Глава 11

Алёна

Я медленно открываю глаза, и яркий свет больничной палаты ослепляет и дезориентирует. Стены словно плывут, комната то уже, то шире, а белый навесной потолок словно стремится упасть на меня.

Что-то тихо и мерно цыкает. А… это приборы, то есть не приборы, а аппараты. Вернее, один.

Сердце колотится, пока я пытаюсь вспомнить, что произошло и как я здесь оказалась. Хочу поднять руку, но не могу, она словно одеревенела. И сгиб локтя болит. Опускаю взгляд на него, замечаю катетер. Паника накатывает новой волной, а в голове бурлят воспоминания.

Внезапно перед глазами возникает картина: автобус, полный людей, серое скоростное кольцо, пелена дождя. Я вспоминаю, как моя маленькая дочка, с улыбкой на лице, держит меня руку, пока мы едем. Мы играем в слова, и она возмущается, что ей снова выпало называть слово на букву «а».

– Ох, Наташа, – говорю я, – в словаре больше всего слов на букву «а». Просто подумай немного.

А потом бум… И автобус во что-то врезается.

Резкий звук тормозов, скрежет металла, крики людей, я падаю на дочь, пытаясь заслонить её собой от опасности.

Боль. Очень сильная боль. Привкус крови во рту. А потом темнота.

И всё. Провал.

Виски выламывает, события последующих дней сыплются на меня, как из рога изобилия. В смысле – событий немного, но я резко вспоминаю всё.

А также то, что каждый раз после пробуждения мне приходится заново выстраивать цепочку событий, которые привели меня на больничную койку.

Эта кратковременная, но регулярная амнезия меня пугает. Надо сказать об этом Даниэлю, я как-то упустила этот момент, он, наверное, должен знать, что есть такая проблема. Впрочем, Динаров сам упоминал, что у меня сильное сотрясение. А что если это на всю жизнь? Я как-то смотрела фильм, где героине семья каждое утро ставила видеофайл с краткими описаниями событий в её жизни, так как ежедневно она просыпалась без малейшего понятия, кто она такая, кто люди, которые её окружают.

Я так точно не хочу.

А чего я хочу?

Я очень хочу встать.

Забрать Наташу.

И убраться из Питера куда подальше.

Здесь становится опасно.

Я не следила за жизнью Даниэля, хотя очень хотелось, но просто не позволяла себе этого. Я до сих пор и люблю его, и ненавижу. Эти чувства переплетаются, как ветви тернового куста, и я не знаю, как с ними справиться. Я хочу забыть, но Даниэль продолжает жить в моём сердце, как нежный, но болезненный шрам.

Конец, так конец.

Он сам порвал со мной. Не захотел ждать. А я бы поехала к нему, конечно, поехала. Закончила бы последний курс и поехала.

Но год оказался для Динарова слишком большим сроком.

Усмехаюсь про себя.

Какой год? Пара месяцев! И он уже нашёл себе другую. И даже слушать не захотел о моём положении.

Господи, как всё сложно. Так сложно, что начинает болеть голова.

Спасибо ему за спасение, за операцию спасибо. И за то, что Наташу приютил, позаботился, но я поправлюсь и уеду.

Далеко-далеко уеду.

Где меня и Наташу никто не найдёт!

Дверь в палату тихонько приоткрывается, я поворачиваю голову, думая, что этот Динаров с Наташей пришёл, но нет… это не они.

Это ещё один человек из моего прошлого.

Сердце выстукивает ча-ча-ча. Надя Разумовская смотрит на меня свысока и с каким-то вызовом.

– Здравствуй, Алёна.

– Здравствуй, Надя.

– Как ты? – спрашивает, подходя ближе, в её голосе слышится холод.

Я пытаюсь упереться ладонями в кровать и подтянуться повыше, но боль в животе заставляет меня снова откинуться на подушки. Надя замечает это, но её взгляд не становится мягче. Ни капли сострадания. Хотя мне оно и не требуется.

– Почти в порядке, – говорю, хотя сама понимаю, что это далеко не так. – А зачем спрашиваешь? Вопрос ради вопроса?

– Ну как ты разговариваешь со старыми подругами, Алёна. Ты же никогда не была грубой, что с тобой случилось?

– Повзрослела.

Она садится на край моей койки, но между нами словно витает напряжение. Я чувствую, как она изучает меня.

– Уже успела повиснуть у Динарова на шее? По старой памяти?

Я усмехаюсь, потому что её слова действительно звучат нелепо.

– Повиснуть на шее? Надь, ты сама, что ли, не видишь, что я даже встать пока не могу? Какой уж там повиснуть.

– Ой, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Тут слезу пустила, там на жалость надавила, тут сказанула, что ребёнок от него, а он и поплыл.

Мне неприятно, что Надя своими словами трогает Натали. Я за дочку любому глотку перегрызу. Хотя сейчас не в состоянии это сделать, но это же временно.

Поэтому оставляю её комментарий без ответа.

Пока без ответа.

Вместо этого фыркаю.

– Даниэль не из тех, кто плывёт.

– Вот именно! Не из тех! Так что советую даже не рассчитывать на что-то большее. Думай о нём, как о своём лечащем враче.

Я поднимаю брови, не веря своим ушам.

– Слушай, мы сами разберёмся, на что нам рассчитывать. И уж я точно сама решу, как о нём думать.

Надя наклоняется, сверкая наглым взглядом, а я удивляюсь, откуда в ней столько ненависти ко мне. Мы ведь были подругами и довольно близкими. Но когда уехал Даниэль, вместе с парнем я потеряла и подругу. Надя отдалилась от меня, смотрела свысока, когда я обнаружила, что беременна, посоветовала сделать аборт. А потом выскочила за какого-то столичного при деньгах и укатила из нашей провинции в Москву.

Опускаю взгляд на её руки. Кольца там есть, но обручального не наблюдаю. Развелась, выходит?

– А что ты тут делаешь? – вырывается у меня.

Потому что я даже не очень успела удивиться, когда она возникла на пороге моей палаты, а теперь осознаю, что она как-то связана с Динаровым, раз сразу закрутила разговор вокруг Дэна.