Глава 17

На следующий день нас поделили по командам. В каждой — по пятьдесят-восемьдесят человек. Не только из нашей сержантской роты. Пока мы заканчивали свою шестимесячную подготовку, в полку успел пройти обучение ещё один поток рядовых разведчиков. Всего учебный полк отправлял «за речку» больше тысячи бойцов.

Нас построили утром, зачитали приказ о распределении и назначили старшего над командой. Мрачный, незнакомый майор смотрел на нас похмельным взглядом как на пустое место, и казалось, что ему глубоко плевать на всё происходящие вокруг. Однако его равнодушие длилось только до того момента, как штабной офицер закончил объявлять списки.

— Команда А-20 не расходимся, построились!

Мы выстроились отдельно, уже перед майором. В руках у него были списки команды.

— Так… что тут у нас. — Майор смотрел не на нас, он смотрел в бумаги — Восемь сержантов, и остальные рядовые. Сержанты, выйти из строя!

Мы вышли. В мою команду из моего взвода попало всего три человека, остальные младшие сержанты были из «бронекопытной» роты, в которой готовили экипажи боевых машин. Эти пятеро тоже получили звание младших сержантов, и имели ВУС: «командир отделения — командир БМ». В Афгане им предстояло получить под свою команду БМП, БМД, БТР или БРДМ. Тоже спецназ, только на гусеницах и колесах. Универсальные ребята.

— Так… — Майор на нас даже не взглянул, продолжая копаться в бумагах — Пятеро «трактористов», и три «комода»… «Комоды», ещё шаг вперед, «трактористы» на месте!

Это касалось нас, новоиспепелённых командиров отделений из сержантской роты, и мы послушно шагнули ближе к нашему новому командиру. Теперь майор уже смотрел на нас троих оценивающим взглядом.

— Ты кто? — Неожиданно майор ткнул в меня пальцем.

— Младший сержант Серёгин!

— Так… Серёгин назначается моим заместителем. — Неожиданно объявил майор, — Сержанты на месте, остальные на первый-седьмой рассчитайсь!

Команда выпускников быстро рассчиталась, и майор тут же закрепил за каждым сержантом свой номер, приказав принять командование над бойцами. Потом он всех снова поставил в строй, оставив рядом с собой только меня.

— Так… Слушайте меня внимательно бойцы — Начал майор — Сегодня ночью мы выезжаем на аэродром, и вылетаем в Кабул. Мне нужно от вас только одно, чтобы вы добрались на пересыльный пункт без происшествий! Сержанты отвечают за своих бойцов, Серёгин отвечает за сержантов. И чтобы мне никто мозг не делал! Если вы вздумаете на меня хер положить, я на вас два положу, я найду где взять второй! Всем всё понятно?

— Так точно! — Дружно гаркнула команда А-20.

— Так… теперь слушаем дальше. — Майор прохаживался перед строем, заложив руки за спину, как Сталин на совещании в своем кабинете — До отправки ещё есть время, и поэтому послушайте моего доброго совета. Перед погрузкой в машины будет проверка личных вещей. Запрещено брать с собой дневники и записные книжки, фотографии с техникой и оружием, письма с домашними адресами сослуживцев, самодельные ножи, заточки, «дембельские» альбомы, если кто-то умудрился начать их в учебке, лишние деньги. Рубли в Афганистане не нужны, там в ходу чеки Внешпосылторга и афгани, поэтому крупные суммы рекомендую потратить или отправить домой. Что бы блядь во время проверки, ничего из того что я перечисли в ваших сидорах не было!

Майор внимательно обвел нас взглядом, стараясь понять, дошло до нас или нет, и продолжил.

— Так… Слушаем дальше. На каждой вещи, вещмешке, фляге, ХБ, бушлате в общем везде должен стоять либо номер военного билета или хлорный оттиск с фамилией. Это вам пригодится, и очень скоро, так что всем сделать, у кого нет, а сержантам проверить! Так же проверить обязательное наличие жетона! Серёгин!

— Я!

— Лично проконтролируй! — Майор ткнул в меня пальцем — Чтобы ни из-за какой бляди, нас тут не оставили ещё на сутки!

