Глава 16

Последний марш-бросок проводили не всей ротой, а повзводно. Без лишней суеты: вывели один взвод, отработали, потом следующий. Никакого общего «праздника» из этого не делали. Обычное контрольное мероприятие, только растянутое по времени.

Наш взвод подняли ночью. Проверка — как всегда: снаряжение, оружие, БК, сухпай, вода. Построение, короткая команда — и вышли за территорию части. С нами шёл сам Ерёмин, и два офицера-инструктора, исполняющим командира взвода на время проведения марш-броска назначили почему-то Лобанова.

Марш шёл по пересечённой местности. Сначала — ровные участки, потом пошли подъёмы и спуски. Грунт сухой, местами камень, местами сыпучка. Темп задали сразу рабочий, без разгона. Дистанцию держали, разговоров почти не было.

На удивление, шёл я спокойно. РД сидел нормально, ремни подтянуты, автомат не мешал. Дышалось ровно. После всех этих недель с обкаткой, полосами препятствий, ночными тревогами и беготнёй, организм уже привык к нагрузке.

Лобанов тоже удивлял. Сержант вел себя не как обычно, зря не орал, старался помочь, и не нагружал нас особо. Он как будто берег взвод, выбирая самый оптимальный маршрут, и требовал от нас только одного — не отставать, и держать темп. В отличии от офицеров шел он тоже с полной выкладкой, как и мы сами.

Вводные инструктора нам давали по ходу движения. Несколько раз — «засада». Колонна рассыпалась, занимали позиции, работали короткими очередями в заданные сектора. Потом — отход, сбор и дальше по маршруту. Всё без суеты, по команде.

Ближе к утру вышли на горный участок. Переходы стали длиннее, шаг короче. Ноги начинают уставать, но это уже было моё рабочее состояние. На одном из привалов дали короткую остановку — проверка людей, воды, состояния.

Ночёвка, если это так можно назвать, была там же, в горах. Без палаток. Распределились по склону, поели сухпай, воду не тратили лишний раз. Кто смог — задремал. Кто нет — просто лежал. Дежурство выставили по очереди. Было холодно, ночью температура упала до минус пяти градусов, и грелись мы плотно прижавшись друг к другу.

Подъём — ещё до рассвета. Сбор быстрый, без разговоров. Дальше — снова движение.

К середине дня вышли к реке. Не широкая, но с течением. Переправу организовали сразу. Передовой отряд — вброд, остальные — тоже вброд, но уже по натянутой верёвке. Снаряжение и оружие должно было остаться сухим, а вот форму и сапоги снимать не полагалось. Вода холодная, сбивает дыхание, но проходили без задержек. Наши почти пустые фляги в этой речке мы даже и не думали пополнять. Сами знали, что пить из неё нельзя, да и офицеры за этим всегда следили строго.

После переправы продолжили движение без остановки, темп не сбавляли. Бушлаты и сапоги мокрые, портянки начинают сбиваться, но останавливаться на долго не давали. На коротких остановках перематывались, кто успевал.

Ещё несколько вводных — «раненый», «обход», «смена направления». Работали отделениями, как учили. Без обсуждений.

К концу маршрута усталость была, спать хотелось зверски, но наш взвод держался бодро, никого нести не пришлось. Видимо сказывалось то, что летней, изнуряющей жары больше небыло. Я, честно говоря, готовился к худшему. Думал, что будет жёстче, с выбиванием из сил на каждом участке.

Финиш обозначили просто. Команда «Стой», проверка наличия. Все на месте. Сняли РД, кто сел, кто остался стоять. Воду дали. Ерёмин прошёл вдоль взвода, посмотрел, удовлетворенно кивнул головой.

— Пойдёт.

На этом всё. Вернулись в часть. Без разборов, без лишних слов. Просто закончили.

Вечером дали время привести себя в порядок. Высушить и почистить форму. Помылись, почистили оружие, снаряжение. Никто нас не дергал попусту, и именно это было непривычным. За эти месяцы мы отвыкли от покоя, а тут, вдруг про нас как будто забыли. Мы занимались своими делами, тихо обсуждали марш-бросок, оказавшийся не таким уж и трудным, и гадали, что же будет дальше.

