Глава 18

На въезде нас снова тормознули. Вокруг аэродрома было светло как днём. Прожектора били в глаза, по периметру — забор с колючкой, вышки, часовые. Документы проверяли долго, дотошно. Наш майор куда-то бегал с портфелем, орал на кого-то, потом возвращался и молча курил, глядя в сторону.

Наконец шлагбаум подняли, и колонна медленно поползла дальше, уже по территории аэродрома.

Аэродром поражал даже ночью, он, наверное, никогда не спал. Пространство огромное, пустое и одновременно заставленное техникой. Где-то стояли транспортники, серые, приземистые, с распахнутыми люками. Где-то тянулись длинные ряды цистерн, тягачей, прицепов. Самолеты взлетали и садились постоянно, каждые десять-пятнадцать минут. Рёв авиационных двигателей висел над аэродромом постоянным фоном. По бетону бегали люди — техники, офицеры, солдаты, кто с фонарями, кто с какими-то ящиками. Всё двигалось, жило своей жизнью, и на нас никто особого внимания не обращал.

Наши машины остановили на краю площадки.

— Вылезаем! Быстро! С вещами!

— Удачи! — махнул мне рукой водитель и я спрыгнул из кабины. Через мгновение я уже стоял у заднего борта.

— По одному! Не толпимся! Мешки забрали, построились!

Парни спрыгивали молча. Уже не было той суеты, что в учебке. Притихли все, лица напряженные. Впереди неизвестность — Афганистан.

Майор собрал нас, пересчитал, потом кивнул куда-то в сторону.

— Туда. Ждём.

Нас отвели к краю бетонки, где уже стояли такие же команды. Кто-то сидел прямо на вещмешках, кто-то лежал, уткнувшись в них лицом. Некоторые курили, глядя в никуда. Ожидание началось.

Сначала все ещё шевелились, переговаривались. Потом постепенно затихли. Ночь казалось бесконечной. Иногда мимо проезжала техника, иногда где-то запускался двигатель — тяжёлый гул разносился по аэродрому, вибрация чувствовалась даже через бетон.

Я сидел на своём мешке, курил одну за другой и просто смотрел вперёд. На самолёты.

Они стояли недалеко. Огромные, тёмные туши с редкими огнями. У одного был открыт задний люк, и в него что-то грузили. Стоял тягач, работал погрузчик, люди вокруг махали руками, орали команды.

Рядом подсел один из моих сержантов, Алишер. Парень из нашей роты, по национальности узбек.

— Ил — 76 — Он кивнул на самолет и тяжело вздохнул — Огромный какой, я таких никогда и не видел. Не повезло нам, пацанов из предыдущего призыва на гражданских бортах отправляли, там сиденья мягкие, стюардессы были, конфеты, лимонад давали…

Я глянул на него. Пацан ещё, почти ребенок, но на войну летит, спецназовец уже… Лимонад и конфеты у него сейчас в голове, девушки красивые, в униформе стюардессы, про возможную смерть и боль он даже не думает.

— У гражданского самолета, зато тепловых ловушек нет. Он перед ПЗРК вообще беззащитен. Этот тоже, наверное, но всё равно, на «Горбатом» надежнее. — Сказал я — Я как ни будь без лимонада и конфет обойдусь, если от этого моя жизнь зависит.

— Ну да, ну да… — Вздохнул Алишер — Ерёмин говорил, что с этой осени все переброски только ночью будут идти, из-за «Стингеров». Но всё равно, не справедливо…

Я ничего не ответил. Да, нам дохрена чего говорили, и это тоже. Говорили, что недавно за один день из «Стингеров» три вертолета сбили. Говорили, что за захваченный ПЗРК сразу Героя дадут. Именно за американский, китайские и египетские не котируются так высоко, за них только медаль или орден. Но я, хоть и не был историком, зато читал много, у меня было дохрена свободного времени, и историю про захваченный «Стингер» в Афганистане знал. Никому Героя не дадут, представить представят, но не дадут. Захватит его группа спецназа ГРУ по-моему из двадцать второй бригады. Причем захватит не просто притороченным к убитому осколками нурсов ослу или лошади, а в жестоком бою. После обстрела вертолета этими самыми «Стингерами», после десантирования под огнем и встречного боя, четверо против восемнадцати, рискуя жизнью. Парни герои, без всяких вопросов, и всё равно никого не наградят…

Часа через два начали вызывать команды. Не нас. Мы ждали своей очереди дальше. Самолеты грузились и взлетали, а мы сидели ещё как минимум час. Кто-то задремал, завалившись на такого же спящего соседа. Кто-то просто лежал, глядя в небо. Разговоров почти не было. Когда нас наконец подняли, уже начинало светать.

