью смотрели обломившиеся бабы. И осознание, что она принадлежит мне, разливалось кайфом, покрепче, чем от наркоты.

Её неопытность, стремление доставить удовольствие, тешит самолюбие похлеще власти. Мой пластилин, который достаю из новёхонькой коробочки, леплю, согревая руками, придаю форму, нужную именно мне, учу получать и доставлять удовольствие, затачиваю под себя. Вероника впитывает новые знания, как губка, двигаясь эротичнее, издавая стоны сексуальнее. Она моё совершенство, которое хочется поместить за стекло, как редкую, коллекционную вещь. Смотреть смотрите, а руками трогать нельзя.

И надо же было этому козлу Коле, дружку детства, нарушить золотое правило. Как, сука, смотрел, когда лапал на крыльце университета. Как, ушлёпок, поглаживал спину и поддерживал под грудью. Еле сдержался, чтобы не переломать ему грабли, которыми он касался моей девочки. Моей! Вероника, блядь, тоже хороша. Глазками невинно хлопает, губками шевелит. И всё это на моих глазах, абсолютно не стесняясь.

Шахим ещё, тварь. Вроде араб, а хватка, как у еврея. Три года старается подложить под меня свою старшую дочь. Ей только пятнадцать исполнилось, а он уже стал наседать, рассказывая, что она созрела для супружеских обязанностей, и что чище и невиннее в России не найду. В России за это статью дают, придурок. Здесь любители пятнадцатилетних девочек срок трубят за педофилию. И ведь знает, сука, что я делаю с бабами, сам ни раз участвовал в совместных оргиях, после которых шлюхи отползали от нас на пузе, размазывая по полу кровь. На что надеется? Думает, что с его Джазилей я буду нежен? Уже бегу, запихивая зверя глубоко в задницу.

Думает, я дурак, необтёсанный дебил, неспособный догадаться зачем он прилетел в нашу дыру. Груз ходит, охрана предприятия работает без косяков и сбоев. Проверить он решил. Слишком мелко для тебя, арабский друг, мотаться по холодным окраинам огромной страны. Просто дочка засиделась, восемнадцатилетие справила, а избранник всё никак не дожариться. Жарятся на юге. Тебе туда. Только через год Джазиля останется в старых девах, и Шахиму придётся раскошелиться, чтобы выдать её замуж. Вот и припёрся меня поторопить. И что он ко мне прицепился. С его деньгами получше партию можно найти.

В общем, зверь мой выбрался, как только увидел лапы козла Коли под грудью у моей Веронике. А дальше всё полетело к чертям собачьим. Желание наказать, унизить, поставить на место. Поэтому беру Веронику с собой. Знаю, как будут косо на неё смотреть, особенно там, где женщинам позволено только мыть посуду и ублажать танцами похотливые глаза. Могу рыкнуть на весь зал, обозначить её статус будущей жены, но не буду. Пусть понервничает, подумает над своим поведением.

И Шахима хочется уязвить. Не принято у них за одним столом с женщинами сидеть. Пыжится, делает вид, что не замечает её, а сам отслеживает каждое моё движения и стреляет ненавистью в Веронику, как только я подкладываю ей еду, или невзначай касаюсь руки. Смешно. Сползает с пьедестала. Сразу гарем предлагает во главе со своей доченькой. Кто бы сомневался. У них ведь старшая жена — второй, после мужа, человек в доме. Имеет право посадить младших жён на цепь, морить голодом, приказать высечь. Знаю. Видел, когда гостил у него.

А мой нежненький цветочек, прямо вспыхивает вся, когда слышит предложение этого лиса. В стакан вцепилась, губу закусила, молнии из глаз вылетают, того и гляди испепелят бедного Шахима. Ничего, ничего. Пусть поревнует. Пусть почувствует себя в моей шкуре, когда козёл Коля при мне её лапал и сладенько улыбался, сука.

Зверь радостно порыкивает, наблюдая за мучениями Шахима и Вероники. И, если Веронику придётся потом приласкать, то арабского друга нужно ставить на место.

— Нет, друг. На всех меня не хватит. Я обойдусь одной женой, — ставлю точку в разговоре и демонстративно обнимаю невесту, гладя её по руке. Влюблённый взгляд, тяжёлый вдох, неровная вибрация груди. Работа на публику всегда удаётся мне легко. Шахид взбешён, Вероника растаяла, зверь хлопает в ладоши.

Чудовище успокаивается, скручивается в кольца, уступая место неуверенной, пока, нежности. Сажаю малышку в машину, завожу двигатель и трогаюсь в тишине. Ловлю сознанием утихающее урчание, представляю, как буду сладко трахать Веронику, и новый взрыв…

— Зачем нужно было брать меня на встречу? Хотел жизни поучить? На место указать?

Столько обиды, злости, упрёка, неповиновения. Глаза горят, нижняя губа трясётся. Сука! Ну кто тебя просил открывать рот? Зверь полностью выходит из-под контроля. Ресторан всего лишь был перекусом. Он голоден, взбешён, требует жертв.

Сам не понимаю, как припираю Веронику к стене. Кровь бурлит, в голове озлобленный рёв. Трусики срываются нахрен, рука со всей дури вжимается в шею, вдавливая в холодную, жёсткую поверхность. Долбёж крышесносный. Не думаю о её удобстве и удовольствие. Мне нужно накормить голодного зверя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Чернота заполняет душу и вырывается наружу, вместе с охренительным оргазмом, а затем накрывает стыд, заставляя бежать и искать спасения в бутылке. Знаю, что она расстроена, раздавлена, смешана с грязью, но сейчас я не в состоянии смотреть ей в глаза. Мудак. Вероника, явно, не для меня. Я способен испортить ей жизнь, сломать. Нужно оставить её, пока она ещё сможет спокойно существовать без меня. Смогу ли я? Нехрена. Ей придётся мучаться со мной, пока не успокоится зверь, или не потребует новую жертву.

Шатаясь, иду до кровати, стягиваю одежду и ложусь рядом с ней. Она тихо сопит, сжимая периодически плечи, подтягивая коленки к груди. Мудак! И я, и мой внутренний зверь! Придвигаю её к себе, вдыхаю умопомрачительный запах волос.

— Прости, — шепчу прежде, чем провалиться в сон.

Утром обязательно извинюсь, как положено, доставлю удовольствие, и она меня простит.