На следующий день после зарядки и завтрака на занятия нас не повели. Объявили строевую подготовку. Мы шагали по плацу, вспоминая почти забытые команд. После присяги шагать в строю нам приходилось не часто, всё больше бегом, груженные как ломовые лошади. Так что сейчас, шагая под уже зимним, не таким изматывающим как летом солнцем, мы почти наслаждались этим самым не любимым для солдата занятием.

После обеда роту построили, и объявили о том, что нам необходимо сдать оружие и снаряжение на склад, и готовится к внеочередному банному дню, что вызвало почти не здоровый ажиотаж среди курсантов. Обычно мы ходили в баню раз в неделю, и последний раз нормально мылись три дня назад. Да, мы не ходили грязными, но баня, это совсем другое. Там была горячая вода, в отличии от казармы. Из-за интенсивных физических нагрузок и пыли на полигонах, мы каждый день возвращались в расположение грязными как бомжи, и, хотя официально баня оставалась еженедельной, но в казармах были оборудованы умывальники с холодной водой и «ножные ванны», где курсанты обязаны были мыть ноги и обтираться ежедневно перед отбоем. Где брали воду для умывальников я не знаю, но она была просто ледяная, а на дворе стояла уже зима, и несмотря на жаркий климат Чирчика, она уже ощущалась довольно сильно. Мыться в холодной воде было не комфортно.

День прошел в приятных хлопотах. Оружие и уже изрядно потрепанную снарягу мы сдали быстро, никто особо к нам не придирался, а потом нашу роту пустили в баню на рекордное по меркам учебки время — на целый час!

Мы успели помыться, постирать форму, получили новое бельё, и до самого ужина занимались уборкой казармы. Ходили мы кто в чем, так как форма сохла. Потом был ужин, и ранний отбой.

На следующий день почти всё повторилось, только на этот раз вместо бани и ПХД, мы получали прививки, потом новую форму, и приводили её в порядок, пришивая нашивки, прилаживая фурнитуру и новенькие погоны младших сержантов. Приказ о присвоении званий ещё не объявили, но погоны выдали сразу.

Я смотрел на себя в зеркало, и не мог поверить, что в отражении я. На меня смотрел сухой и жилистый военный, с загорелым, обветренным лицом. Ни грамма лишнего жира, под тельняшкой бугрятся мышцы, руки в мозолях и шрамах. Новенькая «афганка» сидела на мне как влитая. В этот раз на складе с размерами заморочились, и мне всё было в пору. Дополняли картину прыжковые ботинки, кожаный ремень, и по две лычки защитного цвета на каждом плече. Вместо панам нам выдали кепки с козырьком и «ушами», которые застегивались сверху. В комплекте шла и зимняя форма, бушлаты и шапки ушанки, но мы их сразу сдали в каптерку, за ненадобностью. Погода стояла аномально тёплая даже для Чирчика, днем температура поднималась до плюс двадцати градусов.

Лицо — чужое. Слишком сухое, жёсткое, спокойное и уверенное в себе. Взгляд… он не тот, что был раньше. В прошлой жизни я видел в зеркале другого себя — с тяжёлым выражением, с тем самым прищуром, который появляется, когда постоянно ждёшь удара или подставы. Там было больше злости, больше грязи внутри. Здесь — чище. Но не мягче.

Повернулся боком, посмотрел на плечи, на спину. Всё лишнее с меня за эти месяцы срезали. Не образно — реально. Никакой тяжести в теле, никакой рыхлости. Всё собрано, как пружина. Двигаешься — и сам чувствуешь, что тело работает как надо, без лишних усилий.

Погоны снова зацепили мой взгляд. Две лычки. Младший сержант. Я хмыкнул про себя. Внутри не было ни гордости, ни радости. Скорее — фиксация факта. Я провёл рукой по новой форме. Ткань жёсткая, ещё не ношенная. Пахнет складом. Через пару недель станет как у всех — выгорит, вытрется, сядет по фигуре.

Смотрю на себя, и при этом где-то внутри сидит простая мысль: всё это — временно. Всё в этой жизни временно. Сейчас ты стоишь чистый, в новой форме, с лычками. А дальше — как пойдёт. Я уже видел, как «дальше» бывает.

