Глава 8

Утром просыпаюсь от шорохов и шагов. Сначала настораживаюсь, так нетипично – слышать их в моей пустой огромной квартире.

Я купил её лет пять назад. Здесь четыре комнаты и просторная кухня. Возможно, тогда я ещё мечтал о семье и детях, а потом мой бешеный график срубил это под корень. Нет, в планах было. Но не сейчас, а в эфемерном «когда-нибудь».

Тру лицо ладонями, беру телефон с тумбочки. Почти девять. Словно и не спал. Провалился в бездонную чёрную дыру, а сейчас каким-то образом вынырнул из неё такой же усталый и ни черта не отдохнувший.

Кто может ходить за стенкой? Вариант всего один. Наверное, Наташа проснулась, а меня решила не тревожить или, что вероятнее, постеснялась.

И точно, нахожу девочку на кухне, она стоит на табуретке, наливает в чайник воды из фильтра.

– Доброе утро, – бросает через плечо.

– Доброе, – улыбаюсь, – а ты, смотрю, самостоятельная.

– Я уже взрослая и кое-что могу делать сама. Мама научила. Я ей помогаю.

– Молодец, что маме помогаешь и мне тоже. Выспалась, взрослая?

– Да, – кивает и благодарит, когда забираю у неё тяжёлый чайник и помогаю спуститься. – Я вот, бутерброды сделала.

Смотрю на толсто порубленный сыр на кусках чёрного хлеба и улыбаюсь.

– Прекрасно, хозяюшка, уже обо всём позаботилась.

– А вы… а вы знаете, как там мама? – спрашивает неуверенно. – Мы можем её сегодня увидеть?

У меня не было в планах ехать на работу, только если Алёна очнётся, но это маловероятно.

– Мама пока спит, а навещать её можешь хоть каждый день, когда маму переведут в общую палату.

– Так долго, – с досадой тянет Натали и падает на мягкий кухонный диван, ставя локти на стол. Вздыхает.

Я достаю упаковку яиц из холодильника и включаю плиту. Наташа смотрит на меня, но как будто сквозь. И я чувствую, что она где-то далеко, потерялась в мыслях о маме. Чтобы отвлечь её немного, включаю телевизор и запускаю канал с мультиками. Сначала она нехотя смотрит на экран, но постепенно втягивается. Наконец, слышу, как она тихо смеется, когда на экране персонажи начинают куролесить.

– У нас сегодня много дел, – ставлю перед ней тарелку с завтраком. – Надо купить тебе одежду, я не знаю, где ваш с мамой багаж, честно.

– Да, платье грязное, – недовольно вздыхает.

– Завтра придёт тётя, чтобы посидеть с тобой и погулять.

– А вы, дядя доктор, на работе будете?

– Да.

– А как тётю зовут?

Тут я теряюсь, но приходится ответить честно.

– Я пока не знаю. Мне сестра попозже сообщит.

– У вас есть сестра? Здорово. Хотела бы я тоже сестру. Я бы с ней нянчилась, с малышкой.

– Ну, моя давно уже не малышка, – усмехаюсь.

Хотя в детстве я с ней тоже не особо нянчился. Разница у нас с Амалией не такая уж большая.

Из квартиры мы выбираемся уже после полудня. Наташа постоянно крутит головой по сторонам, ей совсем невесело. Дома она вела себя более свободно, сейчас снова закрылась. Я стараюсь задавать ей побольше вопросов и что-то рассказываю, чтобы отвлечь от грустных мыслей.

В детском магазине я теряюсь. Подзываю продавщицу и прошу помочь с выбором.

– Нужно несколько комплектов одежды, багаж потеряли, – поясняю.

Пока ей подбирают одежду, мы идём в соседний отдел. Глаза Наташи загораются, когда она видит полки, заваленные различными игрушками. Она начинает внимательно рассматривать каждую из них. Я предлагаю ей выбрать одну, и, после долгих раздумий, Наташа останавливается на мягкой игрушке – милом зайчонке. Она обнимает его и улыбается, и я понимаю, что это именно то, что ей нужно.

– Я маме подарю, – шепчет она. – Когда мамочка очнётся. Ей нравятся зайчики. Она даже меня зайкой называет. Представляете?

После усиленного шопинга заезжаем в супермаркет, и я наполняю корзинку едой на круглую сумму. Пусть у няни будет всё необходимое для приготовления обеда и ужина. Если чего-то не хватит, оплачу доставку.

