Глава 8

К тому времени, как потолок изучен вдоль и поперёк, возвращается Дамир, открыв дверь плечом и протиснувшись с подносом в руках. Сведённые брови, жёсткий взгляд, всё выдаёт его напряжение и нежелание продолжать разговор. Ставит ношу на тумбочку, берёт тарелку с супом и подносит ложку к губам, продолжая молчать и сверлить меня чернотой. Она угнетает, пугает, делает слабовольной, заставляя открыть рот. Еда кажется безвкусной, но я продолжаю послушно глотать, сдерживая тошноту.

Он сидит слишком близко, и от этого кружится голова. Нога соприкасается с моим бедром, и от ожога не спасает даже одеяло. Отодвигаюсь в сторону и он, заметив, поджимает губы, но продолжает меня кормить.

— Что со мной будет? — решаюсь остановить пытку едой и прояснить своё будущее.

— Будешь жить здесь, со мной, а я буду тебя трахать, — в его голосе лёд, запускающий цепочку кадров из, мучащего меня совсем недавно, сна.

Когда-то я мечтала услышать от него эти слова, но его безразличие и жестокость привели к тому, что теперь мне страшно от них. Да. Я продолжаю болеть им, но не желаю испытать уродливую близость с ним. Дамир перестал быть мужчиной моей мечты, когда превратился в неуравновешенное животное.

— А если я не хочу, чтобы ты меня тра…?

При нём я не могу выговорить это слово, и вряд ли когда-нибудь смогу. Под его сканерами большинство слов застревает в горле, делая из меня глупую рыбу с бесполезно шевелящимися губами.

— Не важно, чего хочешь ты, Вероника. В этом доме всё происходит по моему желанию.

Он злиться, сжимает ложку до побеления костяшек, пригвоздив взглядом к изголовью, как бабочку, жалко трепыхающуюся крыльями. Ощущаю себя этой самой бабочкой, и каждое слово булавкой проходит сквозь тело, доставляя страх, перемешанный с болью.

— Будешь насиловать меня, Мир? — шепчу, не веря, что это происходит со мной на самом деле.

Это же на его плечах я каталась, как на лошадке в пять лет. Это же от него я получила самую красивую куклу в семь. Это же он мазал зелёнкой мои разбитые коленки и заботливо дул на них в девять, когда я упала с велосипеда. Что случилось с тем нежным мужчиной? Кто украл моего Мира?

Дамир резко вскакивает и впечатывает тарелку в стену. Брызги, осколки, ошмётки еды разлетаются по светлому ковру и оставляют жирное пятно, стекающее уродливыми полосами вниз. Он пересекает комнату, открывает дверь, с хлопком возвращает её на место и поворачивается ко мне. Лицо перекошено от гнева, раздаётся хруст от сжатых кулаков. Не могу оторвать глаз, замерев, как мартышка на голодного удава.

— У тебя две недели смириться с реальностью, Вероника! Делать глупости не советую. Весь дом оснащён камерами.

Он снова открывает дверь и вылетает в коридор, а металлический щелчок замка в очередной раз подтверждает, что я здесь никто, просто валюта, обмененная на безопасность Макса. Поворачиваюсь на бок, поджимаю коленки к груди и зарываюсь лицом в одеяло. Вчера я оплакивала смерть родителей, а сегодня свою жизнь, в какой-то момент ставшую похожей на ад.

Не знаю, сколько пролежала, заливаясь слезами, но потребность организма заставляет встать и отправиться на поиски ванной комнаты. За первой дверью нахожу гардеробную, забитую мужской одеждой, за второй то, что искала, облегчённо вздохнув, что не пришлось справлять нужду в цветочный горшок. Сменную одежду для себя не нахожу, поэтому наглею и беру махровый халат, принадлежащий скорее всего хозяину моей тюрьмы.

Тёплые струи воды болезненно касаются раздражённого от слёз лица, а гель для душа вызывает резкое жжение, заставляя зашипеть сквозь зубы. Удивительно, но боль немного отрезвляет, приводит в чувство и дарит небольшое облегчение в груди, забирая на себя часть распирающего давления. В поисках большего эффекта начинаю растирать мочалкой тело, стараясь посильнее нажимать, вызывая раздражение.

Наверное, в душе провожу слишком много времени, потому что дверь с треском вылетает, ударяясь о стену и сбивая на пол ряд керамической плитки. В проёме стоит Дамир, и обеспокоенный взгляд прощупывает повреждения, нанесённые кожному покрову.