— Есть!

— Так… Теперь дальше. Держаться вместе! Когда прибудем на пересыльный пункт, из расположения никуда не выходить, даже в сортир ходить по двое, а лучше по трое! Там полно дембелей, ожидающих отправки в Союз, форму снять, и вещи отжать могут мигом. Не дай бог, сука, у кого-то что-то отберут из обмундирования! И за мешками своими смотрите — за казенное имущество отвечаете головой! Не довезете до бригады — звиздец вам там будет! Ну вроде всё. Серёгин!

— Я!

— Построение на этом месте в двадцать три ноль-ноль! Чтобы все были как штык, и трезвые! Всё, занимайся.

Майор засунул бумаги со списком в планшет и отбыл в неизвестном направлении, оставив меня стоять перед командой. Подождав пока он скроется за горизонтом, я посмотрел на бойцов.

— Так… Тфу блядь! Прицепилось. — Строй бывших курсантов дружно заржал. — Отставить! Я вас строить не буду парни, все всё сами слышали. Сейчас расползаемся по норам, и чтобы вас ни видно и не слышно было до построения. Кто меня или сержантов подведёт… ну чего вам объяснять, получите пи…ы короче. Разойдись!

Команда А-20 как какие-то волшебники испарилась с плаца за секунды. Я, и двое моих сослуживцев из сержантской роты тоже поспешили скрыться с глаз начальства, вернувшись в расположение. До отправки оставалось несколько часов.

Это время я потратил с пользой. Проверил шмотки, и ничего из запрещенного списка, озвученного майором у себя, не обнаружил. Оставалась только что-то решить с наличными рублями, которых у меня после получения зарплаты в финчасти накопилось приличная сумма. Тратить их в чепке нашей учебки было глупо, там кроме пряников, печенья и газировки купить было нечего, разве что ещё мально-рыльное и канцелярию там продавали. Отправлять деньги родителям, это всё равно что пожар бензином тушить. Пропьют, и спасибо не скажут. Поэтому я решил не заморачиваться, а рубли спрятать, и вести с собой.

Понимая, что наши командиры тоже не пальцем деланные, делать потайные карманы, или зашивать деньги к примеру, под погоны или подворотничок, как делали некоторые бойцы, я не стал. Спрятать их я решил в зубной пасте. Развернув жестяную закрутку на одном из тюбиков, что я брал с собой, я завернул свернутые трубочкой купюры в полиэтилен и впихнул внутрь, так, чтобы вокруг закладки осталось место. Важно было, чтобы вокруг купюр оставался слой пасты — это создавало иллюзию мягкости при нажатии. Затем я тюбик аккуратно свернул обратно. Получилось вполне прилично, и при первом взгляде, да и при нажатии тюбик выглядел как с фабрики. Часть мелких купюр я оставил себе, чтобы не выглядеть совсем уж подозрительно. Отберут и ладно, не велика потеря.

В чепок я всё же наведался, и пряники с лимонадом «Буратино» всё же купил. Кушать хотелось зверски. Пищевой аттестат нам уже выдали на руки, и кормить в столовой больше не собирались, а полученное сухпай в дорогу, мы сожрали ещё утром.

Время до построения мы с парнями из моей роты, которые тоже были в моей команде, мы провели… в Ленинской комнате. Это место подсказал нам Лобанов, когда мы приперлись к нему с просьбой, пустить нас переконтаваться в каптерке. Туда нас понятное дело не пустили, да и не отдохнуть там было. В день отправки в полку царил «контролируемый хаос». Все куда-то бежали, что-то сдавали или получали. Суета стояла вокруг, и в каптерке тоже было постоянное движение.

— Валите в Ленинскую комнату. — Посоветовал нам новоиспеченный «замок». — Тетрадки с конспектами на стол положите, дневального цинканёте, чтобы предупредил если кто пойдет, и отдыхайте сколько влезет. Туда сегодня и не сунется никто, наверное.