Ужинаем мы в кафе, но уже не блинами. Два вечера подряд – не выйдет. Наташа сидит, насупившись, жуёт нагетсы и картошку фри. Тоже не самая здоровая еда.

– А мороженое можно? – с надеждой тянет. – Один шарик шоколадного? – и смотрит на меня с такой надеждой, что отказать ей невозможно.

Вечером Наташа вырубается перед телеком с карандашами в руках, которые я ей тоже купил. Листы а альбоме изрисованы животными и сказочными феями. В очередной раз осознаю, что ничего не знаю о маленьких девочках. Это как другой мир.

А утром, едва приезжает няня, раздаётся звонок, которого я так ждал.

Мне сообщают, что Алёна очнулась.

Я пока ничего не говорю Наташе, пусть спокойно знакомится с Риммой Васильевной. Сам срываюсь в больницу. Лечу, словно ветер, и будто неизвестная сила помогает мне быстрее добраться до работы. Я ловлю зелёную волну на светофорах и доезжаю за рекордно низкое время.

В голове всю дорогу бьётся только одна короткая фраза: «Она очнулась. Она очнулась. Она очнулась».

– Даниэль Максимилианович, – подскакивает Мила, когда захожу на отделение. – Тут к вам…

– Стрелецкая в реанимации ещё? – перебиваю. – Не переводили?

– Нет. Тут пришли…

– Что там? Как показатели? Что-то говорит?

– Я… я не знаю. Показатели в норме. Даниэль Максимилианович, нужно ваше присутствие, – пытается она, но я отмахиваюсь.

– Позже, Мила. Я к пациенту.

К пациентке, – поправляю. – К самой важной для меня сейчас пациентке.

Я чуть ли не вприпрыжку бегу до крыла, где находится реанимация. Врываюсь в палату и замираю.

Смотрю на Алёну и сердце сжимается от боли и надежды. Её лицо бледное, словно потеряло все краски, и я не могу не отметить, как сильно она изменилась. Глаза, когда-то полные жизни, сейчас слегка приоткрыты, взгляд затуманен, на лице растерянность. Будто она не может понять, где оказалась. Вижу, что её сухие губы чуть приоткрыты, словно она пытается что-то сказать, но не может.

Трубка капельницы тянется к её запястью. Оборудование возле кровати тихо жужжит. Алёна выглядит уязвимой. Её кожа – прозрачной, я вижу рисунок вен, проступающий под ней и понимаю, что организму ещё далеко до восстановления после операции. Но главное, что очнулась.

– Алёна. Алёна, ты слышишь меня? Видишь? Ты помнишь меня? – последний вопрос звучит, наверное, глупо.

Как можно забыть то, что было между нами?

Её губы приоткрываются и я, мне хочется верить, что это не игра воображения, что я действительно слышу, едва различимое:

– Дэн…

– Ты в больнице, я тебя сам оперировал. Жизнь твоя вне опасности. Всё будет хорошо.

Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по её прохладной руке.

– Восстанавливайся, мы обязательно поговорим, когда тебе станет лучше.

Кажется, на её лице на секунду мелькает паника. Но, вероятно, мне это только кажется.

Я наклоняюсь ближе и касаюсь тыльной стороной руки её щеки, но Алёна морщится и пытается отстраниться.

– Не надо, – шепчет она умоляюще. – Не надо. Я… я… не надо.

Я отшатываюсь и чуть хмурюсь. Нет, ну я не ожидал, что она кинется мне на шею со словами благодарности, тем более, технически это невозможно, но всё же надеялся на улыбку или на какой-то знак, что она узнала меня и тоже рада видеть.

Хотя в её чертах лица я всё ещё вижу ту же мягкость, ту же доброту, которая когда-то привлекала меня.

Сейчас Алёна кажется потерянной в своих мыслях, возможно, пытаясь вспомнить, что произошло, или думая о Наташе. Я хочу, чтобы она знала, что я здесь, что готов сделать всё, чтобы вернуть ей ту жизнь, которую она заслуживает.

– Дочка, – долетает до меня. – Наташа, где?

– У меня. Наша дочь у меня, Алёна, – говорю и сам не понимаю, как у меня выскакивает это слово.

Наша…

Выходит само по себе.

В глазах Алёны я вижу ещё большую панику и ужас.

Да что же с ней такое?

– Даниэль Максимилианович, – долетает до меня настойчивое от двери. Это Мира прибежала сюда следом за мной. – Простите, ради бога, но там к вам пришли. Пожалуйста, подойдите срочно. Это из полиции.