— Команда А-20! Подъём! Готовность!

Майор был уже на месте. Свежий, как будто и не было бессонной ночи. Только глаза всё те же — тяжёлые.

— Строимся! Проверка!

Пересчитались быстро.

— Оправиться! Две минуты вам! Лететь два часа, сортиров внутри нет.

Соврал майор. Туалет в «Горбатом» есть, мы учили его ТТХ. Находится он за кабиной экипажа, в гермокабине. Но я отлично понимаю летчиков, которые туда кого попала не пускали. Если больше сотни рыл за один полет хотя бы просто по-маленькому туда сходят… Короче не будут они превращать своё рабочее место в общественный туалет, и я их не осуждаю, наоборот, одобряю их решение.

— За мной!

Мы подняли мешки и пошли. К самолёту вели колонной. Чем ближе подходили, тем больше он казался. С земли он выглядел просто большим. Вблизи — уже давил. Огромная задняя рампа, открытая пасть, внутри — темнота и металлический холод. Казалось нереальным, что эта махина ещё и летать умеет.

У входа стояли офицеры, проверяли списки. Быстро, без разговоров.

— Фамилия? Проходи. Следующий.

Когда подошла моя очередь, один из них глянул в список, кивнул:

— А-20? Серёгин? Давай.

Я шагнул внутрь. Внутри уже сидели люди. Вдоль бортов — лавки, на полу — закреплённые грузы. Свет тусклый.

— Проходим! Не задерживаемся!

Мы протиснулись дальше, нашли место. Сели. Я поставил мешок между ног. Не очень удобно, каркас сидений алюминиевый, обтянутый брезентом, спинку понятное дело не откинуть. Сидеть так долгое время будет довольно утомительно, особенно с учетом вибрации корпуса и шума двигателей.

Вскоре зашли остальные. В самолете оказалась только наша команда, и несколько прапорщиков и офицеров, которые видимо были для нас просто попутчиками. Дверь не закрывали, ждали. Майор прошёл вдоль борта, посмотрел на нас.

— Сидим тихо. Ремни потом скажут, как застегнуть. Никто не встаёт без команды. Вопросы есть?

Мы ответили невпопад, так как вопрос майора из-за гула уже работающих двигателей расслышали не все. Он кивнул и ушёл к кабине. Через некоторое время начали закрывать рампу. Медленно. С глухим металлическим скрежетом.

Сидевший рядом Алишер тихо сказал:

— Ну вот и всё.

Никто не ответил. Самолёт дрогнул, покатился, никто из экипажа к нам так и не вышел проверить, пристегнулись мы или нет. Просто загорелась световая индикация желтым светом, коротко рыкнул ревун, и всё. Команда «Приготовиться», по которой десант должен занять свои места и проверить снаряжение. Мы и так сидели, а вот пристегнуться не получилось бы, даже если бы нам приказали, на половине сидений ремней попросту не оказалось, в том числе на моём. Я сидел, держась за раму сидения, и смотрел в пол. Никаких мыслей не было. Вообще. Надоело думать и прокручивать разные варианты. Будь что будет…

Самолёт набрал скорость, нас вдавило в сиденья, и мы оторвались от взлетной полосы.

Сразу стало понятно — это не гражданская машина. Никакой мягкости, никакого «плавно набираем высоту». Жёсткий толчок, рев двигателей, и железо вокруг начинает жить своей жизнью. Гул такой, что через минуту уши закладывает, а разговаривать можно только, наклонившись к уху собеседника, и то, придется, наверное, орать.

Мы сидели в бушлатах, в кепках, зимние шапки мы везли в вещмешках, так как в Чирчике и Ташкенте было довольно тепло перед отлетом, но сейчас я об этом пожалел. В самолете сразу стало очень холодно. Сквозняк гулял по отсеку. Железо быстро остыло, и сидеть на этих лавках стало неприятно уже через несколько минут.

Я поправил мешок между ног, втянул голову в плечи, поднял воротник, застегнулся до подбородка. Руки сами собой ушли в рукава поглубже. Алишер рядом сначала держался бодро, но быстро сдулся. Сидел, кутаясь в бушлат, втянув шею, как воробей зимой.

Первые минут десять почти все сидели одинаково — вцепившись в сиденья. Потом, когда стало ясно, что не падаем, начали понемногу шевелиться. Кто-то попытался устроиться поудобнее, кто-то прикрыл глаза. Пара человек почти сразу уснула — организм своё берёт.

Холод чувствовался всё сильнее. Не мороз, но такой противный, сырой. От него не трясёт, а просто медленно выстуживает. Ноги начали неметь, спина затекла. Металл под задницей будто тянул тепло из тела. Я попытался поменять положение — толку ноль. И так, и так фигово, устроится поудобнее не получилось.