Наряд по казарме был наш, из тех самых «отличников», которых всех поголовно оставили в учебке в качестве инструкторов. В этот суетный день им пришлось заступить на дежурство, так как рота в полном составе покидала учебный полк. Парни были свои, и с ними мы договорились быстро. Так мы и сидели почти в тишине и покое, делая вид, что как сознательные комсомольцы, изучаем тезисы очередного съезда партии. Вначале трое, а под вечер уже человек тридцать нас набралось. Спали, болтали, ели купленные в чепке пряники, в общем культурно проводили время.

Без пятнадцати одиннадцать вечера мы приперлись на построение уже с вещями, и только там узнали, что общий сбор команд для отправки был назначен на час ночи, а машины должны были подать вообще в три. Майор перестраховался, собрав нас куда раньше общего построения. Он проверил наличие людей, и велел нам ждать на плацу, после чего опять исчез.

Ещё два часа мы просидели на своих баулах, под светом прожекторов и фонарей освещения, которые густо заливали плац учебного полка. Такие мы были не одни. Уже в двенадцать часов ночи все команды были в сборе, и ждали только своих командиров.

— Становись!

За десять минут до назначенного срока нас построили. Перед каждой командой прапорщики расстелили плащ-палатки, и офицеры без промедления приступили к осмотру. Нас вызывали по трое. Если называли твою фамилию, то ты должен был выйти, высыпать всё содержимое вещевого мешка на брезент, после чего офицер или прапорщик осматривали вещи, проверяли содержимое карманов и внешний вид. Процедура обыска, по-другому это не назвать, длилась больше часа. Больше всего времени занимало обратный сбор вещей, ведь пока место досмотра не освободится, нового бойца не вызывали. Нас торопили, и если до осмотра наши вещмешки были аккуратно и компактно уложены, то сейчас в них всё было запихано как попало, лишь бы влезло.

Мою заначку не нашли, да особо то и не искали. Офицеры и прапорщики в этой грязной работе не усердствовали, из запрещенного изымалось только то, что было на виду. Впрочем, в нашей команде, заранее предупрежденной майором, у всех всё было в порядке, в отличии от нескольких команд стоявших по соседству. Майор был доволен, и даже похвалил меня, за хорошую работу. Он тоже уже вышел с вещями. На спине его болтался рюкзак, а в руках он нес огромный, опечатанный портфель с нашими личными делами, в котором что-то подозрительно позвякивало.

— По машинам!

Нашей команде досталось три Урала. Старшим первой машины майор определил себя, одного из сержантов «трактористов», кто первый под руку попался, назначил во вторую машину, а меня определил главным на третью. В отличии от моих сослуживцев, которым предстояло ехать на жёстких бортовых скамейках в танцованном кузове, я, как старший машины забрался на пассажирское место к водителю грузовика.

В кабине пахло соляркой и табаком. Водитель, старший сержант с обветренной мордой, покосился на меня, хмыкнул и молча подвинул в сторону какую-то железяку, чтобы я мог нормально устроиться. Между сиденьями стоял его термос, лежала мятая пачка «Примы» и тряпичный мешок с инструментом.

— Ты старший? — спросил он без интереса, заводя двигатель.

— Так точно.

— Ну тогда слушай, старший. Проследи, чтобы твои в кузове не блевали и сигаретами тент мне не прожгли. Понял меня?

— Постараюсь, — сказал я.

— Не старайся. Просто если кого начнет полоскать — пусть башку наружу высунет, и курят пусть только у заднего борта. Остальное меня не волнует.

Вот и весь разговор. Нормальный человек. Правда без лишней душевности.

Колонна тронулась рывком, как это всегда бывает с грузовиками. Сначала короткий удар в сцеплении, потом глухой рык мотора, и плац начал медленно отползать назад. За воротами части уже стояли другие машины, и вся эта железная гусеница, набитая людьми и шмотьём, одна за другой вытягивалась в ночь.

На КПП нас выпускали долго. Дежурный проверял бумаги, сверяли номера машин, кто-то бегал с фонарём между кабинами, кто-то орал, чтобы не путались под ногами. Офицеры курили, матерились вполголоса, прапорщики таскали какие-то ведомости. Наконец шлагбаум подняли, и мы выползли на дорогу.