В голове сами собой всплывали картинки из прошлой жизни. Не ярко, без подробностей. Просто как фон. Камера, бетон, чужие лица, запахи. Там тоже сначала кажется, что ты контролируешь ситуацию. Потом быстро понимаешь, что контролируешь только себя. И то не всегда. Здесь логика похожая. Только правила другие.

Я ещё раз посмотрел на своё отражение.

— Ну что, сержант… — пробормотал себе под нос. — Поздравляю.

Звучало странно. Но не смешно. Я сделал шаг назад, поправил ремень, одёрнул куртку «афганки». Привыкну. Человек ко всему привыкает, такая уж у нас порода.

На следующий день нас построили после обеда. Всю роту, в полном составе. Обычное построение, только людей из штаба было больше, чем обычно. Вышел командир полка, зачитал приказ. Формулировки стандартные: «за успешное окончание курса обучения», «присвоить воинское звание».

Фамилии называли по списку.

— Ефрейтору Серёгину присвоить воинское звание младший сержант.

Шаг из строя, ответ по уставу. Вернулся на место. Следующий.

Сразу стало понятно, почему вместо взводного нами командовал Лобанов, и его необычное поведение. Нашему командиру отделения тоже присвоили новое звание — старшего сержанта, и назначили на должность заместителя командира взвода. Для сержанта наш марш-бросок оказался, как и для нас экзаменом, на право заменить три маленькие лычки на одну большую, и подняться по карьерной лестнице

Сразу после обьявления приказа о присвоении званий, нам вручили значки. Кому «третий класс», кому «второй». «Первый» дали двоим. Шестерым из выпуска вручили «отличника», и всем перепал знак парашютиста.

«Отличник Советской Армии» мне не достался, да и специалистом первого класса я не стал. Как и большинство нашего выпуска я получил знак второго класса. О чем ни капли не сожалел, в отличии от некоторых курсантов, которые жилы себе рвали в погоне за престижными значками, и у которых так и не получилось их получить. По военной подготовке они были не хуже счастливчиков, но я точно знал, что заветный значок им не светит в принципе. Все «отличники» и «первоклассные специалисты», были из комсомольского актива роты, в отличии от тех, кому лень было рисовать стенгазеты и готовить доклады на политзанятия, в свободное от учёбы время.

Рота осталась в строю ещё несколько минут. Командир сказал коротко:

— Учёбу закончили. Дальше служба. Кто куда пойдёт — доведут дополнительно.

В тот же день нам на руки выдали военные билеты.

— Распишись. — буркнул писарь.

Подпись поставил, билет забрал.

Красная книжечка со звездой на обложке была вся испещрена пометками и надписями. Звание, группа крови и резус-фактор, штамп о прививках, количество прыжков с указанием типа самолета, запись о присяге, отметка о выдаче оружия, и конечно военно-учетная специальность.

Шесть цифр — 107097. Разведчик подразделения специального назначения, командир отделения. Это для тех, кто в курсе, для тех, кто знает, что они означают. Я провёл пальцем по записи, как будто проверяя, не сотрётся ли. Не стёрлась. Чернила впитались намертво. Это был ярлык на всю жизнь. Бумажка, которой государство коротко и без затей объясняло, кто ты теперь такой и для чего годен.

Разведчик подразделения специального назначения. Командир отделения. Звучало весомо. Даже красиво, если со стороны. Для мальчишки из школы или для гражданского — почти как из кино. Для меня же это звучало проще. Это значило, что меня готовили не ящики таскать и не писарем в штабе сидеть. И не просто бегать в строю. Меня готовили лезть туда, где другим делать нечего. И отвечать не только за себя. Короткая формулировка, а за ней всё уже расписано.

Разведчик — значит впереди. Спецназ — значит отдельно. Командир отделения — значит отвечаешь не только за себя.

Командир отделения. Вот это мне не очень нравилось. Я слишком хорошо знал цену чужой тупости и чужой слабости. В прошлой жизни такое тоже бывало: если ты старший, а рядом человек ломается, отвечать за это приходится тебе. Так я и погиб, попав сюда. Смысл один и тот же. Если у тебя под рукой люди, то их косяки становятся твоими проблемами. А иногда и не только проблемами, иногда и жизнью за их ошибки приходится платить.