Время тянулось непонятно как. Без окон вообще не ясно — летим пять минут или уже час. Только гул, тусклый свет и лица вокруг.

Лица кстати у всех стали одинаковые. Серые, усталые, без выражения. Никто уже не казался ни крутым, ни уверенным. Просто замерзшие молодые пацаны в бушлатах, которых везут туда, куда командование приказало.

Один раз из кабины вышел борттехник. В расстёгнутом полушубке, в шапке ушанке, на ногах унты. Чувак явно подготовился к полету и знал, чего от него ждать, в отличии от нас. Он быстро прошёл вдоль борта, окинул нас взглядом, как груз. Без эмоций. Убедился, что никто не скачет, не курит и не мешает — и ушёл обратно.

В какой-то момент и меня потянуло в сон. Короткими провалами. Голова клюёт, очнулся, снова клюёт. Холод не давал нормально отключиться. Время для меня вообще остановилось. Сколько я таких «вспышек» поймал, я не считал, но много…

В очередной раз очнулся я от того, что самолёт начал менять режим. Сначала звук двигателей изменился. Потом лёгкий крен. Потом ещё. Уже не набор высоты — другое движение.

Алишер посмотрел на меня и прокричал, наклонившись к моему лицу:

— Уже садимся?

Я пожал плечами. Откуда я знаю?

Минут через десять стало понятно — снижаемся. Самолёт пошёл вниз. Не мягко, как на гражданке, а заметно резче. Сначала заложил крен, потом выровнялся, потом снова повернул.

Уши заложило. Несколько человек начали продуваться. Кто-то ругнулся. Голоса было не слышно, но русский мат, это, наверное, единственное, что каждый из нас мог прочитать просто по губам.

Холод никуда не делся. Наоборот, казалось, что его стало больше. Воздух стал суше, резче.

Самолёт ещё раз резко довернул. Потом пошёл вниз круче. Пол как будто чуть ушёл вперёд. Мы все вцепились в лавки. Тряхнуло. Уже ощутимо.

В задней части салона кто-то блеванул. Запах быстро пошёл по отсеку, но никто даже не обернулся толком. Я упёрся ногами в пол и ждал. По вибрации чувствовалось — низко уже. Воздух у земли всегда другой.

Потом был удар. Сначала визг, потом тяжёлый толчок. Нас качнуло вперёд, кто-то стукнулся головой о борт. Самолёт побежал по полосе, дрожа всем корпусом. Двигатели загудели уже иначе — торможение. Когда остановились, я вздохнул с облегчением. Ну его нафиг, такие аттракционы с американскими горками…

Рампу открывали медленно. С уже знакомым металлическим скрежетом. В щель сразу пошёл свет. И воздух. Холодный. Сухой, колючий.

— На выход! Быстро! — заорали снаружи.

Мы поднялись. Ноги ватные, спина ломит. Я подхватил мешок и пошёл к выходу.

Из Ташкента мы улетали в темноте, а тут уже утро. Солнце снаружи, после тусклого света грузового отсека ила, показалось необычайно ярким. Оно прям в глаза мне ударило светом. И холодом. Небо голубое, безоблачное. Вокруг — бетон, техника, люди. И горы вдали. Серые, голые. Я сошёл по рампе, спрыгнул на бетон и тут же чуть не задохнулся от ледяного порыва ветра. Аж сквозь бушлат пробило.

Кабул. Аэродром Хаджа-Раваш. Не такой каким его описывали наши инструкторы. Никакой жары, буквально сбивающей с ног, ни какого раскаленного от солнца бетона, над которым колышется тепловое марево. Просто холодный воздушный порт, пыль, и пронизывающий до костей ветер. Вот и всё, мы за границей Советского Союза, но никакого паспортного контроля, досмотра багажа и виз конечно тут не было.

Алишер спрыгнул рядом, огляделся и тихо сказал:

— Холодно…

— А чего ты хотел, зима, она и в Африке зима, — ответил я.

— Зима разная бывает, — покачал головой Алишер — В моем родном Термезе никогда так холодно не бывает.

— Повезло… — Вздохнул я, и мне чего-то очень сильно захотелось в Термез — А у нас зимой до минус сорока бывает.

Договорить нам не дали, поступила новая команда и нас быстро отогнали в сторону, построили. Майор уже стоял там. Собранный, злой.

— Команда А-20! Вещи при себе! Не расходится! Сейчас подойдет транспорт, грузимся и убываем! Сержанты, следите за людьми.

Ждали недолго. Минут через пять к нам подкатили тентованные «КамАЗы». Пыльные, побитые, на бортах — царапины. Почти все без запасных колес. Встали на бетонке рядом с нами, не глуша моторы.