Колонна шла ровно. Впереди, далеко в темноте, иногда мелькала мигалка машины ВАИ. Грузовики катились не быстро, но уверенно. Иногда кто-то впереди притормаживал, и тогда вся колонна разом сжималась, тяжело сопя моторами. Потом снова распускалась, как растянутая пружина.

На трассе было совсем темно. Только фары выхватывали из ночи куски асфальта, дорожные столбы и пыль, которая серебрилась в свете. За обочиной начиналась уже просто ночь — без домов, без людей, без ориентиров. Где-то там дальше был Ташкент, аэродром, самолёты, пересылка, Кабул. Всё это пока существовало только как набор слов, сказанных майором без всякого выражения. Но дорога делала их настоящими с каждой минутой.

Через какое-то время я полез в нагрудный карман, достал начатую пачку сигарет и протянул водителю.

— Будешь?

— Буду, — спокойно сказал он, не отрывая глаз от дороги.

Я тоже закурил. Дым в кабине сразу стал густой, тяжёлый. Некоторое время ехали молча.

— Сколько ещё? — спросил я.

— До аэродрома? Часа два с хвостом. Если никто не обосрётся по дороге.

— В смысле?

Он кивнул вперёд, на колонну.

— В прямом. То машина встанет, то бумажки потеряют, то какой-нибудь организм решит, что ему срочно надо в кусты. Армия, сынок, это когда полторы тысячи человек организованно едут воевать, а задержать всё дело может один долбоёж, у которого днище прорвало.

Я невольно хмыкнул.

— Это я ещё мягко выразился, — добавил водитель.

Пару раз колонна действительно останавливалась. Один раз совсем ненадолго — видно, пропускали что-то на перекрёстке. Второй — уже серьёзнее. Машины одна за другой встали вдоль дороги, моторы не глушили. Спереди забегали фонари, послышались голоса. Водитель тяжело вздохнул, открыл дверь и сплюнул на асфальт.

— Ну вот. Началось.

— Что там?

— Сейчас узнаем.

Я выскочил из кабины. Ночь сразу ударила в лицо холодком и запахом выхлопа. Вдоль колонны уже двигались офицеры. Где-то впереди кто-то орал благим матом, не выбирая выражений.

Оказалось, в одной из машин у кого-то из бойцов случился внезапный приступ мудрости — он решил, что раз долго ехать, можно перед дорогой «для храбрости» из-под полы накатить не понятно каким образом заначенного местного самогона. В одно рыло, целую бутылку. Его развезло мгновенно, и он начал блевать на новенькие берцы товарищам и пытаться слезть на ходу.

Пьяного выволокли из кузова, поставили у обочины и попытались привести в сознание воспитательной беседой и легкими постукиваниями кулаками по морде и корпусу. Не помогло. Тогда ему просто вылили ведро воды на голову, дали проблеваться уже как следует и закинули обратно, предупредив сержанта, старшего машины, что если это тело ещё раз подаст голос, то до аэропорта оно побежит за машиной привязанным к борту, как трофейный козёл.

После этого колонна двинулась дальше.

Я забрался обратно в кабину, и водитель, не спрашивая, протянул мне свой термос.

— Хлебни. Там чай.

— Спасибо.

Чай был тёплый, сладкий и крепкий до горечи. Самое то.

Чем ближе было к Ташкенту, тем заметнее становилась дорога. Пошли фонари, редкие машины, какие-то посты, огороженные площадки, склады, ангары. Ночь уже не была сплошной чёрной массой — в ней появились контуры. Колонна подтянулась, машины пошли плотнее. Все понимали, что скоро приедем.

За очередным поворотом впереди в темноте вспыхнули и поползли в небо огни аэродрома. Их было много — белых, жёлтых, красных. Они висели над землёй целой россыпью, и на их фоне даже небо казалось ниже. Где-то вдали глухо гудели самолёты. Не видно, но слышно — тяжёлым, ровным басом. От этого звука внутри что-то неприятно сжалось. До этого момента всё ещё можно было делать вид, что мы просто куда-то едем. Аэродром этот самообман ломал.

Водитель кивнул вперёд:

— Ну всё, младший сержант. Приехали почти.

Машины свернули к воротам аэродрома и одна за другой начали втягиваться внутрь.