Я закрыл военный билет, постучал им по ладони. Никакого желания что-то менять, куда-то бежать, писать рапорта не возникло. Переболел уже этим. Пока учёба шла — мысли были. Теперь — нет. Всё стало на свои места. Если тебя сюда довели, значит уже посчитали, куда ты пойдёшь дальше. Можно было, конечно, начать упираться. Я и раньше такие вещи видел — когда человек идёт против системы, думая, что вывернется. Иногда получалось. Чаще — нет. Здесь не та история.

107097. Шесть цифр, а за ними уже всё разложено. Пешком ходить умеешь. Стрелять умеешь. Прыгать умеешь. Ползать умеешь. Тащить на себе железо и не сдохнуть по дороге — тоже умеешь. Значит, пойдёшь туда, где это требуется. Всё просто.

Никакой гордости как и при получении звания сержанта я не почувствовал. Но и отвращения тоже не было. Скорее — признание факта. Машина прокрутила меня через себя, ободрала всё лишнее и выдала на выходе то, что ей было нужно. И, если уж говорить честно, сделала это не зря. Эту ВУС мне не нарисовали за красивые глаза. Я её зубами выгрыз, ногами вытоптал, потом и пылью впитал, локтями выползал и спиной выносил.

С другой стороны, я прекрасно понимал и другое. Любая запись в военном билете хороша только до первого настоящего дела. На бумаге ты можешь быть хоть Лев Толстой, а на деле хер простой… В реальности всё решается быстро. Первый выход, первый обстрел, первый убитый рядом, первая ночь в горах, когда никто не орёт и не подгоняет, а надо самому соображать. Вот тогда и выясняется цена всем этим цифрам, значкам и лычкам.

Я сунул билет во внутренний карман и невольно усмехнулся. В прошлой жизни у меня тоже были, если подумать, свои «учётные специальности». Только писались они не в красной книжке и не чернилами. Там человека определяли иначе. Кто он, на что годен, где его место, сколько он стоит и в какой момент его можно пустить в расход. Здесь хотя бы всё было официально и без двусмысленностей. Государство прямо говорило: ты у нас разведчик. Командир. Значит, и спрашивать с тебя будут как с разведчика и как с командира. Это, наверное, и нравилось мне больше всего. Прямота. Без базара, без лишней мишуры.

Хотя и тут хватало своего вранья, конечно. Все эти разговоры про добровольцев, про романтику службы, про интернациональный долг — это всё для газет и политзанятий. А в билете, в этих шести цифрах, правды было больше, чем во всей замполитовской болтовне. Потому что ВУС не врет. Она просто сообщает, куда тебя уже назначили судьбой.

Рядом кто-то из наших листал свой билет и довольно сопел.

— Смотри, Серый, мы теперь сержанты, официально гонять всех будем.

Я пожал плечами.

— Ага. Счастье-то какое. Только ты не забывай, что, когда попадешь в группу, там будут рядовые, которые в ней уже по году и больше служат и на боевые ходят, и ты для них останешься тем же духом, только с лычками. Всем будет похер на твоё сержантское звание.

Он хмыкнул, не поняв, шучу я или нет, и пошёл дальше, показывать свои записи остальным.

А я ещё немного постоял у окна. Во дворе казармы уже начинало темнеть. Курсанты гудели, как улей. Кто-то рассматривал значки, кто-то спорил из-за классности, кто-то уже строил догадки, кого куда отправят. Обычная солдатская суета перед неизвестностью.

А мне почему-то именно после этой записи стало особенно ясно: учебка закончилась по-настоящему. Не после марш-броска. Не после приказа. Не после новых погон. А вот сейчас. Когда в книжке появилась строчка, от которой уже не отвертишься.

Разведчик подразделения специального назначения, командир отделения. Я мысленно примерил это на себя ещё раз. Без восторга. Как примеряют не новую одежду, а инструмент — по руке или нет. По руке вроде было.

Только бумажка эта, этот военный билет — это пропуск на войну.

Именно это я понимал очень хорошо. Лучше, наверное, чем многие вокруг. Потому и радости не было. Было только спокойное, неприятное знание: следующая остановка — Афган. И всё, что до этого было в Чирчике, окажется лишь длинным предисловием.