Глава 10

Через минут десять я выхожу из кабинета, выжатый, как лимон. Отбивать атаку двух служителей закона не так уж просто, но каким-то чудом они соглашаются на паузу в два дня. За это время мне надо сделать всё возможное, чтобы перевести Алёну в обычную палату и дать им доступ к ней.

Я снова иду в реанимацию к Стрелецкой. Она дёргается всем телом при моём появлении, словно стремиться встать на ноги.

– Рано, Алёна. Рано, – мягко кладу ей руку на плечо. – Всё хорошо. Не нервничай. Тебе надо беречь силы и выздоравливать ускоренными темпами, – усмехаюсь я, – чтобы покинуть реанимацию навсегда. Наташа у меня, не переживай, – повторяю твёрдо, – она с няней. Амелия, моя сестра, если помнишь, нашла чудесную женщину. Так что наш ребёнок не один.

Чувствую дурацкий ком в горле, который мешает говорить.

– Она ведь моя, да? – глаза Алёны блестят. – Она моя? Она не может быть не моей, – усмехаюсь, – потому что я им сказал, что она моя. Поэтому… даже если это не так, придётся тебе говорить, что Наташа моя дочь. Иначе её заберут в приют, пока твои родные не приедут.

Но я даже думать не хочу, что Алёна родила Наташу от кого-то другого. По датам всё сходится.

Глаза Стрелецкой широко распахиваются, она в панике, сердцебиение учащается, Алёнка мотает головой. Слабо так, но твёрдо.

– Нет, – хрипло слетает с её губ. – Нет, пожалуйста.

– Всё-всё, она у меня, я Наташку никому не отдам, – мягко нажимаю ей на плечи. – Лежи, Алёна. Мы поговорим. Завтра тебе станет лучше, а послезавтра ещё лучше. Так, глядишь, через две недели заберу тебя к себе. Если, ты, конечно, не возражаешь, чтобы я тебя к себе забрал?

Губы Алёнки дрожат. И снова это слабое.

– Нет.

– Ну вот и отлично, что не возражаешь. Спи, отдыхай.

Под действием импульса я наклоняюсь и целую её тонкие пальчики. Рука Алёны дрожит под моими губами. Она такая холодная, мне хочется обнять её и согреть своим теплом.

Всё вернулось по щелчку. За один миг.

Злость ушла, словно её и не было. Разочарование сгинуло.

Осталось только тепло.

***

Когда через три дня я захожу в палату к Алёне, она лежит на кровати с приподнятым изголовьем и настороженно смотрит на меня.

Действие лекарств уменьшилось, потому что я поменял дозировку. Она теперь больше будет пребывать в сознании и лучше чувствовать реальность. К сожалению, и боль тоже, но от этого никуда не деться.

– Привет, как себя чувствуешь? Мне сказали, женщина из опеки уже приходила, но без конвоя.

– Привет, да… я… я сказала, что доверяю тебе ребёнка.

Алёна опускает взгляд.

– Спасибо. Я, кажется, забыла поблагодарить тебя. Спасибо, что спас меня и спасибо, что заботишься о Наташе.

Мне хочется спросить, почему ты не сообщила мне о ней, когда забеременела. Но Алёна сама заговаривает об этом.

– Я пыталась с тобой связаться, когда узнала, что беременна, но, – вздох, – ты, видимо, меня в блок отправил. Постоянно шёл сброс.

– Я не ставил тебя в блок. В Германии у меня был местный номер, но старый я не отключал. Если бы там были пропущенные от тебя, я бы перезвонил.

Я смутно помню начало той международной практики. Я бы полон амбиций, мне хотелось хапнуть, как можно больше знаний. Операции шли одна за другой. Я брал знаний и опыта по максимуму. И ещё это был способ избежать сжирающих сердце мыслей об Алёне. Ведь она сама перестала мне звонить, идти на контакт, я предлагал ей лететь со мной, но она отказалась. А потом я узнал, что у неё другой. И не кто-то, а бывший парень Нади. Сынок главы района с огромными перспективами и красивым счётом в банке. Мне тогда ей особо предложить было нечего.

– Ты могла бы сообщить через моих родителей или через знакомых.

Алёна покачала головой, быстро вскинула взгляд и опустила.

– Я звонила твоей маме, она меня слушать не стала.

– Серьёзно?

– Да… Она… она очень грубые слова говорила, прости, я не хочу наговаривать на твою маму, но мне тогда показалось, что её отношение ко мне полностью соответствует твоему. Я ещё несколько раз пыталась до тебя достучаться, но потом прекратила. Та дверь была закрыта. К чему лоб расшибать?

Она так странно смотрит на меня, а потом выдаёт.

– Ты ведь тоже там не скучал. Занят был.

– Не скучал? – приподнимаю бровь. – О да, я не скучал. Торчал в операционной по несколько часов. Лекции, практика, адаптация к языку. Одно дело его учить, а другое – работать и использовать в повседневной речи. Скучать точно было некогда.

– Я не об этом, – мотает Алёна головой.

– А о чём?

Взгляд её гаснет, она закрывает глаза и отворачивается.

– Я устала, Даниэль. Прости.

Мне очень хочется получить ответы на кое-какие вопросы прямо сейчас, но разве могу я мучить Алёну, которая только-только покинула реанимацию?

Её кожа по-прежнему бледная, а волосы тусклые, под глазами тени. Ей отдыхать больше надо, а не в прошлом копаться.

– Завтра приду, посмотрю твои швы. Я буду на утреннем обходе. Вечером попрошу няню привести Наташу. Она очень хочет тебя увидеть.

– А ты не знаешь, где мои вещи? Там телефон должен был быть.

– Я попрошу медсестру поискать. Она зайдёт, спросит, как твоя сумка выглядела. Кажется, у тебя из документов при себе был только паспорт. И то потому что в кармане лежал. Если у нас вещей нет, то они в полиции. А телефон я могу тебе новый привезти, номер новый оформлю.

– Спасибо, было бы хорошо.

– Если что-то ещё надо, скажи мне.

– Нет, больше ничего не надо. Спасибо, Дэн, – она делает усталый вздох, но искренне добавляет: – Я рада, что попала в твои руки.

– Я тоже рад, что ты в них попала, – киваю.

Когда вечером сообщаю Наташе, что завтра мы едем к маме, она прыгает чуть ли не до потолка.

– Ура! Ура! К маме!

А потом, раскинув руки, носится по квартире, словно супер-джет, вызывая смех у меня и собирающейся домой няни.

– Наташа просто чудо, – улыбается Римма Васильевна, когда я помогаю накинуть ей куртку. – Очень смышлёная, с правильной речью. Я такую у детей нечасто встречала. Видно, что ей много читали. Она и сама довольно быстро это делает. Это надо развивать.

На следующий день Наташа всю дорогу до больницы подпрыгивает от нетерпения, чем ближе к Алёне, тем быстрее её шаги. Я не могу не улыбнуться, глядя на неё – волосы, собранные в два хвостика, весело покачиваются при ходьбе. Ещё веселее то, что эти хвостики каким-то образом лично я соорудил ей на голове. С косами у меня конкретная беда, даже пытаться не стал.

– Мамочка! – восклицает она, толкая дверь, и вбегает в палату.