— По машинам! Быстро!

Я полез в кузов вместе со всеми. Внутри тесно, доски холодные, тент продувается. Расселись вплотную, плечо к плечу. Я устроился у борта, чтобы видеть, что творится вокруг.

Только нихрена я не увидел, мы ехали буквально пять минут, и даже за территорию аэропорта не выехали…

Пересыльным пунктом оказался огромный пустырь, огороженный колючей проволокой, который вплотную прилегал к аэродрому. Он был заставлен бесконечными рядами огромных палаток УСБ-56 и модулей, покрытых густым слоем мелкой пыли.

— Выгружаемся! Сложить вещмешки в одну кучу, строиться по списку!

На центральной площадке пересылки, пыльном пустыре, который почему-то офицеры называли плацем, простояли мы на холоде час или два. Кроме нашей команды тут было ещё человек пятьсот, разномастно одетых солдат. Офицеры пересылки принимали пакеты документов у сопровождающих из Союза. В это время вдоль строя ходили «старики» из обслуги пересылки, внимательно к нам присматриваясь. Я сразу понял для чего, смотрели они не на нас, а на нашу форму и вещи, очевидно выбирая жертву, у которой можно что-то «подрезать». То, что мы спецназовцы, о чем офицеры принимавшие документы говорили громко и не стесняясь никого вокруг, их никак не впечатлило. Духи и духи, и пофиг на ВУС.

Когда приемка документов закончилась, вышел офицер в звании капитана и начал выкрикивать фамилии. Нужно было выбежать из строя, крикнуть «Я!» и перейти в другую группу.

Нас, выпускников Чирчикской учебки не разделяли, а вот остальных страдальцев, мёрзнувших с нами на плацу, поделили по группам. Связисты отдельно, водители отдельно, и так далее, по воинским специальностям. Потом нас уже погруппно повели на санобработку.

Все личные вещи и форма сдавались в дезкамеру, а нас самих погнали в баню, если это можно так назвать. Представляла она собой холодный душ в брезентовом ангаре. Задача — не столько помыть, сколько дезинфицировать. Быстро сполоснувшись холодной водой, как какие-то моржи, мы синие и стучащие зубами от холода, поспешили одеться. Вот в раздевалки нас и ждал сюрприз от местных «стариков»….

— Да охренеть! — Возмущался Алишер, вертя в руках потрепанную пилотку, вместо новенькой кепки. — Что за нах⁈

— Суки! — Поддержал его боец, который одевался рядом, и держащий в руках брезентовый ремень, вместо своего кожаного. — Я сейчас пойду хлебальники вскрывать уродам!

— Вместе пойдем! — прорычал младший сержант осетин из «трактористов», разглядывая поношенные сапоги, вместо своих прыжковых ботинок. — Убью гондонов!

Ещё у двоих новенькие бушлаты были поменяны на старые, порванные, выцветшие и потертые. Теперь нам было понятно, почему местным было глубоко насрать на нашу «крутую» воинскую специальность. Силой отбирать у нас никто ничего не собирался. Форму «заменили», и хрен тут было кому что доказывать.

Офицер, который нас сопровождал, на жалобы «потерпевших» никак не отреагировал. Форма комплектная? Комплектная. И похер что старая, а раз новую пролюбили, то сами виноваты, нефиг булки расслаблять.

Понятно, что искать в этом хаосе пересыльного пункта воров самим, было дело почти безнадежное. Слава богу меня, как и большинство парней из нашей команды, мародёрство местных «стариков» обошло стороной.

После бани замерших ещё больше, и злых как собак, нас повели размещать по палаткам. Офицеры-распределители формировали временные взводы. За каждым взводом закреплялся сержант из постоянного состава пересылки. Нас опять не делили, и доставшийся нам в качестве временного командира старший сержант с издевательской насмешкой в глазах повел нас в жилую зону.

Жилая зона — это ровные ряды огромных палаток к одной из которых нас и привел сержант.

— Ваше стойбище салобоны. Палатка номер семнадцать! Входить по одному!

Внутри в нос сразу ударил тяжелый запах: смесь пыли, пота, солярки, хлорки и грязных портянок. В палатке стояли двухъярусные железные кровати с панцирными сетками, на которых лежали матрасы. Матрасы были тонкими и сбитыми в комки. Постельного белья, как и подушек не было. Посреди палатки стояла закопченная буржуйка, к которой был приделан бак, закрепленный на стойке неподалёку. Очевидно печка топилась соляркой.

— Из палатки выходить только в туалет и покурить, по расположению не шляться, воду пить только из бачков, гадить строго в сортир, не вздумайте ссать за палаткой. Бросайте пока кости, в обед за вами зайду.

Так встретила нас знаменитая Кабульская пересылка.