— Ты, блядь, совсем рехнулась?! Решила содрать с себя кожу?!

Его голос обрушивается на стены, отскакивая эхом в потолок и затаптывая слабые проростки моего спокойствия. В ужасе застываю, продолжая вдавливать в себя мочалку, загоняя, кажется, уже под кожу. Мне безумно страшно, хочется зажмуриться, сжаться, испариться, но я, не отрываясь смотрю в его глаза, купаясь в беспокойстве, в таком же как десять лет назад.

Дамир срывает с крючка халат, заворачивает меня вместе с приросшей мочалкой и подхватывает на руки, неся спешно на кровать. Мимолётно замечаю, что последствия его бешенства убраны, что лишний раз доказывает его слова о камерах по всему дому, отслеживающих мои передвижения по комнате. Остаётся надеяться, что туалет в их извращённые просмотры не вошёл, и хотя бы там я могу побыть в одиночестве.

Сопротивляюсь попытке Дамира стянуть с меня халат, но заведомо проигрываю его силе. Лежать перед ним голой стыдно и неловко. Он первый мужчина, увидевший меня без одежды, и если в ванной я замерла в шоке, давая возможность пялиться на меня, то сейчас пытаюсь прикрыться, судорожно дёргая руками и делая неловкие попытки спрятать стратегические места.

— Не смей закрываться, — рычит Дамир, одёргивая мои руки и припечатывая их к матрасу.

Чувство самосохранения заставляет послушаться, и я закрываю глаза, как в детстве, убеждая себя, что если не вижу я, то не видят меня. Некоторое время ничего не происходит, но обжигающий, колючий жар подсказывает, что мужчина сканирует моё тело. Иголки проходят по груди, задевая вершинки, спускаются к животу и задерживаются в зоне бикини, нещадно царапая огнём. Моё напряжение накаляется, грозясь взорвать всё на сотню метров вокруг, оставив после себя глубокую воронку.

Матрас прогибается, и я дёргаюсь от прохладного касания его рук. Он смазывает меня какой-то мазью, и его касания наполнены ванильной нежностью, совсем не похожей на него. Путь от щиколоток до шеи проходит неторопливо, кажется, нескончаемо, покрывая каждый миллиметр кожи, зарождая тянущее томление внизу живота. Сжимаюсь ещё больше, боясь своей реакции на его заботу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ «Он зверь. Жестокое животное, издевающееся над женщинами» — твержу про себя как мантру. Мне не нужно от него таких порывов. Они путают меня, вводят в замешательство, заставляют нервничать и терять окончательно себя.

Закончив обмазывать перёд, рывком приподнимает и переворачивает на живот, жадно набрасываясь на необработанные части. Больше всего достаётся попе, как будто она пострадала сильнее. Довольное урчание, широкие мазки, позволяющие себе случайно проскальзывать к естеству. Дамир не на шутку расходиться, сжимая ягодицы, массируя их, и всё чаще попадая пальцами к складочкам. Как бы я не сжималась, как бы не стискивала зубы, но при очередном скольжении по чувствительному месту вырывается предательский стон.

Последние путы, удерживающие Дамира в узде, лопаются с оглушающем треском. Ещё один поворот, и я лежу на спине, а руки мужчины раздвигают мне ноги, сгибая в коленях и придавливая к матрасу. Испугаться не успеваю, как и возмутиться. Горячее дыхание касается открытой плоти, и язык уверенно скользит по складочкам, задевая пульсирующий клитор. Господи! Такое я испытываю впервые! С каждым мазком он ломает моё сопротивление, с каждой ответной судорогой моё тело предаёт меня. Он продолжает терзать меня, посасывая наэлектризованную горошину, выписывая вокруг узоры, спускаясь ниже и проскальзывая вглубь. Моё сумасшествие на грани взрыва, а тёплые волны одна за другой накрывают в оргазме. Кусаю кулак, сдерживая крик, и ненавижу себя за слабость и желание получить порцию удовольствия ещё.

Как только дрожь отпускает, Дамир подтягивается наверх, укладывает к себе на грудь и успокаивающе гладит по спине.

— Спи, Вероник.

Шёпот и скользящие движения расслабляют окончательно, а перебор с эмоциями оставляют без сил. Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. «Бороться за выживание буду завтра» — последняя мысль вылетает без следа, не задерживаясь на краю сознания.